You could be my salvation

Ч А Ц К А Я

      Я грызла кончик ногтя, уткнувшись в первую страницу предпоследней главы в книге. Вздохнув воздух поглубже, прочитала пару слов и сразу же захлопнула «Над кукушкиным гнездом», потому что мне мешали писклявые голоса одноклассниц. Они мило беседовали с Ренатом Владимировичем, который лишь хмыкал и улыбался им а-ля «Я загадочный и прекрасный сердцеед», а девочки хихикали и без остановки задавали самые глупые вопросы, скажем: «Есть ли у Вас старинный семейный сервиз?» или «Сколько раз за день Вы ходите в учительскую?». Мне сказать об этом нечего, лишь то, что Россияна безумно сильно напряглась, стараясь смотреть только в учебник и упорно не замечать мимолётных взглядов Шестакова в её сторону. С тех пор, как я узнала, что они чем-то связаны, я постоянно замечала их неловкие переглядки и напряжённость в разговоре. И также я всё думала о том, зачем Ренату и Росе идти в больницу вместе? Если честно, единственная мысль, которая приходила мне на ум, это то, что Россияна беременна. Я неожиданно вздрогнула и исподтишка глянула на живот Малининой-такой же плоский, как и всегда.       Однако эта мысль была нелогичной. Родильное отделение и обследование беременных находились на другом этаже, а на этаже, где располагалась палата Нади, было помещение для изолирования больных и идущих на поправку. В общем, строго говоря, беременную девушку там бы точно не обследовали, тем более на той стадии, когда даже живота на видно. И поэтому я была точно уверена, что Россияна не совершала никаких глупостей и была в здравом уме. Но капля недоверия всё же затаилась где-то глубоко в душе.       — Россияна, по-моему, мы уже давно читаем не тот параграф, — посмотрев на страницу в учебнике, заявил Исаев, мимолётно взглянув на меня. Светловолосая подняла на парня глаза, и я увидела, как её светлая кожа покрылась румянцем.       — Я повторяю, — сказала она первое, что пришло ей на ум, а потом перелистнула страниц двадцать вперёд. Я хмыкнула и подпёрла щёку рукой, наслаждаясь комичностью ситуации. Не знаю, меня действительно очень забавляют отговорки Малининой, а также её до невозможности забавное смущение.       — Чацкая, слишком умиротворённая морда. Сделай лицо попроще, — кинул мне Исаев, высокомерно блеснув серыми глазами. Реакции с моей стороны не последовала, поскольку сегодня у меня не было желания отвечать на все подколы со стороны одноклассника. В памяти проскальзывали моменты из больницы: когда он взял меня за талию, наши побоища, как он говорил, что ему не нужны мои деньги. Я непроизвольно поморщилась. Слишком противно вспоминать об этом, потому что я прекрасно понимала, что все наши отношения — фальшивка. И всегда были фальшивкой.       До моих ушей донёсся противный смех. Боже, сколько можно уже. Флиртовать с ученицами, по-моему, не входит в обязанности учителя, но в силу своего возраста, Шестаков пользуется особыми привилегиями, не выходя за рамки разумного. Я бы не сказала, что меня это до ужаса раздражало, но мне не нравится, когда люди подделываются под других ради привлечения внимания.       — А вы поедете с нами в лагерь? — спросила одна из этой стайки худых и крашенных блондинок.       — Да, было бы очень здорово. Мы бы могли видеть Вас где-то ещё, кроме школы!       Голубоглазый засмеялся и с белозубой улыбкой ответил:       — Да, я планировал поехать, учитывая, что уроки у вас там будут. А теперь лучше сядьте на места, через минуту звонок.       Они притворно засмеялись и нехотя ушли, скорчив недовольные мины. Не попался в их загребущие руки тот лакомый кусочек, о котором они так давно грезят. Но это и к лучшему. Не считаю, что только красота и желание переспать делают отношения. Всё же главным показателем должна являться прежде всего именно любовь, то тёплое чувство, живущее в тебе. Хотя я и не являлась девчонкой, каждую секунду мечтающей встретить своего принца на белом коне, но я всё же планировала создать в будущем семью и завести детей. И желательно бы выйти замуж по любви. Желательно.       Исаев вновь бросил на меня нервно-раздражающий взгляд и перевёл глаза на Россияну, рассеяно листавшую учебник. Намёк понят: надо разузнать о её странном поведении как можно больше. Вот только Исаев, как видимо, ничего о ней и Ренате не знает. А вот я — да, но не уверена, что стоит говорить об этом Тимуру.       Звонок прозвенел, и весь класс поднялся со стульев, приветствуя учителя. Я тоже нехотя встала, непроизвольно задев руками складки чёрной юбки. Да, Господи, мать заставила нацепить меня юбку, даже не поинтересовавшись моим мнением. И, Боже, спасибо ей за то, что из-за её «прекрасного», «расчудеснейшего», «ненавязчивого» материнского инстинкта, я стала истинной христианкой, молящейся десять раз на дню.       Я — не любитель голых коленок. В круг моих интересов входят джинсы, джинсы и ещё раз джинсы. Однако Фаина Анатольевна Чацкая не задумывается о чьих-либо предпочтениях.       — Ты мои штаны что ли постирала? Да ещё и юбку выше колена купила! Моя мать-развратница! — удивлённо завопила я, тряся в руках чёрную материю, являвшуюся юбкой. — Знаешь, раньше тебя бы за такой поступок розгами избили.       — Чего это сразу развратница, Нин? Я просто хочу, чтобы ты в свои семнадцать лет перестала выглядеть как двенадцатилетний подросток. Ты должна быть грациозной и элегантной, ведь ты практически женщина. Вот как на тебя такую парни будут заглядываться?       — Вот почему я не родилась в мусульманской семье, а? Надела паранджу, и все счастливы! А ещё мне бы запрещала смотреть на парней родная мать! До чего же наш мир докатился, один разврат, — причитала я, словно мне было уже далеко за сорок.       — Так пусть они тебя и удочерят, раз тебе не нравится забота мамы! — всплеснув руками, завопила Фаина, на мгновенье перекричав меня, хоть и ненадолго.       — Добро не состоит из мини-юбок и высоких шпилек, знаешь ли. Я люблю свои кеды и джинсы.       — Вот больше вообще тебе ничего не куплю.       — И не покупай, раз твои подарки состоят только из дурацких девчачьих штучек. А я вот уже как год мечтаю о новом ноутбуке, — непрозрачно намекнула я ей, чтобы хоть раз в жизни она посмотрела на мои интересы, а не на свои. Можно мне жить своей жизнью и принимать собственные решения?       — Сама себе купишь. Иди работай, негр!       — А вот и пойду!       На том и порешали: никакого ноутбука, зато юбку всё-таки надеть пришлось, ибо, к сожалению, больше было нечего (моя мамочка умудрилась постирать все мои брюки). Мы часто устраивали подобные сцены ссор между матерью и дочерью, над которыми нормальные семьи лишь похохотали бы, но для нас они были верхом серьёзности. Мы походили на парочку шутов, ругавшихся в пух и прах практически не из-за чего. Однако я привыкла, уже даже не парясь над подобными вещами.       Урок проходил достаточно интересно, но не для меня. Я сидела за партой и грызла кончик карандаша, на полях стикера вырисовывая геометрические фигуры и кривые линии. Ренат Владимирович рассказывал нам о распаде СССР, иногда прерывая свой монолог шутками и вопросами, ответ на которые чаще всего давала *барабанная дробь* Россияна. В истории она была самым настоящим знатоком, часто вставляя в разговор цитаты известных политических лиц или факты о каких-либо событиях. Если подумать, в истории я была не так уж и ужасна, но по сравнению с Росей мои знания были на нуле.       — Двадцать шестого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года Верховный Совет СССР принял решение о прекращении существования Союза, состоящего из трёх государств: Украины, Белоруссии и, соответственно, России. Михаил Горбачёв, бывший президент СССР, ушёл со своего поста на день раньше, и у трёх республик возникли новые лидеры в лице Ельцина в России, Шушкевича в Беларуси и Кравчука на Украине. Вопрос на засыпку: по каким причинам могло распасться столь мощное государство?       Ренат Владимирович поправил свои очки и ворот рубашки, и я заметила, как венка на его шее дрогнула. Учитель окинул взглядом класс и скептически посмотрел на тянущую руку Россияну, устало потирая переносицу. Все сидели молча, и лишь одинокая рука светловолосой неловко раскачивалась в воздухе. Россияна не менялась. По-моему, она хотела показать свои знания даже больше не из-за оценки, а, чтобы насолить Шестакову. Это уже интересно.       — Кто-нибудь ещё? Тимур, к примеру? — Исаев поднял глаза и недоумённо посмотрел на историка. Этот даун даже не слушал. Боже, плевать на него, пусть делает, что душе угодно.       — Я бы, конечно, ответил, но Вы только посмотрите, как за меня это хочет сделать Россияна. Как я могу лишать её этой возможности?       Рося усмехнулась, бросив на парня укоризненный взгляд. Он пожал плечами, а затем на секунду, ровно на секунду, посмотрел на меня. И улыбнулся. Сволочь. Может быть, с "делать что душе угодно", я немного загнула.       — Мне кажется, Нина знает даже лучше, чем Россияна, просто она стесняется поднять руку. Она у нас ведь очень застенчивая, Вы же знаете, Ренат Владимирович.       Шестаков ухмыльнулся. Он был достаточно посвящён во многие школьные ученические тёрки, поэтому о нашем «тандеме» брюнет также прекрасно знал. Любой любящий сплетни человек не упустил бы меня и Исаева из поля зрения. К несчастью, я не была большим любителем внимания. Точнее вообще им не была.       — Нина, твой закадычный друг говорит о том, что ты яро желаешь ответить. Ну что же, дерзай.       Рося опустила руку сразу же, как я поднялась с места и начала отстукивать незатейливую барабанную дробь по парте. Знаете, я бы не злилась так на придурка Исаева, если бы я прочитала заданный параграф. Но, по иронии судьбы, я совершенно забыла о нём вчера, и, благодаря Дьяволу за соседним рядом, мне сейчас придётся отвечать. Господи, помилуй. Сейчас я была готова распасться на части. Вот только первым на кусочки будет разрезан Исаев. И давайте упустим тот факт, что я тоже виновата. Меня бы могли и не спросить. Возможно.       — Да, определённо СССР распалось по многим очень серьёзным причинам, — якобы заинтересованно говорила я, пробуя слова на вкус. Я посмотрела на Исаева с видом: «когда урок закончится, обещаю, ты умрёшь», но он лишь улыбнулся мне, а черти в его серых глазах заплясали. Ублюдок, как я и говорила.       Я пыталась вспомнить что-нибудь из рассказов родителей и додумать что-либо самой, но от волнения все теории сами собой выскочили из головы. Малинина что-то быстро-быстро писала на листке, незаметно протягивая его мне. Скажу честно, было не очень видно, да и почерк не особо разборчив, но я заметила одну выделившуюся фразу: «ВСПОМНИ ГРЁБАННУЮ „МАРГОШУ“*. МАРКСИСТЫ-ЛЕНИНИСТЫ».       Этот сериал я смотрела лет пять назад, серьёзно, да и то серий десять от силы. Однако эта фраза и чертовски сильный напор Россияны, который можно было наблюдать по её злому выражению лица и трясущейся коленке, натолкнули меня припомнить единственную причину распада СССР, которую я давным-давно вычитала в интернете. Помню я это смутно, но лучше, чем ничего. Да и нужно отплатить Исаеву за подставу, а Шестакову за Малинину, которая, как я погляжу, сердилась на него очень сильно, хотя, она при этом не забывала посылать гневные взгляды на Тимура. Возможно, она поможет мне его прибить, хотя я и без неё прекрасно справлюсь.       — Эм-м, — невнятные звуки исходили из моего рта, и до ушей донеслось чужое бормотание. Класс активно обсуждал данную ситуацию, но смысл их слов затерялся в потоке моих мыслей. — Для начала, чтобы сплотить страну, состоящую из настолько разных частей, использовали общую для всех идеологию — марксизм-ленинизм, провозгласившая своей целью построение бесклассового коммунистического общества «изобилия».       Как же хорошо, что статья из интернета настолько хорошо запечатлелась у меня в памяти, но было бы ещё лучше, если бы я осозновала весь смысл сказанных слов. Россияна исподтишка показала мне большой палец, поднятый вверх, а Исаев скрестил руки на груди, явно недовольный таким поворотом событий. Я издала тяжёлый вздох, когда Ренат Владимирович сделал жест рукой, намекая продолжать мою «речь».       — Однако то, что происходило в реальности, заметно отличалось от каждодневных лозунгов. Особенно трудно было совмещать представление о грядущем «изобилии» с товарным дефицитом, — я крепче ухватилась за парту и ногтями вцепилась в ладони. — Именно поэтому народ стал безразличным, раздражённым, он перестал доверять руководителям страны, росли националистические настроения в союзных республиках. И, хм, ну, потому народ стал понимать, что так жить нельзя.       Что я начала первым делом творить? Да, всё правильно, молиться. Двойку я точно не хотела, также я надеялась, что историк не станет задавать мне лишних вопросов, чтобы провериться знания, которых у меня и так не было. Только хорошая память. Хоть чем-то можно гордиться.       — Знаешь, Нина, очень умно рассказать статью из интернета, — он покачал головой, оперевшись о край стола. Виноватое выражения тут оказалось на моём лице, но присутствовало оно на нём не долго, когда учитель наконец-то удосужился посадить меня на место. — Ладно, садись давай. Нина совершенно права, Марксизм-ленинизм, на который так отчаянно полагался СССР, действительно послужил причиной его распада и распрей с народом.       Последующее время урока мы в классе обсуждали оставшиеся мотивы, состоявшие в армии, политике, правительстве, в самом народе и во всём том, что сейчас казалось мне таким очевидным, из-за чего при каждом ответе одноклассников ладонь непроизвольно ударяла меня по лбу в наказание за собственное невежество. Росю Ренат Владимирович так и не спросил, и из-за обиды блондинка даже не отмечала проговорённый материал в тетради, однако я на сто пять процентов уверена, что потом она попросит его у меня. Когда-нибудь моё любопытство удовлетвориться, и я узнаю тайну отношения Малининой и нашего историка. А может быть, наши с Россияной отношения всё же не выйдут за эту невидимую черту, которая не позволяла открывать друг другу все потаённые секреты. Хотя, если подумать, я сама виновата в этом, ибо никогда не разрешала Россияне стереть даже края этой линии. Я установила барьер, из-за которого страдала и давала страдать другим.       Когда урок закончился, я резко поднялась с места и начала всё скидывать в портфель, чтобы не упустить выход Исаева из кабинета. Россияна исподтишка смотрела на мою копошащуюся фигуру и прикусила щёку изнутри, нерешительно почесав затылок.       — Как ты вообще запомнила ту статью? Я же тебе её недели две назад скидывала?       — Без понятия. Я бы её и не вспомнила, если бы ты мне не подсказала.       — Тимур просто дурак, — бросила девушка в пустоту.       Чёрт! Когда он успел выскочить из класса? Когда мои глаза опустились на соседний ряд, след Исаева уже простыл, будто одноклассника тут и не было. Сбежал, как последний трус. Лживый, мерзкий, мудаковатый трус. Я злилась настолько сильно, что была готова разорвать его при первой же встрече. Хотя эта возможность мне ещё выпадет, ведь сейчас была перемена, а на ней мы обычно ходим в столовую.       — Он не просто дурак, — фыркнула я, закидывая рюкзак на плечо. Пора перестать зацикливаться на поступках Исаева. Если дело пойдёт так и дальше, то я задохнусь от избытка Исаева в моей голове.       — Ладно, пошли в столовую? — Рося перекинула длинную косу на правый бок, и мы направились с ней к выходу, однако Шестаков на секунду задержал нас, попросив Россияну зайти к нему после столовой. Я сузила глаза, подозрительно оглядывая учителя, и прикоснулась к плечу Малининой, выводя её из кабинета.       Последнее, что я видела, это распахнутые глаза льдинки, обращённые в мою сторону.       В столовой народа было настолько много, будто мы пришли на парад по случаю Дня Победы. Нас с Малининой уже давно не вносили в число заказывающих, поскольку мы предпочитали стоять в этой длиннющей очереди, но покупать то, что нам самим захочется. За что я не любила очереди, так это за то, что многочисленное число народа толкало тебя, пинало, ударяло в бок, пыталось пробиться вперёд, нагло отталкивая соседние лица в сторону. Мне казалось, что моя голова взорвётся, когда очередной старшеклассник бесцеремонно толкнул нас с Россияной, вставив: «Расступитесь». Я схватила его за предплечье и хмуро произнесла: «Расступись лучше ты, придурок». Но никакого эффекта это не произвело, поэтому нам с Росей так и пришлось мучиться в огромной толпе, которая начинала постепенно двигаться.       Первым же делом я увидела входящего в помещение Исаева и издала звук, чем-то напоминающий утробный рык. Малинина тоже не была особо рада его присутствию, потому что в этом случае она была на моей стороне. Но Исаеву было наплевать, ведь он примостился рядом с нами, даже не спрашивая, хотим мы этого или нет. Наглый до невозможности.       — Здравствуй, Исаев. Ну что, оголодал, бедненький, после тяжёлого трудового дня?       Тимур не выражал и грамма нервозности, однако его серые глаза прятали в себе целую бурю эмоций, в том числе злость, раздражённость и негодование. Он закатал рукава белой рубашки и скрестил руки на груди, окидывая меня оценивающим взглядом.       — Ты, видимо, тоже, Чацкая, раз припёрлась сюда. Понравился урок? Хоть раз в жизни начнёшь учебники читать.       Знал бы он, что я не успела, потому что допоздна сидела с сестрой, ведь у Нади случились осложнения. Но я ему об этом не скажу. Не для ушей Исаева информация.       — Да, очень понравился. Вот только твой видок нагонял мрачные мысли. Знаешь, тебе самое место в полиции. Одним видом мелких воришек шугать будешь.       — Эй, ребят, может потише… — робко начала Рося, пытаясь утихомирить нас, однако выходило у неё это не очень хорошо, ибо мы лишь распылялись всё сильнее. Очередь понемногу двигалась, и мы стали приближаться к заветной цели-еде.       Исаев ещё раз протяжно посмотрел на меня, и в его глазах блеснули искорки, когда он увидел мои ноги не в брюках, как обычно, а в юбке. Я на секунду зарделась, но тут же резко приняла свой обычный вид, сделав лицо кирпичом и подняв глаза к небу. Или, точнее, к потолку. Исаев цокнул и отвернулся от меня, как бы говоря своим жестом, что нечего ему там разглядывать. И Слава Богу, ведь там и правда не на что было смотреть. Раньше, ещё до того, как я бросила лёгкую атлетику, у меня были спортивные ноги и подтянутое тело, но сейчас я больше походила на размякшую макаронину. Пожалуй, пора заняться спортом.       — Не, в юбке ты выглядишь ещё хуже.       — Спасибо за комплимент, Эвелина Хромченко. Учту.       — Не за что, Чацкая. А ещё ноги у тебя как две зубочистки, кстати.       — Ой, кто бы говорил, серьёзно. Ты то у нас супермодель с идеальными ногами, — парировала я, смотря на свои ноги. Ноги как ноги, не похожи они на зубочистки.       — Мои ноги уж точно получше твоих.       — Мда, не ожидала, что вы способны даже из-за такой мелочи поссориться. Хотя, чего я там говорю, вы же Нина и Тимур, так что это не удивительно, — Рося прервала нашу словесную перепалку, на которую начали оборачиваться десятки любопытных глаз из очереди. Я пыхтела словно электрический чайник, пронзая рядом стоящих ледяным взглядом, от чего они отворачивались, лишь бы не видеть меня. Нечего сразу сбегаться на сладкое, будто муравьи.       — А не надо было начинать, — сказала я как раз вовремя, ведь очередь дошла до нас. Я купила себе булочку с чаем, коря себя за чрезмерное количество мучного в моём рационе, и направилась на дальние ряды, не дожидаясь Россияну. Я невзначай коснулась плеча Исаева, одарив его злобным взглядом, а Россияне шёпотом сказала, чтобы она садилась ко мне, если захочет. Ей было трудно, поскольку постоянно приходилось выбирать, с кем она в данный момент будет общаться. Но с этим уже ничего не поделаешь.       Россияна присела рядом со мной, черпнув вилкой пару оливок из своего винегрета. Я последний раз посмотрела на Исаева, удостоверившись, что он сел в другом месте как можно дальше от нашего стола (а именно рядом со своими дружками), и уставилась в стакан с чаем, наблюдая, как лимон скачет по чёрной жидкости.       — Милые коленки, Нинок! — крикнул кто-то из-за стола Исаева, и все парни заржали как кони, думая о том, какую неебическую шутку они сморозили. В юбке я ходила крайне редко, наверное, последний раз был в классе пятом, поэтому смешки и удивления со стороны одноклассников посыпались почти мгновенно, но я старалась не обращать внимания. Я просто показала им всем средний палец, надеясь, что никто из учителей этого не увидел. Однако, если честно, было уже плевать.       После этого нас с Малининой настигло молчание, которое первой прервала я, надеясь как-то сгладить произошедшую ситуацию. Светловолосая чувствовала себя некомфортно и зажато, когда мы с Исаевым ссорились, поэтому мне хотелось её как-то успокоить, не затрагивая эту тему больше.       А чтобы это сделать, придётся утихомирить моё любопытство, и, возможно, коснуться темы, которая ещё более неприятна Росе.       — Зачем Ренат Владимирович попросил тебя зайти к нему? — я укусила мягкую булочку и ощутила на языке приятный сахарный вкус. Приторность смешивалась с горьким выражением лица светловолосой, уткнувшейся в поверхность стола и отчаянно пытавшейся не поднимать на меня глаза. Прокол. Как я вообще раньше не замечала таких очевидных чувств Малининой? Казалось, словно я только что избавилась от забвения, настигшего меня так внезапно.       — Я хожу к нему на курсы. Наверное, что-то связанное с ними.       «Наверное».       Я хмыкнула и хлебнула чая, крепче сжав стекло в руке. В голове внезапно вспыхнули воспоминания о бессонной ночи, проведённой с Надей: я, закутанная в плед, сидела около её кровати и держала за руку, нашёптывая сестре ободряющие слова, чтобы ей хоть каплю стало легче. Но жар не спадал, а температура колеблилась от тридцати семи с половиной до тридцати восьми. Я чувствовала себя виноватой за своё бессилие, но я хотя бы могла быть рядом с Надей, а это уже многое значило для неё. Мама также не отходила от неё, сидя в палате и литрами хлебая чёрный кофе, чтобы не сомкнуть глаз, под которыми образовались огромные синие мешки. Если честно, мои мешки были ничуть не меньше, и Надя шутила над нами, говоря, что в них можно булыжники складывать. Я была рада, что у темноволосой остались силы на шутки.       — Что вы обычно делаете на курсах? — на автомате спросила я, не задумавшись, насколько странно прозвучал вопрос. Вот чем, по логике, конечно, они могут заниматься на курсах по истории?       — Ну, изучаем историю? — беззлобно хихикнула Россияна, доедая свой салат. Я смяла пустую упаковку, бросила её в стакан с выпитым чаем и уставилась в пустоту. В голове шумела кровь, стуча по стенкам мозга. Занятно.       — Вас там много?       — В смысле?       — Много человек ходит? — подозрительные вопросы бесконечным потоком лились из меня, словно потоки ручья, отчего Малинина вскинула брови в немом вопросе.       — Пару человек. А с чего тебе вдруг стало интересно? Вроде никогда не интересовалась… — Россияна потёрла подбородок, и я заметила новенький маникюр на её пальцах.       — Прости, обычное любопытство, — невинно ответила я, поднимаясь с места и задвигая за собой стул.       — Ты куда, Нин?       — В класс. А тебе не нужно было зайти к Шестакову?       Блондинка кивнула, и на этих словах я поплелась к выходу, проходя мимо бесконечных рядов, за которыми сидели компании учеников, громко болтавших и орущих на всю столовую. Я глубоко вздохнула, чувствуя себя будто в замкнутом пространстве, давящим на меня со всех сторон. Мне внезапно стало душно, поэтому я на секунду замерла, переставая слышать все звуки вокруг себя. А также что-либо замечать, потому что я не предугадала возможность того, что кто-то сможет напороться на меня и ударить локтем прямо в глаз, заставляя издать стон и чуть ли не упасть на пол, но меня успели удержать. Было больно настолько, что стеклянный стакан вывалился из рук, и осколки с шумом полетели на пол. День становится всё хуже и хуже. Не могла подумать, что смогу когда-нибудь лишиться глаза, но эта возможность всё больше и больше казалась мне очевидной. Ещё смешнее было то, что я оказалась жертвой Исаева, который от удивления распахнул глаза, не ожидая такой подставы. Боже, кто-нибудь, уберегите меня от этого позора.       — Чацкая, пошли в медпункт, — хриплым голосом проговорил Исаев, обхватывая меня за плечи, чтобы вывести отсюда. Учителя что-то говорили, все взгляды были обращены на нас, а уборщицы кидали недовольные комментарии. Но мне было на всё плевать, сейчас в голове была только боль, разрушающая всё пространство вокруг меня. Россияна шла около нас, но я практически не видела её, лишь кивала и махала рукой.       — Твою мать, мой бедный глаз! Чёрт, я по ходу ослепну из-за тебя, Исаев! — в глазах всё слезилось. Мне хотелось оттолкнуть от себя парня, но если я это сделаю, то рухну прямиком на пол.       — Блин, прости, я же не специально! Кто виноват, что ты так резко выскочила?       — А мне кажется, что специально, потому что мне сейчас офигеть как больно.       — Если бы я тебя специально ударил, то твой глаз бы уже выпал, — бросил мне одноклассник, что-то тихо сказав Росе, но я не расслышала.       — Ты себя переоцениваешь, каратист хренов.       — Я дзюдо занимаюсь, вообще-то, — фыркнул Тимур, усаживая меня куда-то. Кажется, на кушетку около медпункта.       — Да плевать. Главное, руками махать умеешь, — он усмехнулся, потянув ручку двери на себя, но она не открылась. Было странным то, что первым же делом Исаев не увидел табличку на белой поверхности: «Сегодня медпункт не работает». Парень нервно ударил себя по лбу, нехотя оборачиваясь к нам с Малининой, которая пристроилась рядом со мной. Дела плохи.       — Кажется, ты остаёшься без медицинской помощи, — устало заметил Исаев, состроив виноватое выражение лица. В животе всё стянулось в тугой узел, из-за чего я ощутила поступившую к горлу тошноту. Почему именно мне всегда так не везёт? Почему не кому-то другому? Есть целые толпы людей, заслуживающие страдания больше, чем я. Но нет же, они выпали именно на мои шаткие плечи. Чувствовала себя Атлантом, держащим огромный купол неба и не имеющим возможности отпустить его.       — Отлично, просто отлично, — прохрипела я, кладя голову Росе на плечо. Наверное, глупо упоминать о том, как мне больно, но, чёрт возьми, КАК ЖЕ МНЕ БОЛЬНО. Исаев стянул портфель со своих плеч и начал шариться в нём в поисках чего-то мне неведомого. Парень, спустя пару секунд, достал оттуда небольшой тюбик и скептически посмотрел на меня.       — Россияна, попроси кого-нибудь принести Чацкой компресс, а сама иди к историку. О её глазе я сам позабочусь.       — Знаешь, Исаев, если что-то пойдёт не так, то хотя бы второй глаз мне оставь…       — А чувство юмора у тебя так и не улучшилось.       Я бурчу себе что-то под нос и встречаюсь с Россияной глазами. В них читалось сожаление и нежелание уходить, но я кивнула ей, задержав на мгновенье свою руку на девичьем плече. Не знаю, что было хуже: остаться с Исаевым наедине или на свой страх и риск позволить ему помочь. Хотя, первое, наверное, всё же хуже.       Тимур присел рядом со мной, отвинтил крышечку от тюбика и выдавил немного мази себе на пальцы, не произнеся ни слова. Я затаила дыхание, медленно вдыхая через нос и внимательно наблюдая за действиями Исаева: его пальцы прикоснулись к моему лицу, поэтому крем осел на коже рядом с больным глазом. Пальцы Исаева были бледными и длинными, музыкальными, несколько белесых царапин «украшали» тонкую кожу, ранки между пальцев уже почти зажили.       Лицо Исаева находилось настолько близко к моему, что я могла разглядеть стальные искорки в его глазах. Я слышала стук его сердца, видела сосредоточенное выражение лица и чувствовала нежные прикосновения к моей опухшей коже. Исаев аккуратно растирал мазь вокруг глаза, стараясь не причинять мне излишней боли, однако я всё же ёжилась от неприятной пульсации. Мы молчали, и эта минута была самым спокойным временем, проведённым рядом с парнем.       — Закончил, — почти безразлично бросил русоволосый, — вроде живая.       — Откуда у тебя вообще крем взялся?       — Помогает после тренировок. Прикупи такой, пока школа не закончилась, а то вдруг я тебе снова тресну, — Исаев ухмыльнулся, вставая со скамьи и накидывая рюкзак на плечи. Прежде, чем я возмутилась, Исаев добавил. — Ненароком, конечно же.       Я встала почти синхронно с Исаевым, скривив губы в недоулыбке.       — Тогда, наверное, спасибо? — ретировалась я, отступая от возможного спора.       Спасибо ему можно было сказать хотя бы за то, что не отвернулся от меня сейчас.       Мы же были друзьями.       Почему это произошло?       — Наверное.       Компресс мне всё же принесли, и теперь я прикладывала к больному и уже промытому глазу ничто иное как кусок мяса, завёрнутый в полиэтиленовый пакет. Чудно. Нет, серьёзно, чудно. С ударением на «О», если что. Я в юбке-то выглядела, как пугало с пингвиньими ногами, а с этим мясом, словно тушу животного голыми руками резала.       — А тебе идёт, Чацкая. Смотрится в духе Леди Гаги.       — Угомонись, Исаев, на мне не мясное платье.       Улыбка растеклась по его самодовольному лицу, и я еле сдержалась, чтобы не повторить этот жест. Исаев-Боги-уберите-его-от-меня и Чацкая-что-за-идиотка-рядом-со-мной идут по коридору вдвоём, при чём даже не обмениваясь «любезностями», включающими в себя кулаки и едкие маты. Это прогресс, однако мой побитый глаз и приложенный к нему кусок мяса говорили совершенно об обратном.       Мы направлялись в класс, ожидая, что Малинина уже будет там, однако, когда до меня донеслись тихое, почти неслышное эхо голосов, я медленно поплелась в другую сторону, подсознательно думая о том, что Исаев пойдёт за мной. Россияна до сих пор была в кабинете историка. Что за хрень её там удерживала, если до звонка три минуты?       — Чацкая, ты куда попёрлась? И что за такой загадочный взгляд… точнее глаз, — последнее слово Тимур особо выделил, подчёркивая комичность моего нынешнего вида.       — Знаешь, как сказал Базаров: «Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду?».       Да, действительно странно, что мне удалось так хорошо запомнить эту цитату, но недаром же «Отцы и дети» произвели на меня такое глубокое впечатление. Особенно, когда я раза три пыталась пересдать по нему зачётную работу.       — А потом Базаров признавался в любви Одинцовой. Чёртов лицемер.       Исаев перестал задавать мне вопросы сразу же, как только мы увидели за дверью класса разговаривающих Шестакова и Малинину. Мы не захотели попадаться им на глаза, поэтому прижались к стенке, подальше от фигур дискутирующих. Я искоса поглядывала на то, как Россияна активно жестикулировала руками, а многочисленные слова лились из её рта как из водопада. Ренат Владимирович скрестил руки на груди и внимательно смотрел на светловолосую, изредка вставляя своё слово, но я почти ничего не слышала. Исаев, как и я, мог слышать только обрывки фраз, поэтому встал поближе к двери, чтобы прислушаться. Походили на Бонни и Клайда, планирующих очередную кражу. Два идиота.       — Почему Вы так со мной поступаете… нет, Вы же сами говорили… я не психую… вот только не надо… — доносились обрывочные слова Россияны, которая, как можно было заметить, жутко злилась. Её светлые волосы прилипали к лицу, из-за чего она вечно сдувала их. Шестаков, насколько я поняла, попросил её выйти. Она закинула сумку на плечо и быстро, чуть не напоровшись на угол парты, понеслась к выходу. Лицо её безбожно покраснело, а дверь слетела бы с петель, была бы она немного сильнее. Всё произошло настолько быстро, что механизмы в моей голове даже не успели начать крутиться. Мы с Исаевым на секунду переглянулись, когда ошарашенный взгляд Россияны остановился прямо на нас. Я видела в её тёмных глазах застывшие слёзы, и то, как одна из них одиноко скатилась по щеке. Малинина кинулась в сторону женского туалета, и я пошла за ней, попутно почти приказвая Исаеву идти в класс. Будет странно, если он попрётся за нами следом.        — Чацкая… — шепнул он мне в след, но я уже ничего не слышала и не видела, кроме спины Роси и её светлых волос, раскинутых по белой блузке. Всё произошло слишком быстро, чтобы я успела понять, почему Россияна плачет. Но, видимо, мне следует читать больше любовных романов о разнице в возрасте.       Звонок уже прозвенел, предвещая о том, что меня ожидал урок химии, который, я похоже, пропущу. Скажу честно, уроки я старалась не прогуливать, поскольку это не сулило мне ничем хорошим, но странное желание оказать Россияне поддержку внезапно нахлынуло на меня. Не знаю, с чего такая щедрость, но раз уж начала, то надо и продолжить.       До ушей доносились приглушённые всхлипы, исходившие из туалетной кабинки. Пальцы теребили край блузки, а ухом я прислонилась к грязно-белой исписанной двери. Я тихо постучала, и плач Малининой на какое-то время прекратился, из-за чего одноклассница начала быстро-быстро шмыгать носом.       — Рося, выйди лучше оттуда. Ты же не будешь там всю жизнь сидеть.       Прошли добрые двадцать секунд прежде чем Малинина соизволила мне ответить.       — В ней определённо лучше, чем среди толпы народа.       — Знаешь, я бы на твоём месте предпочла сидеть дома, а не в грязной туалетной кабинке, где вместо еды туалетная бумага, а вместо развлечения — вантуз. Ни на что не намекаю, но подумай логически.       Тихий смех заполнил туалетную кабинку, что заставило губы растянуться в улыбке.       Я нечасто видела слёзы светловолосой, поскольку Россияна, которую я знала, была похожа на солнце: улыбчивая, одаривающая всех своим теплом и дающая надежду даже в самые чёрные дни. Поэтому видеть, как солнце плачет, было самой дикой вещью на свете.       Я отшатнулась, когда дверь кабинки открылась. Лицо покраснело, а чёрная подводка растеклась по глазам, белые рукава рубашки помялись, а блондинистые волосы хаотично закрывали пустой взгляд Роси. Бедная, милая Рося. Что Шестаков сделал с тобой?       Плакать из-за парня — как минимум глупо, на мой взгляд. Но знаете, плакать из-за своего учителя, может и не глупо, но определённо странно. Рыдать навзрыд из-за подобного мне не приходилось, потому что парни — вещь проходящая. Особенно, если девяносто процентов этих парней полные придурки с пустотой вместо мозгов.       — Тебе следует умыться, — заметила я очевидный факт, на что Малинина растянула побелевшие губы в подобие улыбки. Вода из крана ударяла по раковине, ржавые струи рассекали заплаканное лицо Россияны, стирая с него чёрные разводы от бывшего макияжа. Девушка растирала лицо до горькой красноты, словно выгребая из него всю грязь внешнего мира. Я поправила рюкзак на плече, а кусок мяса, до этого приложенный к моему глазу, теперь был сжат в ладони.       — Они подсунули тебе мясо, — расхохоталась одноклассница, смотря на «обезболивающее» в руке, — новый метод лечения от нашей столовой.       — Осталось дать мне в руку половник, а вокруг фартук повязать, и моя будущая профессия определена.       Рося прыснула и закрыла ручку крана. Тишина нависла над нами огромной железобетонной стеной.       — Слёзы — это просто вода, а Шестаков — млекопитающее. По животному не льют воду, — в глазах Россияны нет ничего, кроме ужасной и гнетущей пустоты. Такая пустота убивает людей изнутри, она режет тебя на части, сжигает счастливые воспоминания и заставляет всё больше и больше сближаться с мраком. Мрак — ничто иное, как антипод света. Свет — это антипод мрака. Противоположности друг друга, всегда идущие в одну ногу.       — Иногда и льют, если не могут сдержаться, — она нервно всхлипывает и пытается сдержать поток вновь нахлынувших эмоций. Ударяет себя по лбу, напоминания, что сейчас не время и не место. И, возможно, не тот человек, перед которым можно разрыдаться.       — Я бы на твоём месте предпочла рассказать. Иногда сложно держать всё внутри, тем более, когда это пожирает тебя.       — Если я сейчас начну рассказывать, то снова разрыдаюсь, — смеялась Россияна, пытаясь спрятаться от боли. Она снова начала тереть лицо и медленно дышать, ходя по помещения из стороны в сторону. В женском туалете витал терпкий запах сигаретного дыма и рухнувших девичьих надежд.       Не знаю, каким порывом я руководствовалась, но я поставила портфель на пол и нерешительно подошла к однокласснице, сгребая девушку в свои неуклюжие объятия. Она на мгновенье застыла, совсем перестав дышать, а я лишь сильнее сжала руки вокруг её спины, прижимаясь лицом к худому плечу. Мы с Россияной никогда не были настоящими подругами. Мы никогда не ходили вместе в кино, не болтали о различной чепухе и не плакались друг другу о своих проблемах. Но сейчас мне показалось, возможно, я нафантазировала себе это, но нас будто окутала невидимая нить, связывающая двух незнакомок одной единой тайной.       Я расцепила руки и посмотрела в чёрные глаза Малининой:       — Химичка нас убьёт, если мы не поторопимся.       Она кивнула, и я подняла рюкзак с пола. Весь оставшейся путь мы провели в молчании, но я почему-то ощущала, что эта тишина не была теперь нечто чуждым. Это не была недосказанность, это было блаженное молчание, повисшее после всех пройденных испытаний.

***

      На следующий день, когда Исаев вальяжной походкой покидал класс с последними лучами солнцами, я, как вежливая барышня, подхватила сударя под локоть и повела в дальний угол, чтобы ни одна живая душа в радиусе километра нас не услышала, а тем более не увидела. Мы, как никак, дуэт двух заклятых врагов, а репутацию мне портить не хотелось.       Серые глаза Исаева излучали полнейшее негодование, поэтому, наконец выпустив его бедную руку из своей «мёртвой хватки», я глубоко вздохнула и первым же делом хотела рассказать ему о ситуации с Россияной. Не подумайте, что я этого так сильно хотела, но сообщение от Исаева в пять утра: «НЕ ЗАБУДЬ РАССКАЗАТЬ», мне особо удовольствия не доставило. Вот только странно, что вести парня в уголок пришлось мне.       — Знаешь, как минимум странно, что проявила инициативу я, а не ты. — недовольно буркнула, скрещивая руки на груди, — и откуда у тебя вообще мой номер?       Исаев снова окинул меня скептическим взглядом и на мгновенье ухмыльнулся, остановив глаза на моём эпическом синяке, абы как замазанным тональным кремом. Мама была не особо рада, увидев последствия занятий карате (упс, дзюдо) Исаева, но сказать о том, что это натворил Тимочка, я не сказала. Невероятно странная ситуация, серьёзно.       — Я хотел подойти после занятий, а номер у мамы взял.       — Если бы хотел, то подошёл, — я закатила глаза, уже жалея о своей доброте душевной, стрелка которой находилась в предельно опасном положении, напоминая о том, что с этим пора завязывать, а то датчик скоро взорвётся.       — Чацкая, пыл поумерь, мы с тобой всегда поболтать успеем, — он растянул губы в ехидной усмешке, а я ударила его в плечо, из-за чего Тимур недовольно скривился, словно какую-то гадость увидел. Ах, ну да, перед ним же собственной персоной стояла Нина Чацкая. В принципе, при виде русоволосого у меня были взаимные чувства, можно не переживать.       — Тебе бы за языком последить иногда, Исаев, а то это когда-нибудь тебе нехорошую службу сослужит.       Исаев стоял ко мне близко, даже чересчур близко, оперев одну руку о стену рядом с моей головой. Я резко отпрянула и чуть не вжалась в парня, но успела отскочить в другую сторону. У меня и так стрессовые ситуации чуть ли не каждый день с этими Россиянами и Надями, мне ещё мини-инфаркта от Исаева не хватало.       — Я бы тебе рассказал о Шестакове, но ты слишком много словами разбрасываешься… — Исаев растягивал фразы, пытаясь привлечь моё внимание, что у него получилось, потому что интерес сразу же охватил мою персону. То есть, после нашего с Россияной ухода, он пошёл разговаривать с кем-кем? С Шестаковым? С Ренатом-разбиваю-девушкам-сердца-Владимировичем? Да он смелый, раз решил пойти что-то выяснять. Либо ему пора делать трепанацию черепа, ибо, по-моему, Исаев в край рехнулся.       — Ты придурок или шутишь? Я понимаю, Рося твоя подруга и все дела, но выяснять отношения с учителем из-за неё? Это разве не их проблемы?       Он начал буквально сверлить меня взглядом, из-за чего по коже внезапно начали пробегать мурашки. Знаете, Исаев всегда производил на меня эффект «морозки», но сейчас это было особо ощутимо. Я начала грызть ногти, одновременно с этим наблюдая за своими кедами. Кра-а-а-сивые ведь, надо ещё такие купить. Обязательно. Без вопросов. Вот точно.       — Тебя мама в детстве не роняла, Чацкая? — вопрос Исаева будто отрезвил меня, заставляя всё-таки поднять на него глаза.       Чёрт.       — Знаешь, я пошёл на курсы, потом полюбезничаем, — сказал одноклассник, со всего ходу направившись в другую сторону, — тем более тебе бы протрезветь.       Я, совершенно негодуя со всего происходящего, поплелась за ним, поправляя вечно спадающий рюкзак со своего плеча. Какого хрена, серьёзно?       — А послушать ты не хочешь?       — На самом деле не особо, Чацкая, она мне уже всё рассказала.       Я не видела ухмылку на его бесячей роже, но уже догадывалась, как она медленно и блаженно начала растекаться по Исаевской морде. Что мне сделать, чтобы расплатиться за все ошибки, грёбанный абстрактный Бог? Когда ты уже избавишь меня от Тимура Исаева? Лучше по девяти кругам Ада пройтись, чесслово.       — И что это тогда за шутки, Тимур? Помереть, что ли, захотелось?       — Ты сама меня позвала, я просто отозвался, милая Нина, — последние слова он выделил голосом особенно чётко, подчёркивая, какая я всё-таки Нина и какая всё-таки тупая дура.       Я ещё на что-то надеюсь?       Почему я всё-таки думаю о хорошем?       Про Шестакова он мне так и не рассказал. Ни через неделю, ни через две, а я для себя подчеркнула три особенных правила, даже не забыв записать их у себя в памятке:

1. Никогда не называть Исаева по имени. Это гиблое дело. 2. Не объединяться с Исаевым ни при каких обстоятельствах. В итоге он бросит тебя тонуть как Титаник в океане. 3. И никогда, слышишь, никогда не пытайся подружиться с ним. Какое бы болезненное чувство симпатии не пыталось загубить твой разум. Это всё чистое враньё.

      И знаете, я ведь верила в эти три правила, как в заветы божьи. Но, в итоге, их всё равно пришлось стереть.