Ведьмин сын

Пальцы у волхва оказались на месте — все до единого. Тонкие, длиннющие, с бурой грязью под давно нестриженными ногтями. Яромил, глядя на него, испытал досаду: не тот. А значит, поиски ещё не кончены. Селяне при виде волхва оживились, высыпали во двор, бросились рассказывать слуге богов о пришлых, о том, что произошло страшной ночью. За разодранными в щепки ставнями пробивалась алая заря. Потерев глаза, охотник вышел вослед за дружиной. В тот же миг настигло его удивление, как, впрочем, и Врана, и других ратников. Трупов не было. Нигде не осталось ни единого следа минувшей сечи. Только кое-где на истоптанной пожухлой траве поблёскивала роса, похожая в алых лучах светила на капли застывшей крови. — Гляньте-ка, кто-то прибрался, всё добро вынес, что нашинковать успели, — с лёгким недоумением заметил сотник. — Урожай собирай да на зиму запасай, — с ухмылкой протянул Мстиша, взирая на створку ворот, которая осела, но ещё держалась на треснувших петлях. — Знать бы, в чьи закрома энтот урожай прибрали. — А может, и не было ничего? Может, привиделась жуть? — предположил спокойный Боеслав. — Скажешь тоже. — Вран напряг ноющие мышцы, расслабил. — И усталость тоже привиделась? И раны? — кивнул он на щеку Храбра с широкой царапиной от виска до подбородка. — Раны всамделишные, — не стал спорить ратник. — Тады волшба какая чудная, страшная. Али оборотни мертвечину сожрали. Покачал головой сотник: — И следов никаких не оставили? Так не бывает. — Я ужо и не ведаю, что бывает, а что нет, — ворчливо отозвался Боеслав. — Одно знаю: лютое энто место, гиблое. — Он нахмурил высокий лоб. — Убираться отсюдова надобно, да поскорее. С живым врагом бороться — куда ни шло, а с нежитью, колдовством — не по мне энто дело. Вран помедлил, обернулся к волхву: — Ярун, завсегда у вас такое? Ярун дёрнул седой головой, большие бесцветные глаза хитро прищурились. — Мы супротив своих оружие досель не поднимали. — И ты туды же, — не удивился сотник, вздохнул коротко, спросил: — Староста сказывал, вы во всех бедах христиан вините. Лицо волхва вмиг изменилось, посерело и стало похожим на печеное яблоко. Рыбьи глаза сделались злобными, суровыми.  — И слышать об энтих крысах не желаю! Ходют по нашей земле, поганят наших богов да своего прославляют. Столько ненависти учуял Яромил в голосе его, что ни на мгновенье не усомнился: появись хоть один на его пути — задушил бы голыми руками. — А вы, — зыркнул пытливо Ярун, очами белесыми сверкнув, — совсем не страшитесь проклятья нашего? — Ежели страшились бы — не пришли. — Что делать будем? — встрял в разговор Мстиша. — Для начала починим ворота и укрепим стены энтой мышиной норы, а дальше — поглядим…

***

Работа кипела. Укрепляли оборону всем миром: кто из мужиков занялся воротами — налаживал петли, кто в избе чинил двери и ставни, а иные стругали колья, тюкали топорами, делая подпорки для упрочнения тына. Поглядывал Яромил на селян, покуда они делом занимались, то к одному присматривался, то к другому. Так и не высмотрел беспалого. После полдня попрятались люди в тень, разошлись по домам — отдыхать и снедать. Старостина дочка Желана, белокосая Венда и дородная баба с двумя ребятишками Добродея — единственные оставшиеся в селище женщины — сварили нехитрые хлебова*. Яромил ел, прислонившись взмокшей спиной к тыну, раздумывая, как быть дальше. Оставить этих людей один на один со своей бедой и искать другое селище? Узнать бы, куда делись тела и откуда пришла нежить, кто страх на людей наводит, жути нагоняет и нечистью верховодит. Неужто и впрямь бог-чужеземец кару наслал? Из-за одного убитого христианина? А куда смотрит Перун? Велес? Пошто допускают они сию несправедливость, чужаку хозяйничать на своих землях дозволяют? Тошно стало Яромилу от этих мыслей, не знал, куда от них деваться. На счастье, привлёк его внимание появившийся во дворе Лют, сын старосты. Как и Желана, глубоко и сильно переживал он потерю отца — как сел на завалинку с рассветом, так и не шелохнулся ни разу с той поры. Потухший взгляд пугал односельчан своим безразличием, а все попытки отвлечь паренька оканчивались неудачей. Лют никого не слышал и не видел, будто окаменел. Понимал Яромил, отчего: каменное сердце не чувствует боли. Сейчас же он повёл себя странно: дождался, пока двор не опустеет, подхватил из овина моток верёвки и вороватым шагом направился за ворота. Яромила он не заметил, а быть может, сделал вид. Бесшумно, стараясь держаться в тени тынов и заборов, двинулся паренёк к зубчатой кромке леса. Пробудил Лют в охотнике интерес — поспешил он следом. Скрывшись под зелёным шатром берез и тополей, Лют остановился, осмотрелся и прислушался. А после, не обнаружив стороннего наблюдателя, бросил верёвку в траву, а из конца стал налаживать петлю. Поначалу не понял ведьмин сын намерений парня, а когда отрок примерил петлю себе на шею, всё враз осознал, вышел из-за кудлатой берёзы, позвал: — Лют! Вздрогнул парнишка, обернулся. Прищуренный взгляд вспыхнул недобрым огнём. Ничего не сказал он, только шибче принялся мастерить виселицу. — Лют, — настойчивее проговорил Яромил, подходя ближе, — ты чего удумал? — Оставь меня в покое! Поди прочь! — рявкнул Лют с затаённой злобой. — Так поступают трусы! — Не тебе судить меня! Энто моё дело! — Наплевать на всех — твоё дело? Бросить родичей в беде? Сестру? — Он же бросил! Бросил нас! — с какой-то детской беспомощностью развел руками Лют. Лицо его покраснело, исказилось болью, дыхание стало шумным, сбивчивым. Парень закончил с петлёй и лихо перекинул верёвку через высокий сук. В глазах его вместе со слезами застыла решительность, и именно она поторопила Яромила. Со сдерживаемой яростью ведьмин сын подлетел к нему, выдернул верёвку и намотал себе на кулак. — Не позволю! — Отдай! — заорал во всю глотку Лют, срывая голос, надрывно и дико, точно желал, чтобы его услышали даже на краю света. — Ежели задумал умереть, умри, как мужчина, в бою! — рявкнул в ответ Яромил. Как дикие псы, не поделившие добычу, стояли они и сверлили друг дружку взглядами, меряясь волей и упрямством. Лют с отчаяньем зарычал, отступил пред чужой силой. — Ну и забирай! Иную добуду! — Он развернулся, упорно зашагал в сторону селища, но, не дойдя до кромки леса, разом осел, согнулся, точно переломался в нескольких местах, спрятал пылающее лицо в коленях и зарыдал громко, по-бабьи: – Гад! Гад! Предатель! Знал Яромил, что последние слова парня относились не к нему, а к его отцу, старосте Первану, который ради мёртвой жёнки сделал своих детей сиротами. Сердце сдавило щипцами от тоски и горечи. Приблизился охотник к Люту, коснулся ладонью вздрагивающего плеча. — Лют, — тихо позвал он, опустился рядом. — Сделанного не воротишь. Твоя злость понятна, токмо ведь нам ли быть ему судьёй? Парень всхлипнул, сжал в бессилии кулаки, с шумом втянул воздух, намереваясь что-то сказать, но речь не шла. — Не Лютом надобно было назвать тебя, а Маем, коли маешься понапрасну, иль Урюпой — плаксой, — улыбнулся ведьмин сын. Дёрнулся Лют от слов обидных, вывернулся из-под его руки, подняться хотел, прочь убежать. Яромил не дал, схватил за тонкую горячую шею, силком вернул обратно. — Страшно? Горько тебе? Терпи! — упрямо сверкнул он глазами. — Что ты в жизни энтой сотворить успел, шоб богам в очи показаться не стыдно было? И вообще, кто сказал, что по ту сторону лучшая доля поджидает? А коли правду бают люди, все едино: дождётся она тебя, никуды не денется. На кого сестру свою бросить собрался? И без того осиротела она. Ты последний заступник ей, — терпеливо растолковывал Яромил, — кто в беде плечо своё подставит, окромя тебя, Лют? Думаешь, матушка твоя энтого от тебя ждёт? Парень долго молчал, сжимая губы, силясь не проронить больше ни слезинки. Яромил не торопил его с ответом: знал по себе, что глубокие раны заживают со временем. — Зачем вы пришли сюды? Горюшка нашего хлебнуть? — внезапно спросил Лют после долгого молчания, не глядя на соседа. Яромил вздохнул, точно раздумывал, а после бросил коротко: — За правдой. — А есть ли она, правда энта? Улыбнулся ведьмин сын краешком губ, с каким-то затаённым сожалением, потрепал парнишку по кучерявым волосам, ответил просто: — Пока жизнь не проживёшь — не узнаешь. Когда вернулись они к старостиной избе, двор оказался почти пустым, только слышны были голоса двух яростных спорщиков. — Я в прошлом разе туды бегал — страху натерпелся! Пущай теперя кто другой на моём месте побудет, узнает, каково энто. Пошто мне одному за всех лямку тянуть? — ворчал сухонький мужичонка с глубоко запавшими глазами. Второй — в нём охотник узнал Добрило — пожимал плечами и хмурился: — Что поделаешь, Бажен, ты у нас бегун из бегунов, тебе удрать — раз плюнуть. — Я тады еле ноги унёс! — с содроганием припомнил Бажен, затряс реденькой бородкой. – Нет, нет, и не уговаривай. Нашли дурака! Яромил оставил Люта сестре, которая с беспокойством кинулась на его поиски, а найдя, не желала с ним расставаться, сам же бесшумно скользнул в ворота, перегородил спорщикам дорогу. — Мужики, о чём спор ведёте? Покосился на него Добрило с высоты своего немалого роста. — А тебе что за дело? — спросил он. — Авось ваш спор разрешить смогу. — Ежели токмо отважишься шкурой рискнуть, до кузни сбегать за инструментом. На краю селища она, в той сторонке, — махнул рукой Добрило за голову охотника. — А сами чего же? — Боязно, — признался откровенно Бажен. — Рыщут там волки лютые… — Оборотни, — шепотом, точно извиняясь, добавил Добрило, почесав затылок широкой, как лопата, ладошкой. Внимательно Яромил поглядел на мужиков, кивнул с серьёзным видом: — Сбегаю. Говорите, чего принести. Мужики округлили глаза, не веря, кажется, своему везению. — Ну чего зыркаете? Мне они худого не сделают, я слова заговорённые знаю, — успокоил их ведьмин сын. — Добро, — подал голос Бажен, вынул из-за пазухи ключ, протянул парню. — Держи. Как дойдёшь, сундук кованый найди, там клещи и всякая мелочёвка. Найдёшь — тащи его сюды. — Токмо не потеряйся и в лес носа не суй. Пропадёшь без следа — поминай как звали, — напутствовал Добрило. Молча Яромил взял ключ, зажал в кулаке, чувствуя горячей ладонью прохладу железа. Развернулся, твёрдым шагом направился к воротам. — И на смех не поднял, — услышал он в спину удивлённые слова Добрило. Деревня стояла в полной тишине. С одной сторонки обступили Яромила пустые, покалеченные избы с нахохлившимися крышами, с другой — частокол мрачных деревьев. Шёл он по едва просохшей дороге, почерневшей от гнили и крови, остро вслушивался в безмолвие леса — хрупкое, зыбкое, сырое. Сквозь размазанные облака проглядывало с неба слюдяное солнце. Попадались навстречу неказистые деревца с хрупкими ветками, поеденными тлёй, поваленные заборы, завалы из домашнего скарба. Ветер подхватывал тихое дыхание леса, приносил его Яромилу вместе с шелестом листвы. Никаких других звуков не было: ни пения птиц, ни возни насекомых, ни тем паче людей. Кузница и впрямь располагалась на самом отшибе, огороженная от селища невысокими холмами. Судя по рослой, непримятой траве, заброшена она была давненько. Представляла она из себя старый невысокий сарай с покрытыми сажей стенами. Потянул ведьмин сын ноздрями воздух, учуял лёгкий запах остывшей золы и калёного железа. Дверь в кузню была чуток приоткрыта. Яромил дёрнул её на себя, отворил настежь. Полился внутрь дневной свет, разогнал глухой мрак по углам, дыхнуло на него сухим холодом, будто прятался в опустевшей утробе печки корочун*. Яромил даже поёжился — до того холод сей показался ему пронизывающим. Шагнул он за порог, обвёл глазами стены, разбросанные повсюду инструменты — топоры, долото, молотки и стамески. В дальнем углу заметил он мешки с углём. Давали о себе знать яркими бликами на грязном, истоптанном полу острые обрубки железа. Осторожно, чтобы не ступить на них, парень направился к мешкам. По пути запнулся о кочергу и тотчас ухнул вниз; потянулась рука к ножу на поясе — средь мешков что-то шевельнулось. Что-то большое, покрытое шерстью. Тревога прошла по спине колким холодком, напомнило Яромилу о страхах селян, воплощённых в образ лютого волка-оборотня, волкодлака. Внезапно в полумраке сверкнули два холодных огонька. Ведьмин сын испытал почти физическую боль от цепкого, въедливого взгляда, коим одарило его существо. Кровь бросилась в виски, под коленями растеклась слабость. Сжал охотник кремниевый нож покрепче, бить приготовился, да услышал человеческий голос: — Кого там принесла нелёгкая? От сердца Яромила отлегло. Страх тотчас испарился, оставив заместо себя напряжённое сосредоточение. Интерес его пробирать стал: что за смельчак таится в заброшенной кузне один-одинёшенек, покуда люди в старостиной избе купно беду переживают? — А ты кто будешь? Пошто прячешься тут, аки зверь побитый? — Ведомо, от нежити хоронюсь, — пояснил незнакомец, пошевелился, сбросил с лица волчью шкуру, пригляделся к Яромилу. – Ты, чай, не она — бояться нечего. От голоса его, спокойного, сильного, по коже охотника пошли мурашки. В полумраке не мог он не заметить широкие плечи незнакомца с толстыми воловьими жилами на шее. Волосы цвета спелой ржи чуть завивались у висков, скуластое лицо, безбородое, обросло лёгкой щетиной. Губы были тонкие, чуть изогнутые. А глаза… напоминали сколотые куски льда, светились в полумраке кузни, заставляя сердце вздрагивать. От всего существа незнакомца исходило что-то дикое, древнее, опасное. Яромил заметил, что до сих пор не убрал нож — так и держал его в запотевшей ладони. — Ты ли кузнецом будешь? Меня селяне послали. — Миран моё имя, и я не кузнец — бродяга. Прибился вот ночку переждать, да ужо с десяток здесь бытую. — Пошто к селянам не идёшь? Не боязно одному-то? — Привык… один. Ты тут шеруди, ежели надобно. — Миран зевнул, натянул до подбородка волчью шкуру, примостился на мешок с углём, показывая всем своим видом, что разговоры кончены. Яромил поднял взгляд повыше головы Мирана и с удивлением обнаружил средь мешков наковальню, на которой громоздился небольшой сундук. — Эй, будь добр, подай-ка сундук. За тобой он, токмо руки протяни, а мне лезть за ним несподручно будет. Тот шею вытянул, вскинулся — и впрямь сундук над ним возвышается. Пришлось доставать. Замелькали в полумраке бледные пятна кистей. Присмотрелся к ним Яромил — по привычке — и обомлел: на правой руке не хватало мизинца! Ведьмин сын принял отрешённый вид, чтобы не выказать своих истинных эмоций, кои, казалось, вот-вот польются через край. Сердце застучало, точно кузнечный молот по наковальне — быстро, громко, сильно. В горле пересохло. — Держи. — Миран сунул ему в руки сундук — тот едва не выскользнул у охотника на пол, — и спросил: — Теперича всё? — Всё, — пробасил в ответ Яромил. Вышел он из кузницы, сбежал с холма, заметался по дороге запуганной белкой, не в силах решить, как поступить. Бежать рассказывать об увиденном Врану и Младе? Так ведь улизнёт колдун окаянный! А ежели напасть на него, связать, а после к своим припустить? Справиться ли ему, простому мужику, с древней колдовской силой? Упреждала мать: шутки с колдунами плохи. В пиявку иль лягуху оборотить — раз плюнуть! Чужие жизни, что семечки щёлкают, ни старых, ни малых не жалеют. Потиху успокоившись, Яромил разозлился на свою минутную слабость, поставил сундук на землю и решительно развернулся в сторону кузни… Миран лежал не шелохнувшись и даже чуток похрапывал — до того крепким был его сон. Яромил осторожным шагом приблизился к нему, стягивая на ходу с железного гвоздя на стене длинную бечёвку. Присел он, замер, прислушался к дыханию спящего. А после верёвку отложил, нож кремниевый достал. Тот будто прилип к крепким, сильным пальцам. Сердце загрохотало как бешеное, когда бесшумно подкрался он ближе, рывком отбросил шкуру с мужика, впился в его волосы и запрокинул голову вверх. — А ну не дёргайся! Прирежу — и глазом не моргну. Нож коснулся туго натянувшегося горла. — Чего тебе? — со сдерживаемой злобой выплюнул Миран. — Пограбить вздумал? Так нечего у меня взять, — он развёл руками, — вот он я, как есть. — Не за поживой пришёл, а за душой твоей поганой! Думаешь, не разглядел я, кто ты таков? — презрительно выговорил ведьмин сын. Губы собеседника изогнулись в кривой ухмылке, в глаза закрался хищный блеск. — И помыслить не мог, что какой-то сосунок ответ даст на вопрос, к коему я сам ответа никак не подберу. — Ты мне тут зубы-то не заговаривай! Колдун ты, хворь на скот наводишь, судьбы людские рушишь, в нежить живых обращаешь. Кадык Мирана дёрнулся, точно он подавился чем, а после услышал Яромил хриплый, надменный смех. Озлился охотник, нож стиснул, на горло сильнее надавил. — Скалься, скалься! Знамо, одна тебе радость — над людьми измываться. Как прожил бешеной собакой, так и издохнешь один-одинёшенек, и никто о тебе и слезы не проронит, слова доброго не скажет. Людям отдам тебя на суд, тады они твоими страданиями вдоволь насытятся, взыщут плату, а покудова — скалься. Миран смеяться перестал, плечами крепкими пожал: — О чём толкуешь, не уразумею. Никак за колдуна меня принял? — Ты и есть колдун! Руки давай, вязать тебя буду! Безропотно Миран обе ладони протянул. Яромил, одной рукой держа нож у горла, второй нащупал верёвку и принялся его связывать. — Дурь детская… — вздохнул недовольно незнакомец и с тем же недовольством обронил, поймав взгляд охотника: — А коли ошибся ты? — А пущай люди решают, ошибся али нет. Затянув тугой узел, Яромил спрятал нож, поднялся на ноги, последний раз глянул в лицо Мирана, в бескрайние тёмные омуты прищуренных глаз. Ухнул охотник в этот взгляд, точно в заболоченное озеро, и почуял, как подкосились ноги, потяжелела голова, а тело в какой уж раз обдало холодком. Скорчил Миран в презрительной усмешке тонкие губы, отвернул голову, подцепил пальцами связанных рук волчью шкуру. — Идёшь? Вот и ступай. Токмо не спеши шибко, дай выспаться вдоволь… Свет лился сквозь древесное кружево ветвей. Ощущая в груди нарастающий жар, торопился Яромил к Младе — обрадовать девицу, принести людям добрую весть. Покосившийся плетень остался позади, а старостину избу из-за угла встречного тына видать… Мстиша возник внезапно, точно из воздуха. Перегородил собой дорогу, надвинулся на ведьминого сына, сипло дыша сквозь стиснутые зубы, проворчал: — Я искал тебя, охотник. Глаза его возбуждённо блестели, а сам он, взъерошенный, всклокоченный, походил на ощетинившегося ежа. Яромил забеспокоился — не стряслось ли чего худого? — По какому делу? — В пролеске недалече отсюдова след нашёл… Без тебя не разобрать – чей. Подсобишь? — Подсоблю, токмо весть у меня для Врана есть неотложная. — Яромил попытался обойти грузного ратника, да тот крепко впился в его руку повыше локтя. — Успеешь. Куды Вран денется. Ведьмин сын помедлил, невольно кинул взор в сторону кузни, где томился связанный колдун. — След тоже никуды не денется, — не уступал он. И точно в насмешку над словами его, с чистого неба упала на голову размашистая капля. За ней ещё одна. Тёмные пятна все чаще и чаще стали появляться на непросохшей толком земле. — Накликал, — криво усмехнулся рыжебородый. — Не поторопимся — впустую головы намочим. Вздохнул Яромил, махнул рукой. — Ладно, сказывай, куды идти. Дождь усилился. Чёрные тучи, похожие на вздутые животы мертвецов, вскоре заполонили всю небесную синь. Поднялся шалый ветрило, зло швырял водяные струи в лицо, стелился под ноги, размывая дорогу. Ведьмин сын шёл впереди, по едва заметной тропке, на которую указал дружинник. Сам Мстиша вышагивал сзади и немного в стороне. С души Яромила никак не сходило тугое напряжение. Как там колдун? Крепко ли связан? Хорошо, что он додумался подпереть дверь кузницы тяжёлой колодой — так просто оттуда не выберешься. Уже в самом лесу охотник заставил себя забыть о колдуне, не отвлекаться понапрасну, ведь рядом может бродить зверь, след которого попался Мстише на глаза. Едва не поскользнувшись на мокрой траве, оба спустились в неглубокий тёмный овражек. — Далече ещё? — спросил Яромил, щуря глаза от капель воды. — Пришли, — выдохнул Мстиша, перелез широкий ствол упавшего дерева и замер, глядя куда-то вниз. Ярко сверкнула над головой Перунова молния, озарила полускрытую дождём фигуру ратника, похожую на деревянное изваяние. Облизнул Яромил мокрые губы, фыркнул. Трухлявый ствол перелез, осмотрелся. Видимость была плохая, однако и она не помешала заметить клок шерсти, застрявший в пучке травы. — Оборотень, — шепнул с замиранием охотник, склонился, втянув ноздрями кисловатый запах волчьей шерсти. Напряг он слух и уловил в глухом шуме дождя шевеление у себя за спиной. Захотелось обернуться, упредить Мстишу о том, чтобы поменьше шуму издавал, и тотчас же в затылок его ударила горячая боль. А потом ещё и ещё, ширясь и разрастаясь… Свет померк, а следом сильный, злой удар сапогом под рёбра сбил его с ног, лишил возможности дышать. Яромил открыл рот, но не услышал своего крика — только нарастающий гул пронзил слух и жуткое чувство, словно бы у него лопнули глаза…

***

Ведьмин сын пошевелил рукой — тотчас меж рёбер кольнула острая боль, от которой он едва не задохнулся. Под щекой расползалась влажная грязь, всё тело окутал неприятный озноб. Тихо было вокруг, по мокрой траве разбегались беззвучные тени. Дождь излился, оставив после себя распухшее, багровое небо. Долгое время лежал Яромил, боролся с болью, сипло, прерывисто дыша, глядя невидящим взглядом в душную, давящую пустоту. Затылок жгло, ломило, и эта ломота мешала даже приподнять голову. Глаза привыкали к полумраку, выхватывали из общей картины какие-то ветки, коряги, кусты. Слабость, вызывающая тошноту, потиху проходила. Мысли пришли после вместе с ощущением земли под животом, с густым запахом мокрой сырой шерсти. Сбоку что-то зашуршало. Яромил, стиснув с досады зубы, медленно перекатился на другой бок — боль залила глаза красным заревом, — харкнул кровью, приподнялся на руках и обомлел: неподвижной тенью стоял в двух шагах огромный зверь. Поджарый, с высокой, взъерошенной холкой и тонкими, сухими лапами. На узкой волчьей морде неприветливым огнём, точно угли, горели два жёлтых глаза. Яромил сглотнул — накатила страшная тошнота. Показалось, будто само небо рухнуло сверху и придавило своей тяжестью. — Вот, значит, как, — сухо выдохнул он, — в западню завёл, выродок… Воспоминания о Мстише, о том, по чьей вине он оказался здесь, всколыхнули в охотнике лютую злобу. Медленно поднялась она из самых недр боли, захлестнула разум, затянула душу тонкой крепкой паутиной, заклокотала в горле. Зверь повёл мордой, засопел, принюхиваясь. Дрожащей от напряжения рукой охотник потянулся к поясу за ножом, однако нащупал только пустоту. Видать, выронил, пока летел со склона… Упала душа в пятки подбитой в полёте птицей, змеёй под сердце заполз одуряющий страх. С таким зверем голыми руками не справиться… — Помру, а тебя с собой заберу… — еле выдавил он красными от крови губами, рука уже нащупала крепкую суковатую палку с утончающимся острием на конце — только бы успеть воткнуть её в волчью грудь… Он приподнялся на колени, от усилий закружилась голова. Оборотень оскалился, показал слюнявые жёлтые клыки, упреждающе зарычал, да только заместо рыка полилась из пасти речь человеческая: — Вона как встретиться пришлось, Яромил-охотник. Говорил я тебе, неча сюды соваться, бед не оберёшься, не послушал… Нынче энто владения Чернобога да прихвостней евоных, но не людишек… Поражённый ведьмин сын не мог вымолвить ни слова, ни звука, и лишь когда оборотень ступил ближе — в бледном свете угасающего пламени Хорса мелькнула на волчьей голове седая щетина, — он хрипло выдохнул: — Радей?! — Узнал-таки. Говорил я тебе, портки запасные захвати — пригодятся, — чуть раздвинув тонкие чёрные губы, рыкнул волкодлак*. Зрачки его полыхнули весельем. — Значит, ты на селян страх наводишь? — Я. Яромил поморщился, произнёс глухо, без мыслей и чувств: — Съешь меня теперича? — Мне тебя съедать интересу нету, — успокоил его зверь. — Пошто так? — не поверил своему счастью охотник. — Бестолковые вы, и пользы от вашего мяса никакой, токмо несварение желудка, — бросил довольным голосом Радей-оборотень. — А ежели серьёзно, не ем я людишек. Я на дичь охочусь, как братья мои меньшие — серые волки. Мог я тебя разорвать на куски, чего уж тут скрывать, да ведь, по совести говоря, не враг ты мне. А мы не люди, зазря чужую кровушку не льём и своей дорожим, мало её нонче осталось. А вскоре и ещё меньше будет. Худо придётся, — оборотень издал тихое сопение, а в ушах Яромила разлился глухой печальный смех, — и нам, и вам, и богам нашим… — О чём ты, не пойму? Откуда худа ждать? Войной кто попрёт на нас? — Не поймёшь — и не надо. — Зверь подошёл совсем близко — учуял ведьмин сын смрадный дух из пасти его раскрытой. — Подымайся, охотник, ежели не хочешь навеки косточки здесь свои оставить. Смеркается ужо… Судьба тебя дожидаться не будет, а у неё, веришь, клыки поострее моих будут. Махнул хвостом волкодлак, неслышно прыгнул на склон оврага, намереваясь взобраться на его вершину. — Постой, погоди, Радей. Оборотень поворотил морду в его сторону, уставился пристально жёлтыми, лунными глазами. — Чего? — Спросить хочу. Ответишь? — Яромил не до конца осознавал происходящее, точно оно было кошмарным сном, но в голове так и бился молоточком один-единственный вопрос, который он уже не мог держать в себе. — Не в том ты положении, чтобы вопросы задавать, — оскалился волк-оборотень. Охотник, пошатываясь, поднялся на ноги, взглянул на зверя с высоты своего роста, прямо, без страха. — Не спрошу — от тоски и неведения загнусь. Знаешь ли ты о проклятье в селище? Ведано тебе, чьей рукой оно послано, чьими губами нашёптано? — Обижаешь… Мне ли не знать? — услышал он в ответ. Волкодлак отвернулся, борзо взобрался наверх и остался ждать Яромила. Тот медленно, еле волоча ноги, полез следом. Его шатало из стороны в сторону, тело было точно из дерева. Сделал он шаг, поскользнулся, упал, застонал в голос, полураздавленный болью и слабостью. Со злости впился пальцами в рыхлую землю, цепляясь за кусты, точно за верёвку, рывком подтягивал своё тело, не давая себе передышки. Высокий склон был преодолён. Последним рывком завершив путь наверх, ведьмин сын стиснул зубы и прохрипел: — Что за ответ попросишь? — и подавился словами, закашлялся. Оборотень недобро оскалился: — Пошто тебе знать, чья воля нежить поднимает? Не всё ли равно на бессмысленные жизни энтих людей? Они ведь чужие тебе. — Но они — люди! — Люди? — издал волкодлак тихий смешок. — Один из них едва не убил тебя. Разве не запалил ты в душе своей пламя мести? — Запалил, — подтвердил ведьмин сын. — Токмо прежде чем мстить, выведаю, пошто он так со мной. Оборотень стоял и скалился, зрачки его сверкнули красным. На тёмно-серую шкуру его легли последние багряные отблески заката, и волчий бок как будто налился тёплой кровью, а росные капли на травах показались Яромилу влажной кроваво-алой пыльцой. Всё вокруг преобразилось, ожило, растворилось в последних, тающих с каждой минутой лучах. — А ежели душу твою возжелаю — отдашь? — громыхнуло средь этого великолепия. И волнующий свет истончился, навалилась на плечи привычная сизая мгла. Сморгнул Яромил, тряхнул головой, как будто ото сна отходил, спросил негромко: — А не много ль просишь за одно имя? — Тебе решать, охотник. Токмо знай: торговаться со мной бесполезно. В лицо Яромила ударил жар, словно кипятком кто плеснул. Волкодлак даже не дал ему задуматься над ответом, ткнулся мокрым носом в плечо, принюхался. — Чую, ты такой же одиночка… Ты пахнешь силой Велеса, а в жилах твоих течёт та же кровь, что и в моих. — Голос зверя сделался рокочущим, чуть глуховатым. — Не ведаешь, что имеешь, потому и не ценишь. От его слов охотник даже про боль позабыл, впился взглядом в волчьи глаза, потребовал: — Скажи мне, Радей, скажи, что я имею? Все токмо о том и талдычат! Надоели ваши загадки! Присел оборотень на задние лапы, облизнул морду. — Надобен нож. Яромил не спросил зачем, только зашарил руками впотьмах, обжигая их о крапиву, царапая о сухие стебли. — Нашёл! — возликовал он, когда пальцы нащупали родную рукоять. Привычным жестом стиснув нож в ладони, охотник ожидал дальнейших указаний оборотня. — Теперя найди пень и воткни в него нож, — не разжимая пасти, приказал волкодлак и мотнул тяжёлой головой в сторону поваленного дерева. — Как сделаешь, отойди подальше, разбегись и перекувырнись через энтот пень. — И… что будет? — осторожно спросил Яромил. — Увидишь, — нетерпеливо рыкнул оборотень. Сделал охотник, как просили: докарабкался до пня, воткнул нож в гладкое мокрое дерево, выбрал место для разбега и, преодолевая слабость, рывком метнулся к ускользающему обрубку. Оторвал он ноги от земли, перелетел пень и почувствовал, как зарябило в глазах. Его словно бы раскололо надвое острым топорищем. Жар заполнил грудь, обжёг горло. Кожа на теле моментом загрубела. Руки и ноги стали удлиняться. Мускулы свело мучительной болью, скручивая их узлом, которая после жадно поползла к позвоночнику, согнула его пополам, точно боевой лук. Всё произошло в один долгий, мучительный миг, а уже в следующий Яромил одним прыжком очутился на траве, приземлившись на четыре лапы. И почуял — от прежней боли не осталось и следа. В новом, зверином, теле разливалась сила и свобода духа. — Кто я теперича? Волк? — Из раскрытой пасти вырвалось гортанное хрипение. Радей бесшумно оказался рядом. Теперь их глаза были на одном уровне. — Ты — волкодлак, — уточнил он, и, услышав в своей голове его голос, Яромил понял, что они общаются мыслями. — Следуй за мной… Солнце практически спряталось за край неба. Мягкими волчьими шагами два оборотня вступили в ночь. Яромил бежал по влажному лесному пологу всё быстрее и быстрее. Тропа вихляла, а он рвался вперёд, сквозь ветки кустов, преодолевая в прыжке овраги, подныривая под низкие лапы елей. Шерсть на загривке встопорщилась, а душа ликовала… Душа не человека — волка-оборотня, молодого, сильного, статного. Чувства обострились до предела. Он слышал всё: шелест листвы, шум ветра, ропот изнеженной дождём земли, пропахшей хвоей, прелостью и дремлющим многоцветием. Лапы пружинили, мощными толчками посылали поджарое гибкое тело в полёт, а после ловили при приземлении. Яромил ощущал собственный темп, каждую напрягшуюся мышцу — в нём проснулась звериная сущность, и она требовала выхода наружу, требовала воли. Он точно воспрянул духом, пробудился от тяжкого, бесконечного сна и только начал жить по-настоящему… Яромил знал, как выглядел в обличье волкодлака — Радей первым делом привёл его к небольшому прудику, который прятался в зарослях ольховника. Охотник даже не удивился, увидев в глубоком омуте лунной серебряной воды широкую волчью морду с гладкой шерстью, острыми зубами и уверенным хищным взглядом. Трава мягко била метёлками семян в волчью грудь — оборотни погружались в разнотравье с головой, выныривая из него на другой стороне поля. Они бежали быстрее ночи, по одиночке, но не упуская друг друга из виду, точно соревновались, кто первым достигнет рассвета… Почти сразу пустое брюхо начал терзать жадный голод, оттого Яромил останавливался, принюхивался, крался, выискивая след будущей добычи, первой, сладкой и оттого безумно желанной. Он не знал, как надо охотиться, подкарауливать, выслеживать, будучи зверем. Он просто стал думать как зверь, видеть глазами зверя, доверять своим инстинктам. Дух вёл его, вёл навстречу судьбе… Жалобно пискнула придавленная лапой мышь. Мгновенье — и крепкие челюсти впились в маленькое беззащитное тельце. В чёрных бусинках глаз отразился немой ужас, сладкий момент агонии — и вновь под ногами загорелась земля, позвала навстречу незатухающим звёздам. Где-то недалеко сизое, в тёмных пятнах небо рассёк протяжный волчий стон. Яромил задержал дыхание, задрал оскаленную пасть — и словно бы со стороны услышал свой мятежный исступлённый зов, песнь, прославляющую жажду жизни. Сытая луна сияла над волчьими головами, звери бесшумно бежали по кромке леса, стараясь держаться в тени деревьев. Радей, уткнувшись носом в землю, семенил впереди, Яромил волочился позади, уставший, но довольный. — Не утомился? — с заботой в голосе спросил Радей, когда они поравнялись. — Ничуть, — соврал Яромил, покосившись на него жёлтым глазом. — Ну, гляди, — усмехнулся оборотень и припустил вдоль берега небольшой речушки, возникшей на их пути. Сотни звёзд пылали в небе, освещали тёмные воды, замершую тишину поросшего берега. В изобилии запахов Яромил уловил знакомый дух и понял, что Радей ведёт его к селищу, только обходным путём. Стремительными прыжками он спустился с крутого берега к низине и вошёл в воду по грудь. Яромил сделал то же самое. Грести лапами оказалось довольно просто, прохладная влага обступила со всех сторон, принесла облегчение натруженным с непривычки мышцам. Доплыв до другого берега, оба волка вылезли на сушу, отряхнулись — капли с мокрых шкур так и брызнули в разные стороны. Радей-оборотень поднял морду и неотрывно глядел вдаль. Поза его была напряжена. — Стряслось чего? — мысленно воззвал к нему Яромил. Тот ответил не сразу, чихнул, повёл ушами. Глаза на остроносой морде показались озабоченными. — Я хочу показать тебе одно место. Ежели ты ищешь колдуна, что беды наслал на людишек, ты должон увидеть и его. Яромил вскинулся в нетерпении: — Тады чего мы ждём? После недолгого пути сквозь ельник они спустились в узкую лощину между двумя холмами, поросшими буреломом. В самой низине, среди зарослей высоких кустарников, виднелся зев сырого подземелья. Яромилу он напомнил пасть огромного дракона. Радей заскулил, и без того хищная морда его угрожающе оскалилась. — Мне туды хода нет. Энто Чернобоговы владения, а я чай Велесу служу. И тебе не советую соваться в энто место. Тьма Чернобогова лютая, зенки высосет, с ума сведёт, со свету сживёт… Яромил-оборотень сделал шаг ко входу и принюхался. В ноздри тут же ударил тягостный дух страждущих душ и гнилой человеческой плоти. С трудом преодолев желание отпрянуть, охотник встретился взглядом с жёлтыми очами волкодлака и ощетинился. — Схожу всё же — погляжу. — Он поднялся на задние лапы — нащупать равновесие оказалось не сложно. Жёлто-бурый лишайник оплетал камни, подпирающие вход в пещеру. С землистого потолка свисали пучками змеистые угловатые корни, сочились чёрной, гниловатой водой. Ступил Яромил-оборотень в недра пещеры, заозирался. Под когтистой лапой прошмыгнула жирная крыса, с неровных стен посыпались, разбегаясь, мокрицы. Яромила стало подташнивать, что-то внутри твердило — не ходи! Однако любопытство пересилило, он двинулся вглубь. Тленный запах сочился из стен, стелился по земле, оседал на шерсти. Не покидало его пугающее ощущение, будто не запах это, а силушка — неведомая, древняя, губительная. Присутствие тлена усилилось, проход чуть свернул влево, и на глаза Яромилу попала ужасающая картина: на земляном полу в одной сваленной куче лежали нагие бабы и младенцы. Рты их были перекошены судорогой боли и ужаса, на спёкшихся губах застыла чёрная пыль, похожая на сажу. Она же заполняла пустые дыры глазниц. Кожу и тех, и других покрывали язвы, тела были ссохшиеся, точно кто вытянул из них душу. Пасть оборотня раскрылась, из горла вырвался гортанный рык. Вот куда подевались похищенные девицы из селища Млады… Лютую, страшную смерть приняли они. Пошто? Яромил вскинул глаза и рыкнул вновь, глухо, удивлённо. Возвышался над жертвами железный истукан с ликом яростным, с черепом младенца в протянутой руке. Жертвенник перед ним был весь залит кровью… Когда Яромил вынырнул на лунный свет, по траве и камням ползли тонкие клочья тумана. Они оседали на влажном мхе, но не превращались в росу, и охотник знал почему. — Кто позвал его сюды? — прорычал ведьмин сын. — Лютич* один… Его племя издревле чтит тёмного бога, как вы чтите Велеса и Перуна. Давно он покинул свою землю и поселился в энтих краях, давно просит у своего бога силы и милостивит его свежими жертвами. Бают, любит Чернобог кровь младенцев и невинных девок… — Чего он хочет? — А энто ты у него сам спросишь, коли захочешь. Яромил-оборотень встал на четвереньки, мотнул головой, скидывая навязчивый дурман. — Пошто показал мне энто капище поганое? До помощи ты не шибко охоч. — Не уразумел? — В голосе Радея послышалась лёгкая печаль. — Верно — не охоч, да токмо душу ты мою всколыхнул, Яромил-охотник. Одиночество — тоска смертная, загрызла похлеще блох… Токмо горя мыкать и остаётся одному-одинёшеньке. — Волкодлак замолк, подполз к Яромилу на тёплом брюхе, голову на лапы опустил, умоляющий взгляд в него вперил. — Останься со мной! Я научу тебя всему, что умею сам — охотиться, отбиваться от зверья, много такого покажу, что людишки за чудеса принимают, за волшбу. Ты станешь сильным, непобедимым, свободным. Подумай, какая жизнь настанет! Мы вдвоём с тобою всю землю оббежим — никто не остановит. Ведьмин сын выслушал речи его и молвил: — Заманчивы слова твои, Радей, и душу греют, и ум тревожат. Рад бы остаться, токмо помощи моей в селище ждут. Как брошу их? — А ты не бросай, — встрепенулся в надежде волкодлак, — помоги им и возвращайся, кады пожелаешь. Сила в тебе неисчерпаемая, обратиться сможешь в любой момент. — Ходит вокруг да около не стану, — вздохнул Яромил-оборотень, — помыслить мне надобно наперёд, а после ужо решение принимать. Пред сложным выбором стою. Не желаю за помощь твою лжою и чёрной неблагодарностью отплачивать. — Думай, решай, я не тороплю, — смиренно и тихо рыкнул Радей, поднялся, вгляделся вдаль жёлтыми поблёскивающими глазами. — А теперича поторопимся, — мотнул тяжёлой башкой и припустил к селищу. Мшистые корни, бурелом, мглистое поле — всё осталось позади. Ощетинившись кольями, стоял в тумане укреплённый тын. Слышались в бездонном белесом мороке шорохи, вздохи и стоны ночных гостей — нежити. Беспрепятственно добрался ведьмин сын до ворот, перелез их, едва не ободравшись, до крылечка дошёл. Дверь в избу оказалась не запертой. Яромил возник на пороге бесшумно, хмуро, из-под бровей озирал собравшихся. Благо света было достаточно — горело несколько лучин. На лавке полубоком к дверям сидел Мстиша. Играя с ножом, посматривал он на Желану, которая суетилась у печки. Вран занимал место за выскобленным столом. Вместе с Боеславом он прихлёбывал из корчаги, переговаривался с ратником, поблёскивал здоровыми зубами. Негромкие напевные слова слетали с губ дружинника Храбра. Всегда молчаливый, он стоял у окошка, глядел в раскрыты ставни на плывущий снаружи туман и мурлыкал себе под нос какую-то мелодию. Из селян в избе находилась только Желана. Вроде и не происходило ничего такого, а Яромилу эта картина показалась жуткой. Встревожился он от чувства, будто попал на деревенские посиделки, на которых принято пить, гулять да языками чесать направо и налево. Что стряслось с дружиной, покуда его не было? Где остальные селяне? Пошто Мстиша ополчился на него? Вопросов было уйма, и на каждый из них охотник надеялся получить ответ.  — Яромил! Яромил вернулся! — Бодрый, ясный голосок привлёк внимание, тотчас на него обратились вопросительные взгляды остальных. Млада до того пряталась на печке, а увидев, кто явился в избу, слетела на пол, бросилась в Яромиловы крепкие объятья. Горячее дыхание обожгло щёку ведьминого сына. Обнял он девушку, точно кувшинку в ладошке сжал. — Чего удумал, а? Бросить нас восхотел? Меня бросить? — не сдерживая слёз радости, с укором протараторила Млада, повиснув на его шее. Вран с места подскочил, лицо его до того озаренное пустой праздностью, сделалось строгим. — Ярка, ты куды запропастился? Селяне сказывали, к кузне ушёл да и не вернулся. Думали ужо, оборотню на зуб попался, сгинул без вести. Яромил не спеша вышел на серёдку, не отрывая глаз от лица сотника, пытаясь распознать, что у того на уме. По всей видимости, говорил он искренне — свой взгляд не прятал, от чужого не бегал. — Дышу, как видишь. А коли и впрямь интерес пробрал, где я пропадал, ты энто у Мстиши поспрашивай да расспроси о том, откудова у меня шишак на затылке и пошто рёбра скрипят, аки петли несмазанные. Поворотил голову Вран, поймал взгляд рыжеберодого. Тот глядел угрюмо, со злым прищуром на один глаз. — Объяснись, — велел старшой. — Чего зенки пялишь? Не ждал? — с усмешкой пробасил ведьмин сын. Мстиша нервно дёрнул щекой, сжал губы в тонкую нить. — Дрались, что ль? — не дождавшись от него ни слова, предположил Вран. Молчал ратник, точно немым уродился. — Убить он меня пытался, в овраг скинул, на съедение волкам оставил, — не выдержал охотник. Оттеснил плечом сотника, шагнул в сторону Мстиши, столкнулся с ним грудь в грудь. Кровь ринулась в голову, ударила в глаза красной мутью. — Падла ты. Острое лезвие ножа рыжебородого коснулось шеи Яромила. — А ты по своей душе о чужих судить не спеши, — оскалившись, ответствовал ратник. Все вокруг замерло. Желтоватый свет лучин стелился по полу и стенам. За раскрытыми ставнями слышалось движение, но никто не обращал на это внимания. Тень Мстиши, подражая тихой ярости хозяина, дико отплясывала на бревенчатой кладке. — Э-эй! Лишку хватили, ребятки! — бросился к ним Боеслав, затесался между двумя крепкими телами. — Не лезь! — выпалил рыжебородый. — Энто касается токмо его и меня. — Чего не поделили?! — вклинился Вран. — Не ваше дело! — рыкнул Мстиша чуть более нетерпимо. — Да как ты смеешь? — попёр на него сотник, схватившись за рукоять меча, но тут же был прерван невинным вопросом: — Вран Добиславич, тебя с люльки часом не роняли? Сотник непонимающе сморгнул, а рыжебородый процедил: — Пошто слов людских не понимаешь? — Говори, да не заговаривайся! — Взбешённый сотник выхватил меч, крутанул для разминки плечами. — Вот я сейчас тебя уроню… под лавку… — Да что с вами?! — взъелся Боеслав, уже и не зная, кого хватать, кого разнимать вдругоряд. — Из ума вы, что ль, выжили? Обнажать оружие супротив своих — достойное ли дело? Ты, — обратился он к Мстише, — сказывай, пошто его погубить хотел, — кивок в сторону Яромила. — Сказывай без утайки! Но ни слова не слетело с замкнутых уст рыжебородого. Гордость не позволяла ему признаться в глупой ревности. Тогда заговорил Яромил: — Видел я, как поглядывал он на Злату — ажно слюни пускал. А тут я явился… из-под носа увёл красу-девицу… По тому, как потемнел ликом Мстиша, все стало ясно: правдивы слова охотника. — Ты бы и меня со свету сжил, коли Златку под своё крыло взял, ладой своей назвал? — негромко спросил его Вран. Мстиша гневно сверкнул глазами, сжал кулаки. — Тебя бы не посмел… — И на том благодарствую. А насчёт Златы… раньше надо было думать, Мстиша, — сказал сотник, как отрезал. — Теперича не ты и не он пред выбором стоит, а девка. За спором никто не заметил, как пошатнулся Боеслав, повёл руками, точно разгонял морок, схватился за плечо Мстиши. — Не лапай, чай не девица, — обронил, не оборачиваясь, рыжебородый и выпучил глаза, когда тот рухнул на колени, подрубленным деревцем повалился набок. Лицо его пошло красными пятнами, глаза закатились под веки. С глухим звуком полетело вослед тело Храбра. Остальные с недоумением переводили рассеянные взгляды с одного на другого. — Братцы… — надрывно выдавил сотник, озираясь. — Друже мои! Тотчас повело его в сторону, толкнуло к стене. Сполз он по ней да так и остался лежать ничком. — Отравили… — хрипло выговорил Мстиша, схватился за живот, неуверенно шагнул вперёд и сломленной куклой повалился под лавку. Яромил бросился к Младе — та сидела ни жива ни мертва. — Пила?! — встряхнув её за плечи, рявкнул он. Девчушка мотнула головой, губы её задрожали. — Кто им наливал? Млада открыла было рот, однако не издала ни звука. Ответ пришёлся сам собой, когда Желана прыткой белкой метнулась во двор. — Стой! Бросился за ней вдогонку ведьмин сын, да не тут-то было: шмыгнула девка в дверь, а заместо неё на пороге нарисовался волхв. Грозный, чуть сгорбленный, ткнул он Яромила в грудь длинным посохом, смерил рыбьим взглядом бесцветных глаз. — Куды, торопыга, помчался? — Прочь с дороги, старый! — заерепенился охотник, хотел было сказать что-то ещё, но не смог, только вылупился удивлённо за спину Яруна. Тот отошёл в сторонку, пропуская вослед мужиков и баб. Вереницей входили селяне один за другим, хмурые, отчаянные, злые, готовые ко всему на свете. Почти у каждого имелось при себе оружие — рогатина, нож, топорик. Дышать сразу стало нечем. Яромила оттеснили в самую серёдку. Нашёл он глазами бледную Младу, попросил потиху: — Свечу зажги — темно. Поняла его девчушка с полуслова, полувзгляда. Дрожащими руками запалила от лучины фитилёк последней надежды. Воск свечи начал таять, ронять янтарные слёзы на обхватившие его ладошки. — Гляди в оба, — предупредил Яромил и покосился на волхва: чего устроил этот старый пёс? Ярун, в свой черёд, ждал, пока избу заполнят все желающие и последний человек не прикроет дверь. Судя по горящему нечеловеческим холодом взгляду, пришёл он не с добрыми вестями. Средь мрачных, закрытых лиц мелькнула макушка Желаны. Крикнул ей Яромил: — Эй, девка! А ну признавайся, чего в питьё дружине намешала?! — А чего велели, то и намешала, — ответил за неё Ярун, выделился из толпы, тяжело опираясь на посох. Брякнули друг об друга амулеты, висевшие на шее, блеснула в свете лучины волчья шерсть на тёмно-серой ободранной шкуре, которая прикрывала ему спину. Люди зароптали, обратили на него свои взоры. Поднял он вверх правую руку, призывая к тишине. Гомон улёгся. — Я нонче говорил с богами, — степенно и важно начал он свою речь, обвёл цепким взглядом притихшую толпу. — Боги гневятся на нас! Боги требуют новую жертву! А виной тому – они! — Сухой длинный палец обратился в сторону Яромила и дружинников, что лежали на полу без движения. — Энти неблагодарные пришлые, возомнившие, что они вправе решать судьбу наших родичей! Решать, жить им или умереть! Они накликали на нас новые беды! — Ироды! Душегубцы! — вырвался из толпы знакомый голос бабы — белокосой Венды. — Нам своих бед мало? Перун отвернулся от нас! Велес проклял! Сжечь их! Сжечь! Предать возмездию, окаянных! Крик измождённой души, жаждущей мести, заставил Яромила вздрогнуть и похолодеть. — Верно глаголет! — поддержал дурную бабу кто-то из мужиков. — Чего вы городите, заполошные? — не выдержал ведьмин сын. — Кого погубить вы вздумали — вашу единственную защиту? — Спокойный, уверенный голос пытался отрезвить толпу, готовую к кровавой расправе. — Мы пришли, чтоб снять с вас проклятье… — Вы и есть наше проклятье! — возразил Ярун, не дав ему договорить. — Проклятье! Проклятье! Проклятье! — подхватили с разных углов избы опьянённые его словами. — Хватит пустых разговоров! — Вперёд вышел Добрило. — Говори, Перунов жрец, на кого на сей раз пал жребий богов? — Не торопи меня, Святозаров сын, — помедлил волхв. — Всему своё время отмерено. Он обхватил посох обеими руками, поднял над полом, зашептал слова — так тихо, что и не разобрать их было. У Яромила в ушах зазвенело. Подняла на него Млада перепуганные мокрые глаза, свечу, наполовину оплавленную, дрожащими руками протянула, от взгляда волхва за его спиной укрылась. Большая часть селян и внимания на них не обращала, всё зыркала на своего ведуна. Тот с прикрытыми тонкими веками не прекращал бубнить, тянуть руки вверх. Забрал Яромил свечку, поверх огня глядел на каждого селянина сухими, воспалёнными глазами. Осветило зеленоватое пламя и бабу крикливую, и хмурого Люта с Желаной, что головы на него поднять не смели, и Добрило… Подошла очередь волхва. Дёрнулось пламя, точно кто с силой дунул на него. Тень, отбрасываемая Яруном, оказалась темнее остальных, гуще да вдобавок рогатой, с перевёрнутой вниз головой. Ведьмин сын лишь удивиться успел. В тот же миг, словно почуяв неладное, волхв распахнул незнающие жалости глаза, ткнул концом посоха в сторону Млады. — Её! Девку пришлую требует! В жертву! На закланье! — В жертву! В жертву! В жертву! — Надвинулась на них толпа, оглушила, захлёбываясь в жестоком, злорадном крике: — В жертву!