Возрождение

      Тем временем Асия, убедившись, что Габриель ушёл, вошла в его комнату и остановилась, вновь услышав шорох. Когда она обернулась, то, к её удивлению, ничего не увидела. В соседнем углу комнаты послышался скрежет, Асия повернулась, и в этот момент с громким «кар» взмыла ворона и полетела в сторону портрета, цапнув в полёте женщину за шрам на плече, отчего та упала с криком на колени.       Подлетев к картине, ворона увеличилась в размерах, клюв уменьшился, оперенье опало — ворона превратилась в человека. По её щелку опавшие и чёрные, как мгла, перья взлетели и покрыли её тело, став в чёрной юбкой в пол и белой рубахой, всё было в бардовых пятнах. Ало-красные волосы спускались до талии, женщина выглядела молодо и статно. Чёрные глаза отражали пустоту. Асия опешила и не могла поверить своим глазам.       — Ты должна быть мертва, — она завертела головой. — Мёртвые не воскресают, — голос её дрожал, в горел встал комок, а в глазах потемнело.       — Ты так и не поумнела, осталась глупым ребёнком. Я никогда и не умирала. Я всегда была рядом, даже в тот день. Помнишь ворону, которая оставила тебе шрам? Внезапный пожар в квартире с маленьким Габриелем в твоё отсутствие? Я всегда была частью твоей жизни.       Асия потеряла дар речи, она не могла представить, что такое возможно. А может и городские байки были вовсе не вымыслом?       — Это не ты ли тот таинственный Мёрдербаум?       — Ты о дурацком псевдониме? Правда, игра слов мне понравилась. Я действительно построила целое дерево из трупов в самом центре города, а из самых особенных сделала украшения, — игриво пела Кларисса.       Она перевела взгляд на портрет.       — Ах, да. Алан был забавным художником, но убить его было наслаждением. Ты только посмотри на этот портрет, она тут ужасна! Хотя и при жизни она красотой не блистала, — она махнула правой рукой и оставила глубокие порезы на полотне своими длинными ногтями.       — Кларисса! Пожалуйста, прекрати! Ты ведь не могла всего этого совершить!       — Ты слишком наивная. Ты знала что имя Ягве запретное? Я предполагала, теперь вот летаю и младенцев поедаю, — Кларисса приложила правую ладонь к виску и скривила лицо.       — Это были лишь наши детские игры. Тебе нравился образ Лилит, ты себя ей называла. Рената была искусителем.       — А ты была Евой, и, напомню, у тебя должна была быть двойня, то выжил и родился только младший. Старшего я забрала себе из зависти.       — Странные у нас игры были. Но это всего лишь детские фантазии из сказок, которые нам рассказывали.       — Ты так и не поняла, что это не сказка? По крайней мере не так, как мы в детстве думали. Игру придумала я, а не Рената, я лишь её убедила.       — Всё равно не могу поверить, что ты стоишь передо мной. Допустим, если ты жива, то зачем появилась именно сейчас и почему скрывалась так долго, имитировав смерть?       — Ты прекрасно знаешь, что играя в смерть можно отвести от себя взгляды. А сейчас просто удобное время, чтобы убить тебя. Средняя сестра — единственная выжившая в семье, чудесно звучит. Но меня слишком раздирает любопытство, что ты с новой информацией будешь делать, как будешь справляться со своим будущим, — она подошла к окну и открыла его. — Дождь почти заканчивается, не так тяжело будет летать. Что ж, до скорой встречи. Не думаю, что ты будешь ей рада.       Голова у Асии болела. Когда Асия пришла в себя, она аккуратно сняла потрет со стены. За ним показался сейф, но первым делом она отделила раму от картины и достала паспорт на имя Амелии Кейль, затем открыла сейф. Там были только ключ, снимки с клейнодами и печать с ихтисом, Асия взяла только ключ. Закрыв сейф и повесив портрет средней сестры на место, женщина взяла сухой плащ из своего шкафа и завесила им картину. Переодевшись в обычную, не выделяющуюся одежду и взяв на всякий случай зонт, Асия отправилась на другой конец города. Габриель и Диана уже успели покинуть квартал с приютом. Они шли молча и не знали, что говорить друг другу.       — Знаешь, — прервала тишину Диана, — я всю дорогу думала, почему Аркадий так себя бесцеремонно вёл.       — Просто эгоистичный грубиян, который прикрывается любовью к детям.       — Да подожди ты. Скорее всего, причина немного в другом: он всю жизнь провёл без семьи, в детском доме, Наталья и дети — первые близкие ему люди.       — Всё бы ничего, понять можно, но смысл меня бить, если я ничего не принёс? Слишком избаловались тем, что я им покупал гостинцы. Хотел проявлять о них заботу, если он считает, что они и без моих посещений справятся со всеми вызовами, пожалуйста, но ноги моей там больше не будет.       — Ты слишком горячишься, подумай о них, как же они будут без чудика в клетчатой рубахе?       — Меня это уже никак не волнует, с меня хватило.       Диана вздохнула и ничего не ответила, лишь шла с поникшей головой. Она думала над тем, что не из-за неё ли всё это случилось. Странный день, а ведь только одиннадцать утра. Только Габриель не рассказал главного из-за личной обиды. Аркадий рос в неблагополучной семье: жили в тесной и сумрачной коммуналке по соседству с тараканами, клопами, цоканьем рюмок водки и стонами страдающих от передозировки. Побои входили в его ежедневный порцион вместе со скудной и пресной пищей, какая там любовь, нежность и прочие так называемые «добрые» чувства. Единственным желанием было убраться из этого ада. Оно было исполнено: родителей лишили родительских прав, Аркадия отправили в детдом, его пожалели усыновители, но потом отказались от него, потому что не смогли справиться с его характером и перевоспитать его. Отдавать обратно в то же место не хотелось, поэтому его отдали Наталье, где он рос с десяти лет. Позднее он познакомился с Габриелем, Аркадий смотрел на него, как на спасителя до одного момента. Произошёл он год назад, когда Габриель с упованием рассказывал о своей поездке в Петербург и походах по дворцам, а в конце он достал лишь пару барбарисок. В этот момент к нему с пакетом подошёл Аркадий, стоявший в стороне и наблюдавший за этим стенд-апом с завистью и злобой, и кинул в ноги рассказчика этот пакет с продуктами, чей срок годности подходил к концу годности или заканчивался в день, когда Габриель их приносил. Всегда ли это было или нет, они в жарком споре определить и договориться так и не смогли, разве что изрядно покалечили друг друга.       Габриель и Диана тем временем вышли на оживлённую улицу и не осознавая шли к имперскому саду. Из открытых окон на первом этаже вылетали новостные репортажи, сплошной поток было сложно воспринимать, но один фрагмент врезался в память — «голубь с железными крыльями». Габриель задумался о парадоксе, ведь голубь — символ мира, а железо обозначает оружие. Разве можно сотворить мир войной и насилием? Он поделился своими мыслями с Дианой.       — Ты странный. Других в этом возрасте такие вопросы мало интересуют, иногда и думать им лень; порой таких встречаешь людей в возрасте, а такие глупые и наивные, и наоборот, некоторые молодые мыслят наравне с философами. Скучен мир однообразных людей. Сумасшествие или бред дают хоть какое-то разнообразие.       — По-твоему, такие виды безумия могут неким образом скрасить или преобразить мир?       — А чем ты ещё оправдаешь культ безумия и эксцентричных персонажей в современном искусстве? Кино и литература ими сейчас полны. Всю историю так и было: желание власти и расширения территорий, гениальность — тоже болезни, которые породили писателей, учёных, философов. Чем более странный и нестандартный взгляд человека на обыденные вещи, тем больше к нему внимания и тем больше его авторитет, а люди их любят не всегда осознанно.       — При этом у каждого свои авторитеты: родственники, учителя, знакомые, власть, учёные, именем последних всегда удобно прикрываться: скажешь «учёные доказали, обнаружили, заявили» — и этого достаточно. Слово уже несёт в себе авторитет и многим не нужны доказательства липовым заявлениям. Это стало уже анекдотом.       — Верно, и мало кто проверяет информацию, тем интересней коллапс. Если он наступает.       Диана перевела взгляд на парадные ворота имперского сада с присущими им вычурными узорами. Её не прельщала эта роскошь в орнаментах, исключениями могли быть неизобильные формы, которые она могла выписать на картине, иногда намеренно упрощая реальные объекты.       Они прошли в глубь сада. Над ними нависали могучие деревья, своими раскидистыми ветвями заслонившие небо так, что солнечные лучи касались земли, будто проходил через решето. В саду царил могильный ветер, из фридхофа, как охарактеризовала его Диана. Спутники присели на костяную скамью, подлокотники которой венчались черепами.       — Я могу нарисовать, как они выглядели при жизни, — Диана похлопала по черепу.       — Так они настоящие? Я думал, что это муляжи.       — Тогда какой в этом смысл, если они не подлинные?       Диана достала мольберт и приготовила холст. Она начала рисовать эскиз карандашом, резко замолчав и держав тишину продолжительное время. Тут она оторвалась и произнесла:       — Быть наедине со своими мыслями ужасно, они разъедают тебя изнутри, они чудовищны. Когда ты один на один с ними, ничто от них не скроется, ты открытая книга, приходит осознание, до какой степени ты ужасен.       — Перекладываешь ответственность с себя, говоря «ты» вместо «я». Ты, действительно, сама себя до такой степени боишься?       — Ты сам помнишь, что я ненароком предсказываю, что будет, или рисую то, что было, хотя никогда этого не видела.       Габриель поник и дальше наблюдал за движением карандаша, уже вырисовывались лица двух молодых людей. Чуть погодя Габриель задался вопросом:       — Ты за искусство ради искусства или ради красоты? Или вовсе для социальных,       моральных или политических нужд?       — Как ужасно и мерзко быть приспособленцем. Я за искусство для себя и ни для кого больше. Оно отражает мои переживания, моё видение, цель творчества — самоотдача. Меня это интересует. Правда, это лишь даёт повод для копания в себе. Если у меня заказывают портреты, пейзажи, сюжетные картины, то ради своих взглядов я могу напрочь изменить пожелания заказчика, главное — я и моё творчество, всё должно быть пропущено через себя, искусство должно быть индивидуально, но в то же время представлять культурную ценность. Я не люблю кубизм и прочие извращения. Сюрреализм ещё не плох в изобразительности, но реализм всё ещё остаётся в приоритете, он до сих пор наиболее понятен большинству.       Диана не прекращала рисовать.       Наконец-то эскиз был готов. Габриель с Дианой были шокированы: перед ними стояли на холсте два молодых военных, которые участвовали в одной из двух современных военных кампаний. Габриелю стало плохо, он упал на дорожку, тяжело дыша. Он видел теперь не просто скамью из человеческих костей, а этих двух молодых людей, пригвождённых к костям. Диана поспешила всё убрать. Она успокоила Габриеля, помогла ему вытереться от грязи и вывела из этого сада.       — Прости меня. Думаю, что тут нам лучше разойтись. Я плохо себя контролирую.       — Не думаю, что это выход. Тебе нужен кто-нибудь, кто будет тебе помогать. Я всё же могу помочь.       — Нет, не стоит, — девушка взяла свои вещи и убежала. Габриель пару минут стоял в ступоре, потом отправился домой.       К тому времени Асия добралась до заброшенного коттеджа Ренаты, его посещала только она. Клариссе до дома не было никакого интереса. Открыв ключом дверь, она вошли и спустилась в подвал, предварительно закрыв дверь на все замки и включив сигнализацию.       После того, как она включила свет, перед Асией предстало огромное пространство, заставленное старыми предметами утвари, роскоши, императорской мебелью и предметами быта тех эпох. На стене рядом с выключателем висела приклеенная на скотч записка:

Вести о беглых распространяются быстро. А новости о возможном возмездии тем более. Береги себя. Тебе лучше бежать из города и не задерживаться. О нашем сыне я позабочусь. Die Hölle ist nah. Уверен, что клейноды ты безопасно спрятала. А.

      «Неужели я такая предсказуемая», — подумала Асия.       Она подошла к массивному столу из красного дерева, на котором стояла шкатулка с гравюрами из жизни Ивана III, на крышке выгравировано золотыми буквами INRI. Внутри лежала записная книжка, обитая кожей. Взяв её, Асия перешла в гараж, где стоял старый Porshe.Не раздумывая, она использовала его, чтобы уехать из города.       Габриель уже почти добрался домой, но пробраться туда было невозможно: во дворе все жители дома устроили протест. Порасспросив, юноша выяснил, что полиция выгнала из здания всех жильцов, чтобы провести обыски первого пристанища сбежавшей из тюрьмы матери Габриеля. Поговаривали так же, что нашли некие культурные ценности у них в чулане. Габриель сам хотел во всём убедиться и стал пробираться сквозь толпу, как прогремели несколько взрывов. Атака смертников задела и Габриеля, взрыв произошёл недалеко от него. Несколько секунд он слышал крики и стоны, а дальше наступил туман.