Ведьмин сын

Возбуждённая скорой расправой толпа медленно сужала круг. Тени на стенах покачнулись, метнулись веером, рассыпались по углам – свеча погасла, и Яромил отшвырнул её в сторону. - Да вы что – ополоумели?! – холодея от ярости, прорычал он, отвёл Младу за спину, весь напрягся, вскинул пудовые кулаки в намерении стоять за себя и за неё до последнего издыхания. Тотчас в его сторону набычилось, по меньшей мере, четыре рогатины. - Не лезь, охотник. Не противься воле богов, и мы, так и быть, не тронем тебя. Уйдёшь с миром, - призывал к благоразумию Ярун, жестом дряхлой руки веля селянам опустить рогатины в пол. – Своим упрямством ты ничего не выгадаешь, токмо хуже сделаешь и ей, и себе! - Отдай девку, добром просим! – выкрикивали из толпы. – В жертву! Пущай спасёт себя и нас! - А не провалиться бы вам под землю, уды жеребячьи?! – рявкнул ведьмин сын, ощущая, как ярость стиснула нутро горячей хваткой. Забегал взгляд его по злобным, диким лицам, и страшно стало, как никогда. Кинулся охотник к бесчувственному Врану, вытянул из ножен меч сотника. Люди, завидев спину Яромила, кинулись за ним в желании растерзать, смести со своего пути нечестивца, да тотчас отпрянули назад, рассыпались, точно горох из дырявого мешка, глухим досадным рокотом. Яромил описал мечом полукруг, выставил его перед собой. В слабом свете луны сверкнуло серым отблеском широкое жало. Побагровело лицо охотника, блестящее от пота, руки с непривычки начали подрагивать. - Любого… посеку! – предупредил он, стиснул зубы, оскалился волком. Охнула толпа, волна недовольства прокатилась над ней. - Ну, чего рты пораззявили, твари неблагодарные? – хрипло бросил Яромил и встал в защитную стойку. – Кого первого в Ирий отправить аль в царство Пекельное – подходи по одному! Он сделал шаг назад, к Младе, что жалась к нему маленьким беззащитным воробышком, прячась от чужих жадных рук. Вперёд с хладнокровной выдержкой вышел волхв. - У тебя ещё есть выбор. Оставь её. Кто тебе энти люди? Что тебе дело до них? Боги решили их судьбу и девки энтой, пошто мнишь себя умнее их? – Голос старика стал низким, гудящим. – Любой бы на твоём месте ноги унёс, покуда дозволяют. Яромил сделал вид, что прислушивается к нему, раздумывает, а после на Младу глянул пристально, заметив, как побледнела она. - Отпустите меня, значится, ежели я её без боя отдам? - Отпустим, - медленно кивнул Ярун. – Слово волхва даю. Пред богами клянусь. Вздохнул ведьмин сын, меч в потных ладонях в сторону отвёл. – Тады пущай твои псы оружие спрячут, расступятся, дорогу дадут. - Дайте ему дорогу, - вяло кивнул толпе старик, и те послушали, разошлись в обе стороны, рогатины в пол опустили. Потемнели небесные глаза Яромила, точно их тучи заляпали. Обернулся он к девчушке, руку ей протянул: - Ну, чего стоишь? Иди сюды. Ничего не сказала Млада, подошла. Губы её тряслись, в глазах стояли слёзы, а сама она едва не падала без чувств. - Договор есть договор, - вполголоса обронил Яромил, слыша сквозь мертвенную тишину тяжёлый гул собственного сердца. Под локоть спутницу он свою взял, потянул вперёд, а после смыло с его лица спокойствие, вмиг сделался он злым, отчаянным. Молча рванулся, плечом врезался в стоящего впереди волхва, сшиб его с ног. - Беги, Млада! Спасайся! – в ярости выкрикнул он, сильным толчком направил девчушку в образовавшуюся в толпе брешь, а сам занёс меч над стариком… Но вогнать острие в тщедушное тело колдуна ему не дали. Началась неразбериха. Кто-то плашмя ударил его топорищем по спине, кто-то подлетел, пнул по ногам, заехал кулаком в бок… Разбивая кому-то нос, краем глаза он успел заметить, что Младе удалось протиснуться к двери. Отбилась она и от баб, укусив одну за руку, а другую с силой дёрнув за косу, а после птахой вылетела во двор, в туман. - Я догоню девку! – проорал Лют и бросился следом. Серой мышкой шмыгнула вослед и его сестра. - Надо было дать тебе сдохнуть! – свирепо выпалил ведьмин сын, обхватил обеими руками рукоять меча и с рыком описал полукруг. Повинуясь ему, клинок со свистом рассёк воздух. – Всем вам, твари неблагодарные! Во мгновение ока изба огласилась неистовыми выкриками разозлившихся до предела людей, воплями и стонами. Они готовы были растерзать Яромила голыми руками. Не страшась меча, мужики ринулись к нему, смяли, задавили бурлящей злобой. Натиск их был яростным, кулаки – крепкими. Меч тотчас же отняли. Жёсткий кулак влетел в губы, наполнив рот горьковатым вкусом собственной крови. Зажатый со всех сторон, ведьмин сын ничего не слышал и почти ничего не видел – глаза заволакивала тёмная пелена. Горячий пот струился по вискам. Он люто отбивался, принимал удары и с щедростью раздаривал, чувствуя лишь, как трещат ещё незажившие рёбра, как сворачивается комом нутро, по которому били, били, били не переставая. Каким-то чудом он не упал, когда чей-то кулак исподтишка врезался в висок, ненадолго ослепил и лишил всяких чувств. Он слышал только безумные голоса, звучащие во мраке, и понимал, что долго не продержится. Слепо, исступлённо размахивая кулаками, медленно откатывался Яромил назад до тех пор, пока спиной не упёрся в бревенчатую стену. Горло перехватило от предчувствия неминуемой смерти. - Не убейте гада! - яростно выкрикнул волхв. Ему уже помогли подняться, и теперь он стоял да довольно посматривал злыми глазками в сторону разъярённой толпы. – Мы его заместо девки на закланье поведём! Живым он нам нужен! Люди не осмелились перечить волхву, тотчас прекратили избиение, добыли верёвку, дружно скрутили Яромилу руки. - Ну, и чего ты добился? Токмо смертушку свою призвал, глупый, - хохотнул старик, стукнул посохом так, что пол под ним дрогнул. – Думал справиться с нами? С волей богов? Несите его в рощу! Пущай ответит за все наши горести. Ведьмин сын поднял тяжелую голову, пуская ртом вязкие розовые слюни, глотая собственную кровь из разбитого носа. Глаза его горели негасимым бешенством. Боль калёной стрелой пронзала всё тело, но он терпеливо стиснул зубы, прохрипел: - Попадись мне в руки - живого места не оставлю. - Двум смертям не бывать, а одной не миновать, - проскрежетал Ярун и махнул людям рукой: – Несите его в рощу, время пришло. Волхв возглавлял безмолвное шествие. Яромила вели целых четверо, видимо, из опаски, что он сможет что-нибудь ещё учудить по дороге к священному капищу. Ноги охотника заплетались, скользили по мокрой густой траве. Сырой воздух, пропитанный дымом и кровью, с хрипом втягивался в рот. Он чувствовал, как силы потихоньку убывали, покидали его слабеющее от побоев тело, как наливалось оно тяжестью, делалось медлительным и неповоротливым. В голове глухо стучало, вязкая кровь из разбитой брови медленно сочилась на ресницы. Яромил смахивал её плечом. В остальном он старался поменьше двигаться, потому как каждое лишнее шевеление отзывалось резкой болью. Его потащили вдоль берега реки, которую они с Радеем не так давно переплывали. В застывшей тишине поросшего берега, сквозь бесчувственные звёзды, что рассыпались пыльцой с затронутого цветка, мерещился ему бег двух волков, матёрых, полных жажды жизни и свободы. Острые запахи природы вливались в него со всех сторон, дурманили, хоть как-то облегчая его состояние. Яромил горько выдохнул: вот если бы селяне не отняли нож, обрушилось бы на них проклятье, от которого на их бедовых головах волосы дыбом встали. Если бы только у него был нож… В густеющих сумерках они вышли на освещённую луной поляну, и только тогда молчавший всю дорогу волхв остановился, зыркнул на мужиков тяжёлым взглядом и кивнул: - Привяжите его к столбу и ждите здесь, дальше сам управлюсь. - Да помогут тебе боги, - согласно закивали селяне. Им самим хотелось поскорее убраться восвояси и не мешаться под ногами волхва. - Помогут, помогут, куды денутся, коли такую добычу им приволокли, - усмехнулся Ярун, повернулся к ним спиной и скрылся за листвой разросшегося кустарника. Селяне сделали, как он велел: ощупью спустились с пригорка, потащили Яромила к столбу, что одиноко чернел в низине, совсем рядом с капищем Чернобоговым. Взвился ведьмин сын, сделал мощный рывок всем телом, собрав остатки сил, да крепко стягивали его веревки, а еще крепче держали сильные мужские руки – не поборешься, не вырвешь свободу даже зубами! - Не верьте ему! Колдун он проклятый – Чернобогу жертвы приносит, не Перуну, не Велесу! – тяжело дыша, выпалил Яромил, тщась высвободиться. – Оглянитесь, зенки раскройте! Мать-земля сама подсказки даёт! Но никто из селян и не думал глазеть по сторонам, в заросли могучих деревьев с отвалившейся местами мшистой корой, сухими, корявыми ветвями, на чернеющую траву под ногами, пучки поганок, облюбовавших трухлявые, заплесневелые пни. И это в живом-то бору! Никто, кроме него, словно бы и не замечал в угловатой напряжённой мгле, как подряхлел лес, не чуял удушливый запах гнилого дерева, насыщенный, невыносимо тяжёлый дух тёмной силы. - Чего он мелет, песий сын?! Заткнём ему рот! – предложил один из мужиков. - Давайте-ка его языка лишим, а то шибко бойким стал да говорливым! – ворчливо поддержал второй. - Слепцы! Вон же ваше проклятье – в волчью шкуру обмотано… - Закрой пасть, покудова кулаком её не прикрыли! – прорычал ему в самое ухо красномордый мужик, от которого за версту несло потом и луком. Яромил стиснул зубы, сдерживая гнев. Какая ему в конечном итоге разница, как поступит колдун с этими людьми? Да и люди ли они в самом деле? Может, только внешне… Сотника Врана и его другов потравили, Младу мыслили в жертву отдать. И кому – самому Чернобогу! Чтобы душа её вечно блуждала неприкаянной в Пекельном царстве беспросветности и тоски… Лопатками Яромил ощутил влажность и холод столба, к которому его привязали, заведя руки назад и примотав к нему за шею, грудь и таз. Под ногами валялись гнилые сучья, белели изъеденные головы животных, человеческие кости. Ведьмин сын почувствовал напряжение с примесью лёгкого страха, однако не выказывал своих чувств, только старался дышать ровно и спокойно. Если ему суждено умереть, он сделает это достойно, как мужчина. Лоб его покрылся испариной, сердце билось, как сумасшедшее. Одежда, потемневшая от влаги, прилипла к телу, в голове бушевала кровь, которую он едва ли смог бы унять по своему желанию. Мужики, сделав дело, с чистой совестью потопали к селищу. Вскоре из зарослей показалась голова молодого оленя. Как только Яромил различил её, он пришёл в замешательство и только мгновенье спустя ощутил прилив злой досады: перед ним вырос не олень – волхв. Был он, как и прежде, в волчьей шкуре, а голову его венчал череп с оленьими рогами. «Вот о каких рогах говорила мать, - мелькнула запоздавшая мысль, и тут же внимание его обратилось на глубокую чашу, из которой торчал кинжал с длинным, потемневшим от крови лезвием. – Сколько невинных душ забрал этот нож? Неужто настал и мой черёд?» Волхв упал на колени, выставил чашу перед собой, а сам задрал к звёздам длинные узловатые руки. Точно силясь докричаться до богов, Ярун выхаркивал из горла поток слов на непонятном Яромилу наречии – то ли заговор, то ли ещё что-то. Раскинул он руки в стороны, точно намеревался принять в себя страшную силу своего чёрного бога. Морщинистое лицо его было сосредоточенным донельзя. Бесцветные глаза посветлели ещё больше, отсвечивали во мраке затаённым хищным блеском предвкушения. Щемящее чувство беспомощности стиснуло грудь, когда Ярун, закончив ритуальное песнопение, взялся за потёртую рукоять ножа и поднялся с колен. Яромил задёргался в последней слепой надежде высвободиться, откинул голову, прижимаясь трепещущим телом к столбу, точно силясь вырвать его из земли. Упёрся он дрожащими ногами в землю, с ужасом осознавая, что всё происходящее правда и что-то переиначить уже навряд ли получится. Без дальних разговоров проклятый колдун вспорет ему грудь и вырежет ещё бьющееся сердце, чтобы принести его в дар Чернобогу… От этих поганых мыслей Яромил вздрогнул всем телом, сердце забилось в горле. Вдруг со стороны селища пронёсся глухой рокочущий звук, родившийся будто из недр самой земли, из самой её глубокой утробы. Этот звук привлёк внимание и охотника, и волхва. Ярун попридержал занесённый в воздухе кинжал, обернулся и удивленно охнул: туман над селищем превращался в пар, поднимался к звёздам тонкими белыми струями. Высокие сосны, чернеющие на фоне неба, вздрогнули от корней до верхушек, затрепетали пышной хвоей и медленно стали клониться кто куда. С треском хлестнули о землю десятки деревьев, подминая и круша соседние. Низкий гул ударил в землю, вспорхнул к небу раненой птицей, осыпался с пылью и листвой на головы потрясённых людей. - Он услышал меня… внял моим молитвам! – восторженно взревел Ярун, в безумии, охватившем его, занёс клинок. – Прими же мой дар, великий бог… Блеснуло над головой Яромила тонкое смертоносное лезвие. Он напрягся, ожидая удара. И тут кто-то напал на волхва сзади, оттолкнул. Старик со стоном свалился на живот, закряхтел. Сбоку мелькнула опасная тень. Проследил за ней Яромил и обмер, ослеплённый блеском пары жёлтых глаз. Из сумерек отделился смутный силуэт волка. - Радей… - одними губами прошептал ведьмин сын. - Не ждал, - усмехнулся оборотень оскаленной пастью. – Состайник просил на подмогу подоспеть. Я и не ведал, что вы родня, с одного ростка тянетесь… Яромил соображал плохо: кровь гудела в отяжелевшей голове, не давала сосредоточиться. Как только волкодлак перегрыз верёвки, шлёпнулся охотник на землю кулем с репой, едва успев подставить руки. Рядом захрипел волхв. Вспомнив о нём, ощутил Яромил прилив сил: вот и пришло времечко поквитаться… Путаясь в собственной бороде, Ярун поднялся и с ловкостью ребёнка метнулся к капищу Чернобога. Бросился парень за ним вослед, налетел ураганом, повалил с ног, придавил трепыхающееся под ним худое тело коленями. Заверещал старик, точно подбитая белка, захрипел, глаза вытаращил. Обхватил его ведьмин сын поперёк впалой груди, поднял рывком над землёй и поволок к столбу. Сколько проклятий посыпалось на него, сколько брани! Брыкался волхв, к своему Черному богу взывал, плевался. Не стерпел Яромил, горсть холодной, сырой земли взял, к лицу его поднёс, пробасил: - Не умолкнешь – накормлю тебя энтим вдоволь! Ярун язык прикусил, пыл попридержал – понял, что охотник шутить не намерен. В этот миг оборотень дёрнулся, попятился к кустам, а поляну, и холм, и всё вокруг осветило ослепительное зарево, повисшее над селищем. Такого Яромил не видывал ни разу и в первые секунды глядел на пылающие небеса с приоткрытым ртом. В самом центре огненного полотнища чернела огромная извивающаяся фигура с тяжёлыми и длинными, как у летучих мышей, крыльями. В воздухе потянуло затхлостью и гарью. - Радей, правда ли волхв бает, что Чернобог из Навьего царства к нам явился? – спросил Яромил. Волкодлак мотнул головой, обернул к охотнику слюнявую морду. - Делать ему более нечего, токмо к людишкам являться зазря. - Что же энто тады? – преодолевая мелкую, противную дрожь, кивнул Яромил на большую летающую тень. - Энто… Чернобогов сын – Змей Горыныч, старший брат Кощея. - Кощея? – растерянно переспросил ведьмин сын. - Ну да, - рыкнул Радей-оборотень. – Кощей – тот, кто каждую ночку мёртвых поднимает да на живых направляет… А энтот, Горын, пострашнее братца будет. Тулово у евоное о трёх головах, крылья, аки у птицы, когти – сабли вострые, изогнутые… - Откель он взялся?! - А ты у волхва поспрашивай. Яромил стиснул зубы, к Яруну подошёл, спросил: - А ну, говори, старый, ты ль сюды энтого змия вызвал? И как его теперича возвернуть обратно? Ухмыльнулся волхв длинным ртом, глаза заблестели. - А вот шиш тебе! Змеюшка селище пожгёт, скот погубит, людишек, камне на камне не оставит, а ты ничегошеньки сделать не сможешь! Никому не совладать с Горынычем! А опосля на пепелище и сам отец пожалует… - Не дождёшься, нежить поганая! – выпалил Яромил, схватил Яруна за грудки, затряс со злости. – Говори, как его изничтожить?! Крякнул старик, точно подавился чем, а после громко, торжественно расхохотался, тряся грязной, слипшейся бородой. Поднялся над поляной стылый ветер, прошёл по головам, растрепал волосы парня, волчью шерсть волкодлака. Показалось Яромилу, будто из раззявленного стариковского рта клыки пробиваются. Отдёрнул он руку, отпрянул, тяжело дыша. Сколько раз он воображал себе встречу с лютым зверем, колдуном проклятым, сколько раз сносил ему голову топором или прокалывал сердце острым ножом, а теперь стоял и даже сил не находил, чтобы ударить, заткнуть, прервать поганый смех. Даже после того, что он с ним самим сотворить хотел… - Всё одно – наша возьмёт! – зло прохрипел ведьмин сын. – Радей, покарауль его, покудова не вернусь, - бросил он оборотню, а сам, преодолевая сильную слабость и боль, зашагал в сторону селища, где в бескрайней ночи, точно огромное кипящее солнце, расплывалось огненное пятно. Селище плыло в страшном, зловещем дыму. Борясь с головокружением, двинулся Яромил к старостиному дому. Дорогу развезло, ноги месили грязь. То там, то здесь слышался резкий, неприятный клёкот воронья, хлопанье крыльев. Темными тенями они взмывали вверх, кружили над головой Яромила, точно над очередным покойником. Слетались на поживу… Меж заборов и подворий, у распахнутых ворот, колодцев – всюду попадались вспухшие разрубленные мертвецы. В одном из них охотник узнал Первана… Пробитые рёбра, вспоротый живот с вывалившимися кишками, чёрные дыры выклеванных вороньём глаз… Здоровенная чёрная вестница Морены замерла в ожидании на неестественно выгнутом плече старосты, зыркая блестящим тёмным глазом. - А ну, пошла прочь, - прохрипел ведьмин сын, махнув рукой. Птица даже не шелохнулась и, будто бы насмехаясь над ним, повела лоснящимся от человеческой крови клювом, раскрыла его и пронзительно закаркала: - Агр-х! Агр-х! - Пошла отсюдова! – зло крикнул охотник. Давясь собственным гневом, подобрал с земли камень, швырнул что есть силы в настырную птицу. Ворона встрепенулась, взмыла ввысь, продолжая надрывно, рокочуще каркать. Её крик потонул в шорохе крыльев взлетевшей следом стаи. Яромил глубоко вздохнул, отёр со лба пот. Холод, страх, мрак обступили его со всех сторон. Откуда-то долетали обрывки мужских голосов, вопли, стоны, лязг железа. Слышно было, как в овине метались и ржали обезумевшие лошади. Сквозь эту неразбериху охотнику почудился тоненький голосок Млады. Бросился он сломя голову во двор старосты, а после – на крыльцо. Плечом снёс дверь и, задыхаясь, влетел в избу. Внутри было сумрачно, тихо. Недостаток света, правда, не помешал ему разглядеть три чётких силуэта. На лавке, хрипло дыша, сидел Лют, окровавленный топор лежал у его ног, пальцы его, сцепленные между собой, мелко подрагивали. Рядом притаилась Желана. У вышибленных ставней замерла Млада, бледная, но живая и невредимая. Повернула она голову, обомлела. - Яромил! – бросилась к нему девчушка, ткнулась лицом в разодранную рубаху, разрыдалась, дрожа всем телом. Слёзы текли градом по замаранным щекам, и ведьмин сын понял: уже и не чаяла, видать, живым его увидеть. – Вернулся! Вернулся… - Слова прерывались глухими всхлипами, от которых сжималось сердце. – Вернулся, Яромилушка… - Ну будет тебе. Тише, тише, - бросил он негромко, по голове погладил. – Куды я от тебя денусь, глупая. Дал он девке немного успокоиться, нарадоваться, а после в сторонку отодвинул, волчьим взглядом впился в лицо Люта: - Вот ты мне и попался… На части порву, гадёныша! Шагнул он к поникшему головой отроку. Его недобрые намерения поняли все. Только успел он кулак занести, как Млада вцепилась в его руку, удержала, на защиту встала. - Ты что! Не надо! - Уйди, а то и тебя пришибу ненароком! - Не бей Люта, Яромил! Он мне жизнь спас! Догнал и в укромное место спрятал, опосля от нежити отбил. А Желана заместо отравы сонное зелье дружине подлила, обманула волхва старого. Глянул охотник вокруг и только, кажется, осознал, что нет в избе ни одного тела дружинников, будто корова их все языком слизала. - Лют, посмотри на меня! – приказал он отроку. Поднял тот голову, открытый уставший взгляд устремил на Яромила. Понял охотник – ни словечка девка не соврала. - И где они тады? Где Вран? - Знамо где – с нежитью бьются, - откликнулся старостин сын. - А селяне куды делись? - Попрятались все от гнева ихнего. Ваш сотник осерчал шибко, горлопанил, что любого зарубит, кого на пути встретит. Меня оставил Младу и сестру стеречь. - И правильно, - поддержал охотник, припомнив, как эти люди отнеслись к нему самому. – Пущай боятся. Авось поумнее будут. Млада, - обратился он к девушке, – где твоё зелье заговорённое? Самое время его использовать. Ахнула девчушка, сунула руку за пазуху, достала мешочек с травами, сжала в ладошке, дрожащим голосом проговорила: - Вот он. Токмо не успела я исполнить завет Заринин. Сказывала она: «На трёх солнцах траву заговорённую высуши, в трёх водах искупай: болотной, колодезной и в огненном дожде». Всё сделала, окромя одного. Где мне огненный дождь взять? – Она отчаянно всхлипнула, губы поджала. - Не реви, авось сработает, - подбодрил её Яромил. – А нет, так придумаем, как колдуна со свету сжить. У него самого и выпытаем. - Ежели правду вы сказываете и энто Ярун на нас порчу наслал, людей понапрасну мучил, тады я тоже с вами пойду, - подал голос Лют. - Мы пойдём, - поправила его Желана, в руку брата вцепившись. – Поможем проклятье снять. - Токмо трудно будет супротив богов идти, - рассудил Лют. - Не боги проклятье напускают – люди, злые, завистливые, ничтожные, - отрезал Яромил, и тотчас потонул его голос в страшном, рокочущем звуке. Отбросив страх и нерешительность, кинулся ведьмин сын во двор и обмер. Всюду свирепствовал огонь. Воздух пылал от нестерпимого жара, неподалёку оглушительно затрещали охваченные огнём деревья, из леса повалил густой чёрный дым. Гудело пламя, расползалось по смоляным крышам изб и землянок, пристройкам и заборам. Пеплом осыпалась листва. Над головами плыла в колодезной глубине неба огромная туша Змея Горыныча. Громаден он был настолько, что, казалось, небеса едва вмещали его в себя. И правда имел он три головы, похожие на змеиные, только с огромными костяными наростами вдоль длинных шей. Из кровожадно оскаленных рыл периодически вырывались огненные языки пламени, точно он ими кашлял. Чудище сделало полукруг, подгребая под себя горячий воздух. Ветер закружил, погнал по двору изломанные ветви, сорванные листья, колкую пыль. Верхушки деревьев клонили к земле свои зелёные бедовые головы. Не осталось ни одного подворья, не тронутого беспощадным пламенем. С треском рухнула в соседнем дворе выгоревшая крыша. За спиной Яромила раздался сдавленный крик. Он обернулся, едва успев поймать ослабевшую Желану. - Сестрица! – подскочил к ней Лют, споро перехватил у охотника из рук. - Испужалась. Ничего, оклемается, токмо подальше надобно её унесть, - пояснил ведьмин сын и с опаской покосился через плечо на Младу: не удумает ли без чувств грохнуться? Но нет, держится, хоть и перепугана вусмерть, точно молодая овца, которую ведут на закланье. - Ох, матушки мои, дохнул так дохнул, - ужаснулась девчушка и потемнела ликом, вытянула руку над головой Яромила. – Глядите! Охотник вскинул голову. По воздуху пронёсся долгий, тягучий гул. Вокруг что-то трескалось, билось, шипело. Змей тяжёлой тучей навис над селищем, грозя вот-вот обрушить на него свой гнев. Поток пламени хлынул в три струи. Небо осветило, как днём, а после затянуло чёрным дымным пологом, из которого потихоньку пробились россыпи алых искр. Вились они, подобно ночным мотылькам, завораживали лёгким танцем. - Уходим, а то, не ровен час, пожжет нас чудище. – Ведьмин сын стиснул руку Млады, торопливо сбежал с крыльца. Лют с сестрой на руках последовал за ним. - Погоди, Яромил! – Девчушка вырвала кисть, застыла столбом, зачарованно вгляделась в золотой рой искр. – Энто ведь и есть огненный дождь! – осенило её. Задумался охотник, указал Люту: - Бегите в лес. А сам остался, смотрел, что собиралась делать Млада. Достала девчушка мешочек заветный, высыпала на ладошку щепоть почерневшей травы, потянула руки к небу, выше и выше, собирая на них огненных мотыльков. Задрал Яромил голову, глядел, как в ночи металось злое пламя. От дыма слезились глаза. Пепел падал им на головы. - Запалишь травку – обожжёшься, - предостерёг Яромил, но девушка будто и не слышала. На щеках её приступил лихорадочный румянец, серые глаза сделались большими, бездонными. Стояла она, губами шевелила и всё ловила, ловила падающий с небес огонь…

***

Волхва они так и нашли привязанным к столбу. Выглядел он худо: огонь Змея Горыныча сумел добраться и до него. Борода и волосы старика обгорели, одежда висела подпаленными клочьями. Из-за обугленных редких деревьев у подножья холма тянуло горелой мертвечиной. А за холмом, в низине, стелился чёрный ядовитый дым. Видать, горело капище Чёрного бога… Ярун спал. Голова его с красной проплешиной покоилась на груди, дыхание было хриплым, но спокойным. В пожухлой траве, сверкая желтоватыми рогами, валялся олений череп и сапог, слетевший, видимо, во время борьбы. Глянул Яромил на грязную босую ногу волхва – сквозь тёмные потёки виднелись четыре пальца. Большого не хватало. - А мы на руках изъян выискивали, - усмехнулся он. Ближайшие кусты затрещали, оттуда высунулась заспанная морда волкодлака. - А, вернулся, - сонно выговорил он и зевнул широко раскрытой пастью. – Я ужо умаялся от безделья. - Не обессудь, задержал нас Змей Горыныч, едва не пожёг, - пожал плечами Яромил, присел на уровень волчьей морды. – Бушует чудище люто. Как унять его, ведаешь? - Волхв знает, у него и спроси о том. – Облизнулся Радей-оборотень, глазами жёлтыми сверкнул. – А мне побратима найти надобно, недосуг лясы точить. - Ну ступай, - вздохнул Яромил. – Удачи тебе. - Я вернусь, - пообещал волкодлак и шмыгнул обратно в кусты. Ведьмин сын обернулся к Младе, которая завороженно глядела на горящее селище и даже не заметила появления оборотня. Стояла она спиной к нему, мешочек заветный к груди прижимала, будто бы самую дорогую вещь на всём белом свете. - Млада, давай сюды зелье. – Яромил протянул к ней руку. - Но, ведомо ли, Зарина сказала, что я… я справиться должна… - Ничего ты не должна. Всё, что надобно было, – сделала. Давай сюды эту траву да в сторонке обожди. Неча тебе на всё энто смотреть. Вздохнула девчушка, но спорить не стала. Мешочек соскользнул с женской тонкой ладошки в сильную мужскую руку. Сама же, как просили, отошла, села в траву, ждать принялась. - Просыпайся, волхв! Пришло время за дела свои поганые ответ держать. Старик шелохнулся на зов, поднял голову. Лицо его было красным, опалённым. Один глаз слипся, потемнел и будто бы в размерах уменьшился, а другой, наоборот, выпучился пуще, налился страшным слепящим светом и стал похож на куриное яйцо с синеватой точкой зрачка посередине. Ощерившийся рот искривился злобой. - Я не боюсь тебя! Не страшно мне ваше мщение! Хоть режьте, хоть на куски рубите – вынесу, вытерплю, выстою! - Что же мы, изверги, чтоб на куски тебя резать? – ухмыльнулся Яромил, удивляясь тому, как легко и просто старик сделал из них с Младой душегубов. – А ты смелый, стало быть? - К чему страх пред тем, кто явится к любому? - хитро улыбнулся Ярун. - У всякого свои страхи имеются. Не Морены боишься, так чего другого, - заявил Яромил. - А как же, - не стал спорить волхв. – Хошь выпытать, чего боюсь? Так слушай: есть у меня один страх непреодолимый – за веру нашу! Нонче конец ей настанет. Расползётся по миру зараза булгарская, сделает рабами селища, городища, страны… Сгинет наша вера! Сгинет наследие отцов наших. Забудут истинных богов, а заместо него будут веровать в немощного сына плотника! - Поведаешь ли, пошто стольких людишек загубил? Из какой такой прихоти? Облегчи душу пред смертью. Старик губы сжал, точно обиделся, что Яромил так и не внял его словам и предостережениям, ухмыльнулся, что-то обдумывая. - А чего мне о душе печься? Пущай как есть… Чернобог и такую за радость примет. И другим богам ведомы деяния мои, о себе так не заботился, как о них пёкся. А людишек не жалей, всё одно: Морена к рукам рано или поздно приберёт, сколь ни бейся, сколь ни выспрашивай милости ейной, а так службу сослужили делу правому. Яромил приблизил к нему своё лицо, всмотрелся в него с растущим интересом. - Не жалеть, говоришь… Да токмо каждому свой срок отмерен, и не тебе, старый, быть им мерилом. Худо, кады человек перестаёт быть человеком. - Дурень ты, дурень! Ты по своему разумению судишь, а у меня своё имеется! – разозлился волхв. – Не вникнешь всё, о какой беде тебе толк веду! Грянет гром средь бела дня, тады и припомнишь волхва Яруна. А что людишек гробил, так энто такая малость, пыль, в сравнении с тем, что будет. Много крови прольётся – реки, моря! Моя жертва – каплей покажется. Любой волхв поступил бы точно так же. Не в чем мне виниться, токмо в том, что не довёл до конца начатое. Беда придёт, коей вовеки не видывали! Беда! Беда! Беда… - выхаркивал Ярун, дёргал худосочным телом, смотрел пристально, зло, въедался одним неподвижным зрячим глазом, как будто пытался выжечь смысл своих речей в сознании ведьминого сына. - А ты бедой не грози, своих хватает с лихвой, новых не ищем. Раскаркался мне тут. Скажи лучше, как Горыныча унять. Зачем вызвал его? - Не его видеть хотел, - с сожалением проскрежетал волхв, а после бросил с ядовитой ухмылкой: - Недурной погребальный костёр Змеюшко запалил… - Чернобога хотел узреть? - Хотел. Ну а ежели сам он ко мне не явился, стало быть, мне к нему дорога заказана. - Губы Яруна дёрнулись, на бледном морщинистом лбу выступила испарина. - Что ж, воля твоя. Жил ты, аки пёс шелудивый, да так и помрёшь один-одинёшенек. - Не твоя печаль, - отрезал волхв. – Сильные завсегда в одиночестве остаются. – Он сплюнул, добавил сквозь зубы: - Не одинок я, коли на то пошло. Сами боги вели меня. Взял я жизни энти не из баловства иль наживы, не жажду крови удовлетворял! Поймёшь вскоре, кады истину огнём и мечом узреть заставят, да поздно будет! Беду ужо не отвести… Что велено мне, то и делал. - Сеял злобу, вражду, отчаяние – вот что ты делал, - отрывисто бросил Яромил. – Нет тебе прощения! Волхв скривился, обратил на него свой взор, полный смирения: - Уймись, чего ужо попрекать. Ежели твёрд ты духом и рукою – не тяни. Стар я, как незнамо что, второе столетие землю топчу, о лёгкой смерти и не мечтаю. - А я и не обещал тебе лёгкой смерти. Яромил взял мешочек, без промедления дёрнул шнурки, высыпал себе на ладонь горсть травы, похожую на бурый пепел, растёр её меж пальцев. Поднёс он её к спёкшимся губам, замер, дыхание задержал… Самое сложное ожидало его – свершить суд. Оказывается, не так легко – даровать человеку смерть. Пусть он и колдун поганый. Но не перекладывать же этот груз на девичьи плечи? Ему тошно, а Младе каково? Возложенная матерью ответственность требовала почтения, требовала мужества. Тотчас вспомнился Вран. Не мешкал бы сотник на его месте, не точил лясы понапрасну, не тянул время, которого и так не было. За спиной бушевал огонь, наседала нечисть, а дружина Врана принимала удар на себя. Но ведь сотник – другое дело. Достиг он многих вершин в ратной науке, бил врага, невзирая на чувства: только долг, только холодный расчет. Пальцы разжались, губы дунули, и мысли унесло прочь. Подхватил их лёгкий ветерок, закружил в воздухе вместе с заговорённой травой, рассеял в пыль. И ничего не произошло. Волхв так и посматривал на него белесым глазом, кривил кровоточащие сухие губы в полубезумной улыбке. - Чего, не сработало? - с ликованием кинул он, захохотал, давясь собственным дыханием, втянул ноздрями воздух и с силой чихнул. Внезапно откуда-то сверху налетела горячая волна, ударила Яромила в спину, сбила с ног. Поднялась страшная пыль – весь мир, казалось, шевелился, гудел, вскипал. В круговерти ничего нельзя было разглядеть. Ветер бешено крутился, вырывал и раскидывал пучки пожухлой травы, поднимал кости, черепа, пыль и комки грязи в пепельно-серое небо. Бросился Яромил к Младе, накрыл телом своим. Острые песчинки и сучья впивались ему в спину, бешеный поток густого воздуха взметнул волосы девушки, засвистел в ушах ведьминого сына. Фонтаны сухой грязи сыпались им на головы. В жуткой круговерти услышал Яромил сдавленные, мучительные хрипы волхва, тело которого сотрясали предсмертные корчи. Он стонал от боли, дёргал руками и ногами, пытаясь высвободиться. Шум ветра понемногу ослаб, а под конец и вовсе стих. Поднял ведьмин сын голову, кинул опасливый взгляд в сторону Яруна… Подобно переломанной кукле, валялся он в грязи, в окружении человеческих останков. Кровь пузырилась на траве, вытекала тонкой змейкой из раззявленного рта. Голова была задрана так, что из-под сморщенной синюшной кожи проступал острый кадык. Неподвижный взгляд единственного налитого глаза устремился в пылающее небо. Поднялся Яромил, подошёл к волхву, легонько ткнул его носком сапога в грудь. Колдун был мёртв. С хрипом ведьмин сын втянул горьковатый воздух – слабость накатила неимоверная, - обернулся к девчушке: - Млада, - позвал негромко с невольной дрожью в голосе, - пойди отыщи палку осиновую али крепкий сук. Подарю покой энтому старому болвану. Млада поняла, о чём говорил Яромил. Зарина наставляла, упреждала пред дорогой: таких сильных колдунов и после смерти не покидала их проклятая сила, не давала покоя, мучила и его, и других. На то Ярун, видать, и рассчитывал – нежитью обернуться, доделать, чего до смерти не успел… Суковатая палка нашлась быстро. Подточил её ножиком охотник, взял двумя руками, примерился. В кровавом блеске выпученного глаза отразился занесённый для удара колышек. С неописуемой силой вогнал Яромил кол в рыхлое тело. Грудина волхва противно хрустнула. Серая кожа стала темнеть на глазах, а тело – съёжилось, превращаясь в обугленную головешку – скелет, а после и тот разлетелся вороньими перьями, будто его и не было. Красная пелена возникла перед взором, от запаха горелого мяса нутро обдало мутью, на взмокшее тело накатила мелкая дрожь. - Вот и не стало твоего колдуна, Младушка, - подытожил сухим усталым голосом ведьмин сын, обернулся к девушке, что сидела неподалёку к нему спиной и обнимала себя за худенькие плечи. Та только всхлипнула и молча, отрывисто кивнула. Близился рассвет.

***

На фоне розовеющего неба чернели обгорелые верхушки деревьев. Млада и Яромил споро двигались в сторону селища по горячей, чёрной от сажи траве, желтоватому земляному пеплу. Над ними в прожжённом небе клубились густые тёмные облака. Тишина стояла зловещая, точно никого в живых не оставалось, кроме них. Ведьмин сын стрелой метнулся к дому старосты – очертания ворот с трудом угадывались в обугленных, дымящихся деревяшках. Наперерез ему бросилась громоздкая тень. Он замер, обернулся, и тень замерла тоже. - Мстиша? – воскликнул удивлённо Яромил, сцепившись с рыжебородым взглядами. Вид у ратника был неважный: кожанка во многих местах порезана или подрана, лицо в кровавых потёках, глаза блестят, как у хворого. Правда, в них больше не было той пожирающей ненависти и злобы. - А, энто ты, охотник. – В сиплом голосе Мстиши послышалось облегчение. Он устало опустил занесённый для удара меч в землю. – Думал я, сызнова нежить пожаловала. Или змей, чтоб ему пусто было. - Я энто, я. – Яромил огляделся. Крыша старостиного дома на удивление оказалась целёхонькой, лишь в одном месте у дальней стены изрядно обгорела и дымилась. Остальные постройки пострадали больше, однако опасности не представляли, тлея и испуская горячие пары. – А где Вран? Спрятал Мстиша глаза, отвернул лицо, кивнул отрывисто в сторону избы. - В доме он, - произнёс он почти шепотом, однако эти слова прозвучали звонко и отчётливо в мёртвой, пылающей тишине. Отпихнул Яромил дружинника с дороги, рванул в избу… Внутри были остальные дружинники – Боеслав, Храбр; там был и Вран. Перевязанный в нескольких местах, лежал он на широкой лавке посреди избы, точно спал. Мерцая широким лезвием, стоял прислонённый сбоку меч. Лицо сотника было бледным, спокойным, веки закрыты, губы крепко сжаты. - Что с ним? - Он мёртв, - откликнулся Боеслав. Яромил ощутил тягучий ком горечи, вставший посреди горла. Внутри всё похолодело. Тяжесть в слабеющем теле стала пугающей, ноги подкосились и, чтобы не упасть, он медленно добрался до ближайшей свободной лавки и шмякнулся на неё почти без сил. Перед глазами плыло. Из груди вырвался рваный выдох. Пережидая накатившую боль, ссутулил он спину, уперся локтями в колени, понурил голову – пряди мокрых светлых волос упали ему на лоб. - Как он… Ведьмин сын не нашёл в себе силы договорить, но дружинник понял его вопрос, ответил: - Чудище лютое когтем в спину пырнуло. Насквозь пробило. Яромил услышал, как в ужасе охнула Млада, распростёрла руки, бросилась к остывающему телу сотника, упала ему на грудь и разрыдалась. Косы её рассыпались по спине, обгоревшей мужской рубахе. Глухие девичьи стоны рвались, как подбитые птицы. С жалостью и щемящим отчаяньем смотрели на неё дружинники, отворачивали скорбные лица. Яромил сжимал в бессилии кулаки. Неужто такой конец приготовили для Врана великие боги? Неужто не увидеть ему солнца ясного? Не обнять тонкий Младин стан? Не встать более на защиту своей земли под стягом князя Святослава? Невольно вспомнилось их странное знакомство, разговоры за корчагой хмельного мёда, весёлый, полный задора и жизни смех, с которым Вран привык встречать любые неприятности… - Не уберегли, - мрачно процедил Боеслав, вцепился в рукоять своего меча. Желваки заиграли на его скулах. – Теперича и нам обратной дороги нет, сложим головы рядком, но честь свою не опозорим! В наступившей гнетущей тишине было слышно, как тлеют, шипя, догорающие постройки и избы, как навзрыд рыдает Млада, касаясь губами холодного лба, прижимая трепетные ладошки к замаранным кровью щекам, нашёптывает ему на ухо всё, что не успела сказать еще живому. Поднял Яромил голову, смотрел и не верил: даже мёртвым Вран не выглядел беззащитным. Казалось, появись тут нежить – откроет он очи ясные, возьмёт в руки вострый меч и кинется на защиту своей лады… Лицо охотника стало сосредоточенным. Грязные от крови руки потянулись к складкам разорванной рубахи, сквозь которую чернели синяки, залезли в прорезь воротника, вытянули на свет шнурок с оберегом, Златой подаренным. Острая вина кольнула грудь: что скажет она, девица черноокая, когда узнает о смерти своего любимого названного брата? Ему ли, Яромилу, предназначался этот оберег? - Не одолеть мечом Змея, колдовство его призвало, оно его и обратно возвернуть должно. - Предлагаешь нам ещё одного волхва выискивать? – нетерпеливо процедил Боеслав и к дверям зашагал, что на одной петле висели. – Ладно, думай, Яромил-охотник, а мы, покуда не стемнело, костром погребальным займёмся. Храбр… - кивнул ратник молчаливому другу. - Стойте! - горячо вскричал Яромил, соскакивая с лавки, будто осой ужаленный. – Погодите! - Чего годить? – нахмурился Храбр. - Послушайте, что говорю: повремените Врана в светлый Ирий отправлять! Дождитесь меня, слышите? – И более ни слова не сказав, он устремился из избы во двор. Млада, Боеслав и Храбр молчали, глядя ему вослед. Первые трепетные блики круглолицего Хорса осветили пространство затаённой надеждой, коснулись уставшего, чуть побледневшего лица сотника, который, казалось, просто прилёг отдохнуть. Сквозь тлеющий жар заковылял Яромил в сторону леса. Над головой его кружили обрывки пепла, пахло горелой плотью. В светлеющем небе всё еще роились одинокие искры. Сапоги охотника оставляли следы на выжженной серой земле. У кромки леса он остановился, перевёл дыхание. В разбитом теле чувствовалась дикая слабость, однако мелькнувшая надежда на спасение Врана придавала ему бодрости и желания двигаться дальше. Никто, кроме него, не сдюжит с бедой. Возможно, и его самого ждёт разочарование, но нужно хотя бы попытаться… Уворачиваясь от веток, вошёл Яромил под тень молодых обгоревших деревьев, которые когда-то славились буйной зеленью, глаза прикрыл, воззвал мысленно к Радею. И глазом моргнуть не успел, как в просветах между кустами промелькнул волчий силуэт. А после – ещё один… Захлопал ресницами ведьмин сын: неужто в глазах двоится? В колеблющемся дыму могло и не такое привидеться. Замер охотник, прислушался, присматриваться стал. Действительно, два оборотня пробирались к нему сквозь опалённый лес. Неслышно из-за ближайшего дерева показался Радей, а за ним и другой человек, выше, крупнее и старше его. Сердце Яромила забилось с непонятным волнением, как сумел он при дневном свете разглядеть лицо незнакомца. Им оказался Миран, тот самый мужик, коего принял он за колдуна. Сила и стать его у всякого могла вызвать уважение. Что-то смутно знакомое привиделось в совершенно чужом лице. Синие глаза-льдинки приковывали к себе внимание, как и в первый раз, пускали по телу неприятный озноб. Яромил смотрел на Мирана безотрывно, будто старался сохранить в памяти его образ, а после, как только оба приблизились, перевёл взгляд на Радея. - Звал, Яромил? – спросил тот. - Звал. Беда у нас. Змей Горыныч сотника нашего пропорол. Насмерть. - Сочувствую беде вашей. Но чем же я могу помочь? Яромил озадачено глянул через плечо Радея на его спутника, всем своим видом показывая, что при посторонних говорить не намерен. - Можешь не опасаться, - понял его паренёк. - Энто состайник мой, как и ты. Мираном кличут. - Знакомы ужо. Доводилось видеться, - кивнул охотник и продолжил без утайки: - Слыхал я, что мёртвого на ноги поднять живая вода сможет. Ты много лет в лесах энтих обитаешь, не поверю, что не прознал о том. - Ведано мне, есть такая водица, - согласился Радей. – Так ты говоришь, ваш сотник мёртв, значит, и мёртвая вода понадобится. - Мёртвая? – переспросил Яромил и, припомнив слова старого Зыряна, ответил очень тихо: - Да, и мёртвая тоже. Живая заживляет раны, а мёртвая возвращает тело к жизни. - Так ты хочешь, чтоб я добыл энти воды? - Хочу. Куды мне ещё пойти, как не к тебе? А опосля проси что хошь – всё сделаю. Должником твои стану, служить тебе буду. - Ты кровник мне, Яромил, токмо братом названным мне стать можешь, - с улыбкой сказал Радей, сделал шаг к нему, положил руку на плечо. – Коли надобно – подсоблю. Правда, много энтой водицы не достанешь. Источники те протекают за Калиновым мостом*, который через Реку Смородину* перекинут. Мне туды ходу нет, а вот чёрный ворон, самая мудрая и древняя птица, долететь смогёт, коли его хорошенько попросить. - Я не мать, птичьи языки не понимаю. - Зато я понимаю. Добуду тебе воду – слово даю. Сжал Яромил тонкую руку Радея, кивнул признательно. - Срок – до первой звезды. Успеешь? - Эвано как… Тады поторопиться надобно. – Радей обернулся к Мирану: – Ждите… И хотел было в кусты юркнуть, но ведьмин сын за плечо попридержал: - Постой! Ещё спросить хочу, как Змея одолеть? - А энто тебе пущай батька рассказывает. - Чей батька? – округлил глаза охотник. - Не мой же, - усмехнулся Радей и был таков. - Что за чушь! - Энто не чушь, сын, - отозвался Миран. Вздрогнул Яромил от его сильного голоса, стиснул пальцы, волна кипящей крови хлестнула в лицо. Обернулся он и, сбитый с толку, смог выдавить из себя: - Ты – отец мой? Ты? Приблизился Миран, взгляд его стал мягким, озадаченным. - Ну вот и свиделись, сын… Отшатнулся ведьмин сын, посмурнел ликом. Злость, обида, непонимание захлестнули его. - Я не знаю тебя! – выкрикнул он, чуя, как подкашиваются ноги. - Твою мать зовут Зариной. Родом она из Медвежьего Когтя, – не отступал Миран, взгляда от его лица не отрывая. – Глаза у неё зелёные, волосы вьются, а на щиколотке правой ноги шрам от укуса собаки… Верно говорю? - Промелькнуло во взгляде взрослого, сильного мужчины что-то робкое, и Яромил замер в нерешительности, а после медленно осел наземь под тяжестью собственного тела. Взгляд поплыл, будто он был вусмерть хмельной. - Отец… - повторил он завороженно, пытаясь осмыслить собственные чувства, уложить в голове происходящее. Горячий жгут свернулся в животе, дышать стало тяжело. Некоторое время Миран не трогал его, а после подошёл неслышно, со вздохом опустился рядом, на расстоянии одного шага. - Мне неведомо, как жил ты, Яромил, как жила без меня мать все энти годы. Но одно хорошо известно – что любил вас всегда, и дня не было, чтоб не вспоминал… Не баловала меня судьба, не радовала, ужо думал – так и доживу свой век в тоске, не чаял получить такой подарок, - негромко сказал Миран, нерешительно протянул к нему руку, и ведьмин сын, почуяв слабость в руках, коленях, лишь крепче стиснул зубы. - Ты бросил нас. Бросил мать! Ты не имеешь права называться… моим отцом! – Гнев, поднимающийся к глотке, точно рвота, сделал слова резкими и горькими. В глазах появилась влага. Отвернул голову Яромил, но Миран тотчас схватил его за подбородок, заставил посмотреть на себя. - Не суди наперёд, о чём не знаешь, сын. С гулко бьющимся сердцем Яромил всматривался в безбородое серьёзное лицо и вновь окунался в твёрдый, решительный взгляд неприрученного зверя. Только теперь вместо холода его колотило от жара. Сила, шедшая от этого человека, поражала своей глубиной. Впервые за много-много лет охотник почувствовал себя несмышленым, безусым отроком. - Ты очень похож на мать, - заметил Миран, убирая руку. – Жива ли моя Заринушка? Некоторое время молчал Яромил, а потом хмыкнул, бросил сухо: - Жива. - Слава Макоши, - выдохнул с облегчением Миран, грузно поднялся с земли. – Поведаю тебе обо всём, сын мой, а опосля решения буду ждать – примешь ли меня али не примешь. О Змее Горыныче ты толковал, так вот скажу тебе одно: никак ты его не победишь. Могуч он и силён. Сильнее любого смертного. С ним можно токмо договориться. Или перехитрить. Долго молчал охотник, ожидая, что Миран продолжит свою речь, но этого не случилось, тогда он спросил сам: - И как энто сделать? - Найти того, кто опасности не страшится, кто силушкой Велесовой наделён и кому своя жизнь не ценнее любой другой… - Волхва? - Не обязательно. Вздохнул Яромил. Вроде слушал Мирана, а словам его внять никак не мог, точно на другом языке с ним говорили. - А я тебя за колдуна принял. Едва живота не лишил, - припомнил он. - А я и есть колдун, - отозвался Миран с улыбкой. – Был им когда-то, а опосля, давно ужо, оставил волшбу. Отринул от неё. - Пошто так? Улыбка сошла с лица собеседника. - Пошто? Из-за неё я лишился семьи. - Ты… - Яромил почувствовал смятение и замер на полуслове, однако, собравшись с силами, сумел договорить: - Ты тоже оборотень? - Как и ты, сын. - Миран сосредоточенно посмотрел на него сверху вниз. – Ответь, ведомы ли тебе сильные чувства? - Ведомы. Когда-то я ненавидел тебя. Люто ненавидел… Нахмурился Миран, морщины прорезали лоб, а в глазах отразилась горечь. - А любовь познал? – продолжил он свой допрос чуть более хриплым голосом. – Любил ли когда-нибудь сильно, пылко? Плотно сжал губы ведьмин сын. Воспоминание о Злате отозвалось в груди звенящим теплом, наполнило тело лёгкостью. - Может, и любил. А может, и сейчас люблю. Пошто тебе знать? - Видать, тебе со Змеем сладить придётся. - Мне? Да как же энто? Я не волхв и не колдун! Я… Миран опустился на корточки, резко прервал его запальчивую речь одним только взглядом. - Ты можешь то, чего не могут другие. Силушка в тебе несметная бродит – в устах, очах, перстах. Уродился ты таким, ведьминым сыном – моим сыном! Потому я уверен в тебе. Потому и последую за тобой в логово Змея Горыныча. Ответь токмо – возьмешься за энто дело? Яромил стиснул кулаки, прогоняя страх и нерешительность, чуя, как закипает та самая сила, которую разглядел в нём Зырян, о которой талдычит бывший колдун. Поймал он выжидающий взгляд Мирана, гаркнул по-богатырски: - Возьмусь!