Muse

— Какого хера, Забини? Глаза бегают туда-сюда. От рисунка к рисунку. Со стены на стол и обратно. В страхе. В непонимании. В полнейшей растерянности и отсутствии рационального объяснения у себя в голове. Это… ненормально. Это, черт возьми, ненормально. Это ненормально. Она повторяет это у себя в голове, но не может сосредоточиться, потому что Блейз буквально вырвал легкие из груди и бросил их на пол, чтобы она задыхалась. В который, блять, раз она задыхалась. До синего цвета кожи. До конвульсий. До остановки сердца и отключения мозга. В мгновение. Щелк. И она мертва. — Я бы, конечно, предпочел, чтобы Драко сам тебе все рассказал, — неуверенно потирая шею сзади, начал Забини, проходя вглубь комнаты и оборачиваясь к Гермионе со своим невинно-виноватым выражением лица, — но раз у вас все идет настолько наперекосяк… — Ты можешь просто сказать, что это, черт возьми, такое? — она резко прерывает его, настолько, что Блейз мгновенно поднимает на нее взгляд и поджимает губы. А он не знает, как правильно объяснить. Как сказать девушке перед собой, что она уже долгие годы — единственная причина, по которой его лучший друг, да-да, Драко Малфой, не вскрыл себе вены в ванной или не наглотался таблеток, или не спрыгнул с Астрономической башни, или не вздернулся на люстре, или не еще миллион способов покончить с собой. Что она уже долгие годы — единственная причина, по которой он справляется только алкоголем и сигаретами. В свои-то пятнадцать лет. Как сказать Гермионе Грейнджер, что человек, который, как она считает, ненавидит её всеми фибрами души, на самом деле играет на публику, чтобы не дать себе подойти слишком близко; чтобы не дать себе коснуться запретного плода; чтобы не дать себе совершить ошибку, за которую его не погладят по головке, даже видя, как он счастлив был бы, разреши он себе взять её за руку крепко-крепко и прижать к себе сильно-сильно, так, что до хруста её ребер. Он не знает, как правильно объяснить. Что его лучший друг не может дышать без девчонки, что крови не той. — Забини? — Это сложно объяснить, Грейнджер, просто… — Блейз, это был твой самый. тупой… — дверь с жалобным скрипом открывается под аккомпанемент голоса юноши, и он застывает на месте, натыкаясь взглядом на стоящую посреди его комнаты Гермиону, что смотрит, как загнанный в угол зайчонок, что перед хищником дрожит. А он и есть хищник, что сейчас оторвет голову маленькому зверьку. Острейшими зубами вонзится в глотку и позволит горячей крови залить рот. Напьется до отвала и распотрошит уже мертвое, остывающее тельце, что безвольной тряпкой обвисло в его пасти. Сердце пропускает удар. Потому что блять. Её не должно быть тут. Никогда. Вообще. В принципе. Она не должна знать. Никогда не должна была узнать. Это его тайна. Его отдушина. Она не должна знать. Какого хера она знает? Зачем он привел её? Она ведь не должна быть частью его жизни, являясь частью его жизни. Она не должна быть в реальности, лишь в его голове. И на бумаге. Она не должна знать. — Блять, Забини… — голос обреченный и усталый, такой смирившийся, что самому противно слушать. И взгляд не может отвести от нее, что с испугом смотрит на него и пытается найти логику в вещах, не поддающихся логике. Даже Драко не смог бы объяснить ей все это, потому что сам не до конца себя понимает. — Больной ублюдок, — с её губ срывается, и она выскакивает из комнаты, его огибая. Не касаясь. Вообще. Словно пытаясь отстраниться на тысячу миллионов миль. Дальше. От него. Навсегда. Чтоб не видеть не слышать не чувствовать. Чтоб забыть. Идти, почти бежать. Тяжело дышать. Почти ничего не видеть перед собой. Чточточто. Что это было? Какого черта это было? Что это значит? Что. Это. Блять. Значит? Она не понимает. И какой-то частью осознает, что не хочет понимать, потому что это снова порвет к чертям весь шаблон. Разорвет на куски её представления о реальности. Выбьет её из четко выстроенной галактики, где все правильно. Она устала от этого. От этой «неправильности». Казалось, за последние днинеделимесяцы все настолько покатилось в гребаный ад, что она уже перестала понимать, в каком мире живет. Сон это или все-таки дьявольская реальность, что на лоскуты её режет? Она цеплялась за эту ненависть. Цеплялась всеми силами, только чтобы хоть что-то осталось, как раньше. Чтобы хоть что-то говорило о том, что это реальность. Чтобы хоть что-то было таким чертовски правильным, ведь она просто не может. Не может жить в этом долбаном хаосе, что образовался вокруг нее. Не может жить, когда черная дыра засасывает. Она просто… …чувствует, как кто-то берет за запястье и тянет на себя. А она дрожит, словно в воздухе -30 по Цельсию. Поворот, и носом в мягкую ткань вязаной жилетки с эмблемой её факультета. Вдох-выдох. И запах дорогого виски. Она не поднимает глаз. Не может. Просто не может сейчас посмотреть на него. Но и сделать шаг назад не в состоянии. Она стоит, и паника окутывает её мягким одеялом. А он держит крепко, как будто боясь, что она испарится, стоит ему отпустить. — Я должен объяснить, — громким шепотом в никуда. Она почти не слышит. Она даже не осознает, где они сейчас, но, видимо, где-то наедине, раз он держит ее. А руки его холодные, как лед. Она замечает невольно, не желая акцентировать внимание вообще на чем-либо, с ним связанным. Но делает это по тупой привычке, что в мгновение ока выработалась и под кожу въелась. — Нет, не должен, — голос её слаб, и она не знает, зачем вообще отвечает ему. — Я не хочу знать. Малфой, я не хочу знать. Не хочу. — Тише, — успокаивает, слыша, как она еле сдерживает панику, что наружу из груди рвется. — Тише. Позволяет второй рукой прижать её голову к своей груди и держать, пока она инстинктивно пытается отстраниться. Он знает, что сейчас ей не нужно быть одной. Если честно, обрушься на него что-то подобное, он подсознательно не захотел бы быть один, даже убеждая людей в округе, что одиночество — то, что ему нужно в ту самую минуту. Они оба не любят просить о помощи. Это их главное сходство и то, за что хочется убить. Ведь столько проблем из-за этой глупой черты. Чертово упрямство, что токсинами впитывается в мозг. Что смертельной инъекцией в легкие. Не будь они столь упрямы, все могло сложиться по-другому. И не было бы столько непонимания и недосказанности. А она уже не дергается и позволяет прижимать себя к его груди. И слышит его сердцебиение, такое спокойное. И громкое. Горячее, живое сердце Драко Малфоя бьется, и она это слышит. И не верит, потому что ей казалось, что в его груди все уже давно мертво. — Где мы? — В каком-то пустом классе. И снова они молчат. Он ждет её позволения рассказать, объяснить, развеять все иллюзии на свой счет. А она боится ему это разрешить. — Почему у тебя так много моих рисунков? — Потому что так я выживаю каждый день. Она отстраняется и поднимает на него ничего не понимающий взгляд. Теперь осознает, что они действительно в каком-то кабинете, пустом и никому не нужном. А глаза его цвета осеннего хмурого неба. И смотрят на нее печальным взглядом. В стекле сетчатки можно увидеть ребенка, что был с ней на протяжении такого недолгого времени. И хочется крикнуть: «Пожалуйста, не исчезай.» Но он уже призрак. — Я не понимаю. — Я рисую, когда мне плохо. Или больно. Или обидно. Или я злюсь. Они стоят, не шевелясь. Он все еще держит её за запястье и смотрит в карие глаза. Они так близко, что он может пересчитать все веснушки на этом вздернутом маленьком носике девочки, что не той крови для всех. — А ты — единственное, что я могу рисовать. Ты — моя единственная муза. И я хочу обладать тобой. Но этого он не скажет, потому что… потому что не скажет. Потому что если скажет, то все решится. Он совершит самую главную ошибку, которую ему не нужно допускать, иначе все полетит к дьяволу. Лучше бы Забини сейчас был тут и остановил его, потому что демоны в его груди поднимают свои головы и шепчут на ухо, что стоит сделать. Здравый смысл кричит, что нужно держаться, ведь он не для этого так долго боролся. Но перед искушением так сложно устоять. Не так ли? — Зачем надо было так изводить меня? Это же… — Нечестно? Лицемерно? Двулично? Было бы хуже, если бы я все сказал сразу. Было бы намного хуже, потому что мне нельзя поддаваться этому. Я не могу, Грейнджер. Тебе же будет хуже. — Ты же знаешь, что «долго и счастливо» совсем не для меня. — Это не значит, что я должен отравлять тебе жизнь, Гермиона. Ты ведь не знаешь всего. И не узнаешь. Лучше просто оставить все, как было. Так привычнее. И удобнее. И проще. И правильнее. — Я так долго ненавидела тебя за то, что ты сделал. Я так долго презирала тебя и хотела твоей смерти, а потом выясняется, что ты одержим мной? — Не одержим. Не стоит преувеличивать. Она просто его вдохновение. То, что помогает ему окончательно не сойти с ума. Но к чему нельзя приближаться слишком близко, ведь горит адским пламенем, и он обожжется, сгорит, оставив после себя лишь обугленный труп. — Малфой, это такой бред! Это… это такой… Малфой, я ни хера не понимаю! — Все хорошо. Скоро все уляжется в голове, и ты расставишь все по местам. — Нет, Малфой, ты не понимаешь! Я, блин, ничего вообще не понимаю! Это… все не должно быть так. Все должно быть по-другому. Это ведь нереально. Это сон. Скажи, что это сон. Все не может быть так. Блин. Малфой, скажи мне это! Впрочем, сейчас он именно это и делает. Сгорает заживо в ней, потому что резким импульсивным порывом целует её. Мягко, нежно, не так, как на башне в пьяном угаре. А как если бы она была хрупким цветком, который он боится погубить. Её мягкие губы отдают вишней, и он боится усилить напор, потому что оттолкнет, а он хочет продлить мгновение. И вдруг чувствует пальцами, что на её щеках, влагу. Она застыла, не отвечает, но плачет. А губы дрожат, словно она в сомнениях. В таких сильных, что на две части рвут. Какого черта она плачет? — Малфой, — вдруг шепчет ему в губы. — Да? — Не оставляй меня. В её голове такой шквал эмоций, что она не выдерживает. Она плачет, рыдает, трясется всем телом в его объятиях и прижимается сильно-сильно, оставляя на жилетке темные пятна слез. Все слишком быстро и слишком не так, как должно быть. Она не готова так кардинально и так в одночасье менять свою жизнь. Она не готова последовать за Драко Малфоем в самые темные уголки ада. Она не готова быть членом Отряда Дамблдора и сражаться против Волан-де-Морта, на стороне которого будет, она уверена, сражаться Драко, ведь его отец настоит на этом. Ей всего пятнадцать. Она не готова ко всей это херне. Она просто хочет жить, как нормальный подросток. Школа, посиделки с друзьями, много домашки, ночные вылазки к озеру. Первая любовь и первое разбитое сердце. Она хочет банальности, но стабильности. Банальности, но предсказуемости. Ей вовсе не нужны эти чертовы приключения, в водоворот которых она попала совершенно случайно. И Малфой. Этот чертов Малфой, что закручивает её жизнь волчком. — Я не оставлю тебя. Его голос куда-то в шею, и она прижимается ещесильнее. Хотя казалось, что сильнее уже некуда. Ей нужен сейчас кто-то, кто может просто побыть рядом. Если это Драко — так тому и быть. Просто пусть не оставляет её хотя бы пять минут, пока в голове все вертится в невообразимом урагане, что с ног сбивает.