You could be my salvation

Those wild eyes Эти неукротимые глаза, A psychedelic silhouette Мерцающий контур.

Ч А Ц К А Я

      В здании больницы было намного суше и теплее, чем на улице. Я глубоко вздохнула и потёрла покрасневшие руки друг о друга. Капли дождя скатывались с волос на лицо, и я через каждые пять секунд смахивала их с кожи. Люди копошились, словно пчёлы в улье, перебегая с одного места на другое, от одного человека к другому. Мамы бегали со своими детьми, крепко держа их за руку, а пожилые парочки мило беседовали, сидя на стульях и разглядывая какие-то журналы. Я незаметно улыбнулась, и мы с Исаевым поплелись сдавать вещи в гардероб, меняя нашу грязную обувь на школьную сменку, чтобы не тратиться на бахилы.       Поднявшись на нужный этаж, я заметила, что в этот день он довольно сильно пустовал. До времени посещения оставалось минут пятнадцать, поэтому мы рухнули на ближайшие стулья, усталые и голодные. Я спросила, не хочет ли парень чего-нибудь съесть, но он лишь отмахнулся, говоря, что потерпит. Но я не могла терпеть, поэтому подошла к автомату и стала выбирать, что бы лучше съесть. Метавшись между сырным «TUC» и «M&M’s», я всё же взяла «TUC», потому что рассудила, что он будет более сытным в этой ситуации. Когда я вставила деньги в автомат, то ждала появления заветной еды, но почему-то спираль, которая должна была бросить угощение вниз, остановилась на пол пути. Я уже хотела начать в ярости трясти автомат и тыкать по всем кнопкам, потому что не могла поверить, что он так надо мной издевался, но рядом внезапно оказался Исаев. Тимур на секунду задержал на мне взгляд, а потом оплатил ещё один такой же «TUC», который собой подтолкнул мою упаковку, и они вместе упали. Он взял их из большого проёма и протянул мне.       — Автомат часто зависает, а тряся его, ты ничего не добьёшься. Так что ничего лучше, чем купить ещё одну такую же хрень, нет.       — Спасибо, — сказала я, немного насторожившись. – На, возьми.       — Нет, не хочу, – ответил мне парень, оттолкнув вторую протянутую упаковку.       — Тогда я отдам деньги, - бросила я, когда Исаев поплёлся на своё место, смотря время на телефоне.       — Нет. Обойдусь, — сухо заверил русоволосый, глянув на белоснежную дверь палаты номер «105». Я распахнула глаза от подозрения, смешанного с удивлением, и всё равно полезла в рюкзак за кошельком. Достав его, вытащила нужные деньги и положила наличные Исаеву в ладонь. Он лишь снова отдал их мне и закатил свои серые глаза.       — Тебе тяжело деньги взять, что ли? Я не хочу оставаться в долгу, — проворчав, я вновь попыталась вручить сумму Исаеву, но он перехватил мою руку и оттолкнул её.       — Чацкая, вот тебе так приспичило отдать мне эти пятьдесят рублей? Мне они не нужны. Не. Нужны. Так что положи их себе обратно в кошелёк и просто забудь.       Я сощурилась, кладя кошелёк в рюкзак и пристально посмотрела на Исаева. Не знаю почему, но чего-то он показался мне каким-то странным в эту минуту. То ли слишком щедрым, то ли чересчур обозлённым. А, может быть, врагу просто действительно не нужны были эти пятьдесят рублей. Но я на его месте взяла бы их, так как деньги есть деньги, и мне их жалко. Вообще я всегда была довольно придирчивой на счёт долгов и своих собственных наличностей. В четырнадцать и пятнадцать лет я работала на раздаче флаеров рекламы мебельного магазина, а в шестнадцать уже подрабатывала в старой кофейне (её уже, кстати, снесли). Я дорожила каждой монеткой и была довольна, имея свои деньги. Но в семнадцать мы с родителями порешали покончить с подработкой и сосредоточиться на школе. Жалею я или нет, но своих наличных у меня больше не было. Только карманные, которые родители давали каждый месяц. Однако это уже было не то чувство самостоятельности.       Телефон неожиданно завибрировал. Я вытащила мобильный из кармана и посмотрела на новое сообщение. Снова мама. И да, она и правда звонила, как и говорил Исаев. Много-много раз. Хотя нет, точнее много много много много много много много раз. Она спрашивала, где мы, когда придём, что делаем, просила передать телефон Тимуру, говорила сфотографировать какое-нибудь красивое место и тому подобное. Исаеву тётя Кристина тоже звонила, но намного меньше, чем моя мать мне. У них обеих какая-то мания преследования. Я, конечно, понимала, что они якобы попытались удостовериться, что мы вместе, но не через каждые же пять минут названивать. Неугомонные женщины. А вот Исаев не ошибся на счёт них, и я поняла, что логика у парня присутствует. Теперь тоже буду знать, что моя мама и её лучшая подруга истинные преследовательницы.       Ответом на сообщение послужила фраза: «Всё хорошо, мам. Через десять минут уже можно будет зайти к Наде». И весёлый смайлик. Очень весёлый смайлик, непохожий на моё лицо в данный момент. На моём настоящем лице читалось выражение безысходности и усталости. Мне не хотелось ждать того, чтобы пройти в палату к Наде. Мне просто хотелось побыстрее прийти к ней и обо всём поговорить. Я до сих пор размышляла о том, почему Любовь Ивановна так внезапно умерла и как это произошло. В голове крутился придуманный воображением момент: старушка, возможно, жила одна. Она направлялась на кухню, чтобы сделать себе чай или пройти в холл, чтобы позвонить дочери и услышать её звонкий голос. Целый день её преследовали боли в области груди, неприятное давление в грудной клетке, непонятная внезапная изжога. Любовь Ивановна думала, что это из-за бессонницы и постоянной усталости, поэтому не придавала своему состоянию особого значения. А потом баба Люба просто упала. Рухнула от нахлынувшего потока нестерпимой боли на пол, осознавая, что нужно быстрее позвонить, но телефонная трубка была слишком далеко от неё, чтобы дотянуться. Пожилая женщина тихо лежала на полу, изнывая от мучений и уже смирившись с тем, что она умирала. Может быть, продавщица хрипло звала на помощь, или, вероятно, лишь закрыла глаза и стала ожидать чего-то грядущего. Её нашли спустя два часа, когда смерть во множестве случаев уже настигает. Или даже дольше, чем через два часа. Это могла быть соседка, которая хотела одолжить стакан сахара. А ещё этим человеком могла бы быть родная дочь, как раз-таки с которой должна была состояться встреча. Я точно не знаю этого, но определённо вижу ужас, стоящий в глазах. Безумный страх и ужас.       Из-за белоснежной двери Надиной палаты вышла медсестра. Это была белокурая Лёля, чьи светлые волосы сегодня заплетены в длинную косу. Девушка была одета в белоснежный халат ниже колена, а в руках держала папку на кольцах, в которой находились различные записи о Надином здоровье (это я узнала при первом нашем знакомстве). Лёля посмотрела в нашу сторону и дружелюбно улыбнулась, слегка помахав рукой:       — Привет, ребята. О, вы сегодня вместе. Даже как-то неожиданно, — она захихикала, а я слегка покраснела, скрестив руки на груди. Надеюсь, она не подумала ни о чём глупом и ложном. Надеюсь. — Ладно-ладно, я пошутила. Знаю я всё о ваших «дружеских» отношениях, — рассказала медсестра, делая пальцами кавычками на слове «дружеских».       — Надя тебе сказала? — зазвучал хриплый голос Исаева, будто после долгого молчания. Он откашлялся и провёл рукой по русым волосам, которые уже почти высохли.       — Ага. Надя вообще очень разговорчивая. С ней не соскучишься, — весело произнесла блондинка, и я увидела, как на её щеках появились ямочки. – Но сегодня у неё была небольшая температура, поэтому она тише обычного. Но не волнуйтесь об этом, Надя уже приняла всё, что нужно. Только идите по одному. Но вам максимум час, а то потом у неё процедуры, — на этих словах девушка попрощалась с нами, шагая в сторону лестницы. Я быстро встала с места, хватая рюкзак и закидывая его на плечо.       — Я иду первая, — сообщила я, подойдя к двери и коснувшись ручки. Но снова почувствовала, как Исаев схватил меня за руку и посмотрел прямо в глаза. Почему-то мне кажется, что мой враг чересчур часто хватает меня за руку, чтобы оттолкнуть или отпихнуть. Это уже какая-то традиция. И мне она не нравилась.       Исаев выразительно взглянул на меня, и я увидела, как его взгляд в свете лампы переливался со стального серого на металлический голубой. Он сжал мою ладонь, находившуюся на дверной ручке, и медленным движением заставил отпустить её. Я словно заворожилась его действием на этом моменте. Время как будто замедлилось, и в холле не было никого кроме меня и Тимура. Но я быстро отошла, когда одноклассник попытался открыть дверь, перегородив мне путь к палате.       — Прости, Чацкая, но ты займёшь очень много времени. Я же знаю. Так что я первый, – заявил Исаев и уже собирался зайти, но я навалилась всем телом на его плечо сбоку, отталкивая.       — Слушай, с чего это ты такой наглый? Я вообще-то её родная сестра, так что иду первая! — громко воскликнула я, пытаясь сдерживать голос от крика. Исаев поражал меня с каждым днём всё больше и больше. Он не только портил мне жизнь, так ещё и лишал меня последней радости: чёртового разговора с любимой сестрой! – И вообще, я первая это сказала!       — Зато я сильнее, значит в любой момент смогу зайти к ней, только отодвинув тебя в сторону, — это он и сделал в итоге. Надавил своим телом на моё, заставив ноги пошатнуться и резко отскочить. Однако я так просто не сдалась.       — Сильнее, может, и ты, но я упорнее! — тогда я снова сделала попытку отпихнуть парня и одной свободной рукой схватилась за ручку двери, обдумывая тот момент, как я ловко проскачу в комнату и запру за собой дверь. Посмотрев назад через плечо, я заметила удивлённые взгляды посетителей больницы, с интересом наблюдавших за нашим «боем». Скажу честно, эта сцена точно выглядела глупо, будто две пятилетки борются за право съесть последнюю конфету.       Мимолётно мелькнувшая мысль отвлекла меня, потому что хватка ослабла, а нажим на Исаева спал. Русоволосый, воспользовавшийся своим преимуществом, обвил свою руку вокруг моей талии, и открыв дверь, резко покрутил меня вокруг своей оси, будто в танце, а я отлетела, не успев даже сориентироваться. Серый блеск глаз исчез, бросив мне лишь «Нельзя расслабляться», и захлопнул дверь со стуком. И что это было за идиотское псевдотанго?       Я злилась. Безумно злилась на себя, на Исаева и на тупой час, от которого мне останется не так уж и много. Я пялилась на табличку, которая висела на палате, и яркое число «105». Сто пятая палата. Там сейчас Надя. Она страдает от диабета. Это ужасно. И мне так хочется поговорить с ней обо всём.       С самого Надиного рождения мы были не разлей вода. По фотографиям мне запомнилось, как я с улыбкой на лице держала её за миниатюрные ручки и подавала мягкие игрушки, с которыми потом маленькая сестрёнка радостно возилась. Я знаю о её шрамах, о царапинках и о том, как она их получила. Я являюсь тем типом сестёр, которые действительно всегда думают о благополучии младшего и буквально нутром чувствуют, когда им нехорошо. Не уверена, что чрезмерная забота послужит мне и Наде в будущем хорошую службу, но я не могла поступать иначе, тем более зная, что сейчас девочке нужна была поддержка. Она болела, но не любила, когда о ней думали, как о беспомощной, ведь Чацкая способна жить со своим состоянием и уже прожила пятнадцать лет. Но темноволосая не всегда бывает жизнерадостной и доброй. Часто Надя впадала в депрессии, просто отталкивала от себя всех и вся, запираясь в комнате, плача и крича. У неё было раздвоение личности, от которого меня воротило. Я всегда старалась помочь, но иногда это было бессмысленно. Последний нервный всплеск сестры завёл её в больницу на четыре месяца.       Полное имя Нади — Надежда. Но ей бы она не помешала иногда.       Последние сорок пять минут мои глаза метались по всему, что их заинтересовывало. Люди приходили и уходили, но больше пяти их так и не стало. Бело-серый цвет этажа не прибавлял мне никакого энтузиазма и радости, а лишь заставлял погружаться в сон, но я быстро открывала глаза, подпирая щёку рукой. Спать нельзя. Для этого есть ночь. Взгляд опускался на побелевшие ладони и тонкие пальцы. Руки немного расплывались передо мной и казалось, словно пальцев в общем количестве не десять, а двадцать. Я моргала и читала журнал, который взяла со столика рядом. Не скажу, что чтива была интересной, но кроме глянца ничего не было, а почитать что-то нужно было. Я бы могла зайти по мобильному интернету, но как обычно забыла за него заплатить. Так что придётся смотреть, какой макияж сегодня в тренде и какой ободок подойдёт к моему овалу лица. Боже, убейте уже меня.       Поискав в рюкзаке что-нибудь, стоящее моего внимания, я наткнулась на пакет с овсяным печеньем. Я просто не могла на него смотреть, потому что в голове чётко отложилось: «Это печенье мёртвой бабы Любы, так что если я его съем или это сделает кто-нибудь другой, то словно с утонувшем в желудке печеньем, исчезнет и какая-то крупица Любовь Ивановны». Так что мне категорически нельзя было избавиться от него таким способом. Но в тоже время смотреть на коричневый пакет я тоже не могла, потому что мне всё чудилось, будто там не обычная сладость, а прах старушки-цветочницы. Я сжала его в руках, кладя рядом с букетом цветов, и втянула носом воздух, чтобы успокоиться. Всё хорошо. Слёзы не должны сейчас хлынуть из глаз. Но я не могу жить со знанием того, что Любовь Ивановна мертва.       Пока Исаев не вышел (да, за всё это время он так и не вышел оттуда), я решила сходить в туалет, ибо поразмышляла, что минутой меньше, минутой больше, ничего не случится. Подхватив рюкзак (букет я оставила на сидении, а также пакет от сменной обуви) и обвязав уже высохшую ветровку на поясе, я направлялась на пути к уборной, чьё направление уже давно знала. Надо было пройти по коридору прямо, а затем завернуть направо, и я на месте. Так и сделав, я оказалась в другом коридоре, где также находилось пару палат и дверь с лестницей, ведущая к ним. Однако, когда я стала подходить к туалету, то из двери неожиданно показался знакомый мне мужчина и девушка. Это были Россияна и Ренат Владимирович! Уж за столько-то лет знакомства я их узнала бы везде. Ренат Владимирович погладил по плечу Россияны рукой, и сам зашёл в комнату, а светловолосая осталась ждать его у двери. Они не заметили меня, потому что я успела скрыться за углом.       Чёрт возьми, я просто не могла поверить в то, что только что видела собственными глазами. Ренат Владимирович, конечно же, говорил, чтобы Россияна зашла к нему за заданиями, но я никак не ожидала, что эти самые задания всё-таки состояли из чего-то большего, чем просто история. И зачем они вообще пошли вместе в больницу? В общем, никакие хорошие мысли ко мне в данный момент не заявлялись, лишь плохие и ещё хуже.       Быстрее подбежав к палате сто пять (взяв с сидения букет и сменку), чтобы не встретиться с Россияной, так и не посетив уборную, передо мной резко появился Исаев, который после столького времени вышел от Нади. Я, тяжело дыша, потянула Исаева в сторону, чтобы он быстрее шёл домой. Мне было неизвестно, знает ли он что-нибудь об «отношениях» Россияны и Шестакова, но если не знает, то лучше всё-таки оставить их в секрете.       — Ты чего делаешь? — спросил Исаев, видимо, заметив мою нервозность. — Я виноват, что задержался, уж прости, Чацкая. Но прекрати меня толкать.       «Будто ты меня никогда не толкал», — мимолётно пронеслось в сознании.       — Иди домой, — грубо сказала я, даже не послушав ответных слов Исаева, а просто захлопнула дверь. Оставалось тринадцать минут на то, чтобы поговорить с Надей, поэтому надо скрыть свою напряжённость и обескураженность за маской спокойствия. Однако беспокойство заполнило каждую клетку тела.       Вжавшись спиной в стену, я посмотрела на Надю, чьи карие глаза широко распахнулись. На ней была мятая голубая толстовка с рисунком пингвина, натянутая поверх халата-распашонки. По моей коже пробежали мурашки, и я подметила, что сегодня в палате и правда холодно, хотя окно было закрыто. Я развязала ветровку с пояса и нацепила на плечи. Три слоя сейчас пытались меня согреть: ветровка, чёрный кардиган и голубая блузка; но зубы всё равно скрежетали.       — Нина, что-то случилось? — подался голос Нади. Я считала, что ей не нужно было знать о том, что мои глаза только что видели. Поэтому просто ответив «Всё нормально», присела на краешек кровати сестры.       Пальцы гладили алые лепестки тюльпанов. Я ощущала на себе взгляд Нади, но не могла и слова промолвить, потому что боялась. Мне было страшно рассказать ей о том, что бабушки Любы больше нет. Просто страшно, ведь не хотела видеть ни свои слёзы, ни слёзы сестры.       — Надя, понимаешь, я хотела сказать… — мямлила я, еле сдерживаясь от того, чтобы отчаянно не закричать. Вручив букет Наде, который она сразу же поставила на прикроватную тумбочку, даже толком не взглянув на него, я опустила голову вниз, смотря на белоснежные простыни. Глаза в один миг стали мокрыми, но, проморгавшись, я сумела спрятаться от горьких слёз. Странно, что Надя толком не посмотрела на тюльпаны, хотя она всегда радовалась, когда я приносила их ей.       — Я знаю, — произнесла Чацкая, махнув своими тёмными волосами, опоясывающими круглое загорелое лицо. Она взяла меня за руку, и я подумала о том, что цвет её кожи похож на кофе с молоком, а мой на ваниль.       Ступор. Глаза удивлённо уставились на Надю. На её лице нет и тени улыбки.       — Откуда? — тихо, почти шёпотом, начала я. — Откуда ты знаешь?       — Пару дней назад я разговаривала со своим одноклассником, который, как оказалось, был внуком бабы Любы. Я увидела его в коридоре, стоящим рядом с её носилками. Так я и узнала всё от него.       — Дениса? — поражённая задала вопрос я. Она говорила об этом так спокойно, будто ничего не случилось.       — Ага. А ты откуда его знаешь?       — В цветочном магазине встретила, — сказала я, понурившись. Денис и Надя — одноклассники. Никогда об этом не знала. И как ни странно, мы обе даже и не догадывались, что он — внук нашей общей знакомой. Всё больше и больше я начала удостоверяться, что практически ничего не знала о старушке. И это сильнее меня угнетало.       Надя выпустила свою руку из моей, и я почувствовала, словно какой-то кусочек души улетел. Будто Надюша находилась где-то далеко от меня, и я не могла добраться до неё, потому что расстояние между нами с каждой секундой увеличивалось. Девочка подтянула к себе колени и обхватила их руками, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Возможно, Надёна лишь задумалась, а, может быть, не желала со мной говорить. Минуты шли, а недопонимание увеличивалось.       — Она бы всё равно рано или поздно умерла, — прозвучал в тишине голос Нади. — И мы бы ничего не смогли с этим поделать.       Мне показалось, что девочка произнесла это так, будто в своей жизни поведала множество смертей. Но я видела, как её тело дрожало, а лицо покраснело, и было это вовсе не от холода.       Оставалось девять минут и шесть из них мы тихо разговаривали на обыденные темы: погода, состояние здоровья Нади, питание в больнице, посещение Чацкой мамой и тётей Кристиной. Почти весь разговор я молчала, потому что мне больше нравилось слушать свою сестру, хоть та сегодня и говорила медленно, часто задумываясь, словно подбирала подходящие слова, чтобы не сказать мне не дай Бог чего лишнего. Когда девочка говорила о том, как мама была с ней обходительна, она слегка оживилась, но потом снова замялась, будто позабыла, о чём ещё хотела мне поведать. Фиолетовые круги под глазами старили темноволосую, и мне показалось, что она перестала здесь досыпать. До этого дня мы общались по СМС, которые были настолько живыми, словно Надя находилась рядом со мной и весело смеялась. Но почему-то сейчас с ней всё было не так, а я невольно сравнивала её сегодняшнее настроение с поведением Россияны. Вдруг Исаев сказал Надёне что-то обидное, поэтому она поникла? Я только хотела об этом спросить, как Надя оборвала меня:       — Я рада, что вы снова начали нормально общаться. С Тимуром, в смысле, — на лице сестры показалась улыбка, в которую нельзя было верить. Не искренняя.       — С чего ты это взяла? – нахмурилась я, а она внезапно засмеялась. Девочка зажала рот рукой, и на щеках появился румянец. Странно, но перемены в настроении Нади меня отчасти пугали. В одну минуту она такая, а в другую уже совершенно иная. Никогда не знаешь, чего от неё ждать.       — Вы же вместе пришли, Нин. Да ещё и проект делаете тоже вдвоём.       — Тебе это Исаев сказал, а?       — Нет. Он сказал только о том, что вы пришли вместе. Но про то, что вы уже не противны друг другу, я и сама додумалась.       Не знаю, почему сестра вбила себе это в голову, но я не могла с ней согласиться. На мой взгляд, люди, которые ненавидят друг друга, не могут спустя две недели общения резко обзавестись взаимной симпатией. Глупость какая-то. Тем более, надо учитывать тот факт, по какой причине я возненавидела Исаева. А он, знаете ли, очень важен.       — Знаете, Надежда Владиславовна, Ваше мнение крайне ошибочно на этот счёт, потому что Исаев как был мне ненавистен, так и остался.       — Нина Владиславовна, как ни странно, Тимур Максимович сказал мне тоже самое, — Надя улыбнулась и сжала край одеяла. Я поморщилась и стала собираться, раздумывая, почему сестра решила завести разговор на эту тему.       Забрав рюкзак и поцеловав Надюшу в щёку, перед этим тепло попрощавшись, я подметила, какая Надя сегодня тихая и непонятная. Я думала, что разговора на тринадцать минут нам будет недостаточно, но как оказалось, нет. Он дал мне пищу для размышлений, которую я определённо собираюсь хорошенько обдумать и расставить всё в своей голове по полочкам. Это мне сейчас очень нужно, ведь постепенно с каждым прожитым днём, я путаюсь в собственных мыслях и догадках. Остановившись в дверях, я напоследок услышала от сестры:       — В ноябре уже буду дома. Жди, сестрёнка.       Я улыбнулась, выйдя на этих словах из палаты. Издалека показалась золотистая макушка Лёли, приближающаяся к помещению под номером «105».       Посмотрев из стороны в сторону, я не заметила Исаева. Он ушёл, как я ему и сказала, однако в душе почему-то образовался тяжёлый ком. Слова Нади о том, что мы больше не противны друг другу, беспорядочно кружились в голове. Так ли это? Возможно ли то, что наша ненависть когда-нибудь исчезнет и я смогу его простить? Смогу понять поступок Исаева-это самое главное. По-моему, я разучилась прощать, хотя на свете есть столько людей, которые когда-то оставили мне кровоточащие раны в душе. Вот только сведёт ли нас с ними судьба вновь, это затруднительный вопрос.       Вытащив пакет с печеньем и оставив его на стуле, я пошла по коридору. И больше ни одна мысль меня не преследовала.       В школе мы не перекидывались больше, чем парой слов. Я не замечала её, а она не смотрела на меня. Зачем, если у Россияны Малининой и так было полно друзей, а в общении с ней я никогда не нуждалась? Мы всегда были такими разными: светлое и тёмное, яркое и скучное, громкое и тихое. Всю жизнь я относилась ко второму варианту, предпочитая узкий круг общения и не обращая внимания на весь этот бред с популярностью. Тогда я, Тимур и Миша были близкими друзьями, но вскоре из-за нашей ссоры с Исаевым, Миша стал некой стеной между нами, отделяющей двух ненавидящих людей друг от друга. Поэтому, когда наша троица распалась, я незаметно для себя стала отстранённой, а также практически ничего не видящей дальше своего носа. И неожиданная встреча с Малининой немного поменяла моё мнение о ней и всей жизни в целом.       Мне было одиннадцать. Этот день запомнился своей прохладой и, кажется тем, что Надя снова притащила домой котёнка, на которого у папы аллергия, так что пришлось искать пушистику новую семью где-нибудь в другом месте. Я шла с занятий по лёгкой атлетике, как обычно с уставшими ногами и парочкой свежих синяков. С девяти до четырнадцати лет всю себя я уделяла тренировкам, бегая, выполняя прыжки и усиленно развивая мышцы. Но в последний год занятий на самом главном соревновании я получила травму, хотя и выиграла первое место. Мне пришлось делать операцию на колено из-за глупого падения на ровном месте. Обычная чужая подножка, и в итоге все старания напрасны. Год пришлось отдыхать и ходить с бесполезным коленом, лишаясь возможности тренироваться и посещать лёгкую атлетику. Затем я просто наплевала на карьеру в спорте, ведь форма уже была потеряна, а навыки было сложно восстановить. Но мы сейчас не об этом.       После изнурительной тренировки я шла через парк. Это было вечером, поэтому солнце уже уходило за горизонт, а фонари один за другим начинали озарять территорию парка и освещать путь людям, шагавшим по тропинкам. На одном плече у меня висела большая спортивная сумка, а в другой руке был пакет с продуктами, за которыми мама попросила зайти по дороге домой. В те годы родители были безумно заняты, потому что как мама, так и папа пытались подняться по карьерной лестнице и девятилетнюю Надю еле как успевали везде возить, а мне пришлось справляться одной: идти на тренировки, в некоторые магазины, кино, в школу, куда самостоятельно водила и сестру. Но так как, когда у матери и отца наладились дела на работе, они стали уделять мне и Надёне намного больше времени, потому о тех годах я уже не вспоминаю с грустью.       Люди постепенно расходились, и я осталась практически одна, слушая только завывание ветра и звук падающих листьев. Всё было спокойно, и ничего не предвещало беды, но только я на несколько секунд остановилась, чтобы взглянуть время на телефоне, как до меня донеслись девичьи крики:       — Я не могу остановить этот велосипед! Беги! — повернув голову в сторону, как оказалось, знакомого голоса, я не успела даже задуматься о том, куда мне надо бежать, как вдруг велосипед сбил меня с ног, и мы вместе с девчонкой упали прямо на землю, столкнувшись лбами. Я заныла, потирая свой лоб, и встала, отряхнувшись. Подав руку девочке, она тоже поднялась с грязной земли и стала поднимать мой пакет, кладя туда пару выпавших продуктов. Протянув его мне, она виновато улыбнулась:       — Прости, я так и не смогла его обуздать, — с улыбкой произнесла девчонка и почесала свою светловолосую макушку. Затем она распахнула глаза от удивления и улыбнулась во все тридцать два зуба. — О, Нина, это ты! Привет. Я тебя сначала даже не узнала, — захохотала одноклассница и стала поднимать свой велик, когда я взяла из её рук пакет и получше поправила сумку у себя на плече.       Россияна, да, именно с ней я неожиданно столкнулась, пока Малинина не могла справиться с управлением своего велосипеда. Он был бирюзовым и с прикреплённой к нему плетённой корзинкой. В одиннадцать лет её светлые волосы были по плечи с закрывающими лоб прядями, но сейчас они значительно длиннее, а лоб же наоборот полностью открыт. Я кивнула и прочистив горло, сказала:       — Ничего страшного. Велосипеды любишь?       — Да, всегда мечтала научиться кататься на велике, поэтому родители недавно купили его на мой день рождения. Но мне кажется, что если ещё парочку таких падений, то и я, и велосипед не выдержат дальнейших поездок, — одноклассница улыбнулась мне, и я тоже выдавила ей что-то типа подобия улыбки, чтобы казаться дружелюбной.       — Понятно. Ну, ладно, я пойду, — зазвучал мой голос в глуби парка. Листья деревьев зеленели, а густая трава медленно увеличивалась в росте.       — А тебе прямо, да? — спросила Рося и убрала пряди волос за уши. Девочка подошла ко мне почти вплотную, катя рядом с собой бирюзовый велосипед. Мне стало немного некомфортно в её присутствии, ведь, если честно, ничего больше общего класса нас не связывало, но быть грубой мне тоже не хотелось.       — Да, прямо.       — Можно, я с тобой пойду тогда? Мне просто тоже в ту сторону, — снова улыбнулась Малинина, но уже слегка застенчивее, ожидая моего позволения. Россияна была одной из тех, кого природа наделила как внешностью, так и харизмой, поэтому она нравилась буквально всем. Ей завидовали, всем сердцем хотели дружить и старались влиться в её компанию. Но я бы не сказала, что она была типичной девчонкой из американского кино, которая плюёт на непопулярных и общается только с теми, кого считает крутым. Яркий пример — я. Обычная и совсем не крутая. А мне этого и не нужно было, потому что рано или поздно вся эта фигня с известностью пройдёт, и останутся только слухи. Слухи, которые я ненавижу больше всего.       — Конечно. Пошли, — я махнула рукой, и мы зашагали в конец парка, туда, где была нужная мне улица. Не знаю, далеко ли отсюда живёт Россияна, но, видимо, не очень, раз притащилась сюда с таким тяжеленным великом.       Я помню, что мы много разговаривали. Точнее, она говорила, а я внимательно слушала, иногда угукая и кивая головой. Россияна в моём присутствии была очень весёлой и общительной, словно мы не первый раз нормально общались, а были близкими подругами целую жизнь. Я смотрела на девочку и осознавала, что чем больше она говорила, тем больше страниц её личности я узнавала: она рассказывала мне о сплетнях в школе, о том, что её отправят на конный спорт, о ненавистной домашней работе. А также она не забывала спрашивать обо всём и меня, поэтому я старалась выудить что-нибудь из памяти, чтобы поддержать разговор. Для меня это в некотором роде тогда было в новинку — слушать так много о человеке и думать, сколько загадок в себе он ещё хранит, ведь все мои знакомые уже были открытыми книгами. Но в тоже время я понимала, что мы с Россияной вряд ли подружимся, ибо чересчур разные люди не найдут общего интереса. Я была тенью, а она солнцем.       Когда мы подходили к моей улице, то в сознании словно что-то щёлкнуло. Я повернула голову в сторону Россияны и спросила:       — Слушай, а ты разве тут живёшь?       На её светлом лице появился красноватый румянец, будто от смущения. Я попала в самую точку.       — Ну, да, не тут. А как ты догадалась?       — Интуиция, — соврала я. На самом деле, я просто вспомнила, как одноклассницы пару недель назад обсуждали, что Малинина жила за городом в коттедже вместе с родителями и бабушкой. И мне кажется, что они вряд ли бы успели переехать за такой короткий срок.       — Мне просто захотелось проводить тебя. Прости, что соврала, — Рося надула свои щёки от досады и опустила тёмно-карие глаза. Я слегка улыбнулась, смотря на это зрелище и подумала, что Россияна выглядела очень забавно. Она достала из кармана джинс телефон, который внезапно завибрировал и ответила на звонок. До моих ушей донеслись только обрывочные слова одноклассницы о том, что она скоро снова вернётся к парку.       — Так за тобой должны были приехать?       — Ага. Прости ещё раз, если помешала. Ладно мне пора, — она быстро кивнула мне и ушла вместе со своим велосипедом.       Быстро, чуть ли не бежав. Я удивлённо посмотрела на её исчезающий в дали силуэт. Всё-таки она была не такой, как в школе. Она казалась мне более живой и настоящей.       — Да ты не помешала, — слетело с моих губ перед тем, как я медленно поплелась домой.       На следующий день наши с Малининой пути вновь пересеклись. Она остановила меня в коридоре по пути на английский. Было редкостью увидеть её в одиночестве, когда рядом не находилось ни писклявых девчонок из нашего класса, ни мальчиков, которые частенько таскали за Россияной портфель. А вот я шла одна, потому что Мише теперь приходилось разрываться между общением со мной и Исаевым, ведь мы даже и словом то почти не перекидывались. Мне было отчасти жаль его, так как парню не хотелось терять никого из нас, и поэтому пришлось каждому уделять по доле своего времени. И в этот раз была очередь Исаева.       — Не люблю я Ирину Сергеевну. Она наша классная только первый год, а уже такая строгая, — в шутку буркнула Россияна и засмеялась. Я усмехнулась и посмотрела назад, думая, идут ли Миша и Тимур позади. Их не было, и я облегчённо вздохнула.       — Да, она злобная.       — Очень, — поддержала меня Россияна, и мы внезапно остановились у стены, где заканчивался коридор. Если бы мы прошли немного дальше, то увидели окно, выходящее на школьный двор и подоконник, где я обычно любила сидеть. Девочка потянула меня за собой и прислонила один палец к губам, как бы имея ввиду, чтобы я замолчала.       Я не видела лиц говорящих, но по голосам узнала, что это были мои одноклассницы: Римма Микаилова, Лена Антипина и Кира Сергеева. На мгновенье Рося задержала дыхание, и я увидела, как её глаза полностью опустели. Словно в них была лишь чернота и мрак. Три эти девочки являлись близкими подругами Малининой, которые бывало подлизывались к ней и везде ходили с Россияной. И мне показалось странным, что сейчас она не подошла к ним, а остановилась, чтобы подслушать. В какой-то мере я была её сообщницей в этом плане.       — Россияна меня так раздражает, — сказала Лена и обе подруги ей поддакнули. Я прислушалась и подошла немного ближе к краю, а Рося встала рядом со мной.       — Да, с ней все общаются, но только из-за того, что у неё дома классно. А так она глупая и вообще страшная, — произнесла Кира, и все засмеялись. Я посмотрела на Россияну, которая опустила глаза. По её щеке скатилась слеза, и всё в моей груди сжалось.       —Боже, я устала с ней общаться. Больше не буду, надоело, — проговорила Римма и меня почему-то охватила злость и ярость.       Я вышла из-за угла, хмуро глядя на трёх девчонок, Россияна схватила меня за руку и попыталась остановить, потому тоже показалась перед лицом лицемерок.       — Зачем же вы лжёте ей тогда? — процедила я сквозь зубы и выругалась. Меня безмерно раздражали такие подлые и гадкие люди, а также я понимала Россияну, ведь ей пришлось выслушивать это от собственных подруг, которые на самом деле оказались лишь пустышками. — Россияна не такая, как вы. В отличии от вас, она настоящая. А вам даже страшно все свои претензии в лицо высказать. Глупые дуры!       Все три из них распахнули глаза, и лишь Римма подошла ко мне поближе. Когда наши лица оказались рядом друг с другом, меня пробрал страх, но я не стала отступать. Раз уж начала, то надо и закончить.       — А ты чего за неё заступаешься? Нашлась тут защитница. Если бы Россияна не была такой трусливой, то могла бы и сама за себя постоять. А так она ничем не лучше нас. Она просто жалкая дрянь. Видите, даже заплакала, — Микаилова показала на Росю пальцем, и я посмотрела на её мокрые от слёз глаза и покрасневшее лицо.       — Я заступаюсь за неё, потому что во мне есть чувство справедливости, — и даже не подумав, я дала голубоглазой пощёчину, которая окрасила её щёку в ярко-красный. Ладонь жгло неприятное чувство, смешивающееся с адреналином и страхом. Мне было стыдно за то, что я нехотя причинила боль однокласснице, хотя она и заслужила её за столь обидные слова. – Прости, Римма, я не подумала…       Но уже было поздно извиняться. Она разъярённая накинулась на меня и со всей силы ударила по лицу, от чего я чуть ли не грохнулась на пол. Еле как устояв на ногах, я попыталась опереться о стену, но она наступила на ногу, а потом дала коленом в живот. Я со стоном облокотилась о стену и свалилась на пол, вся трясясь и изнывая от боли. Никогда бы не подумала, что у какой-то пятиклассницы есть столько силы, учитывая, что тогда и у меня была возможность как следует дать ей кулаком по вшивой морде. Однако я не стала этого делать, потому что не хотела быть похожей на Римму. Не хотела опускаться до её уровня.       — Нина, Нина, пошли в медпункт, — заплакала ещё сильнее Россияна и старалась помочь мне встать с холодного пола, обжигающего мои конечности через ткань школьной формы. Я покачала головой, удерживая себя от того, чтобы не заныть от сильной боли и рухнуть без сознания. Неожиданно я почувствовала чужое касание по плечу, не то, что было у Россияны. Более сильное и твёрдое. Открыв глаза, я увидела перед собой Мишу, который оглядывал меня с ног до головы и взял за плечо, чтобы поднять. В стороне оказался Исаев, который стоял рядом с Россияной и успокаивал её от слёз, нервно поглаживая по голове. Ни разу не видела, чтобы эти двое вплотную общались друг с другом. Но это уже и не важно.       Предатель. Предатель. Предатель.       — Римма, иди-ка ты к чёрту. Тебе там самое место, — огрызнулся Миша и понёс меня в медпункт, аккуратно перекинув мою руку через его плечо. Последнее, что я видела, это голубые и глубокие глаза Риммы Микаиловой, бешено метавшиеся по нам четверым. А последнее, что я услышала, это слова Тимура, обращённые к Россияне:       — Слышишь, всё нормально. Нина за тебя заступилась. С ней всё хорошо.       И почему-то я тоже поверила, что всё было хорошо. Но хорошо не навсегда, а только на это мгновенье. Все меня рано или поздно предали, хотя Россияна и осталась рядом. Однако я сама не давала ей шанс, боясь, что и она когда-нибудь меня предаст.