You could be my salvation

You are the avalanche Ты – лавина, One world away Бесконечно далёкая от меня.

Ч А Ц К А Я

      Сестра любит тюльпаны, и только по этой причине я иногда забегаю в местный цветочный магазин. Продавщица уже прекрасно знает меня и всегда дружелюбно улыбается, когда моя фигура появляется на пороге магазинчика. В нём пахнет дурманящим ароматом свежих роз и приторным запахом хлебобулочных изделий, которыми любила в свободную минутку насладиться старушка. Благодаря этому я часто носила ей свежую выпечку моей матери, чтобы Любовь Ивановна не забыла припрятать небольшой букетик из трёх ярко-красных тюльпанов. Но сегодня меня умудрилось постигнуть разочарование.       – Прости, дорогая, ты не заходила сюда какое-то время, поэтому не могла знать, что тюльпанов не было в наличии уже пару дней. А самые последние я давно отправила заказчику, – она подняла свои глаза и с упрёком посмотрела на небольшой пакетик с очередным угощением. В нём мирно покоилось шоколадное печенье, которое было связано у меня с самыми счастливыми воспоминаниями и вкусными мечтами. Я никогда бы не забыла те моменты, когда мы всей семьёй собирались в нашей небольшой кухоньке и стремительно хватали ещё горячее печенье из тарелки, которое мама выкладывала на стол. В эти мгновенья мне было хорошо лишь от тех мыслей, что всё неизменно. Печенье также тает во рту, а сестра не впадает в состояние депрессии.       – Возьмите, Любовь Ивановна, Вы же никогда их и не пробовали, – я настырно подвинула ей сладость, думая лишь о том, что надо побыстрее прийти в больницу. Но в этот раз без цветов, которые могли бы скрасить скудные дни моей сестры в палате. Я ведь обещала принести их. Должна была положить эти тюльпаны на белоснежные простыни, чтобы Надя могла касаться цветных лепестков своими руками. Но в итоге оказалась настоящей вруньей.       – Ниночка, у тебя же Надюша сейчас в лечебнице лежит, лучше отдай ей их, пусть хоть ребёнок покушает. Ах, как же всё-таки там ужасно, ведь и сама не раз лежала, – старушка перекинула свои седые волосы на бок и взглянула в окно. На улице льёт дождь, а тусклый дневной свет падает на волосы продавщицы, освещая каждую прядь и делая их похожими на тонкую паутину.       Любовь Ивановна не раз попадала в клинику, поэтому она наверняка должна была знать о ней всё намного лучше меня или даже моих родителей. Она была не прочь поведать своим собеседникам о том, как врачи в белых халатах, словно черти расхаживали по палатам больных и выуживали из бездонных карманов страшные уколы, боль от которых бывало вводила невинных людей в реальную кому! Но за те годы, которые я провела в страхе за жизнь сестры, не смогла запомнить ни дьявольских докторов, ни великих шприцов, которые одним махом были способны угробить жизнь человека.       – Я уверена, Любовь Ивановна, что Наде уже успели нанести целую кучу различных пирожных, булочек и, тем более, печенья. Лучше оставьте его себе, будете вспоминать меня и ждать, пока я куплю очередной букет тюльпанов, – вымученно улыбнулась я и ещё немного подтолкнула пакет цветочнице, пока она не притянула его наконец к себе. Бабушка улыбнулась мне в ответ и чуть махнула рукой, когда я открыла шибко скрипучую дверь, чтобы выйти из здания. Напоминать о том, что у Нади сахарный диабет, поэтому всю сладкую дрянь ей нельзя, я не стала.

Колокольчик, висевший когда-то над входом, печально прозвенел мне на выходе.

      Льёт, как из ведра. Мокрые капли окутывают всё тело, заставляя его дрожать от холода, пока я бегу. Обстановка на улице слишком сильно отличалась от атмосферы магазина. В помещении было уютно и тепло, там были расставлены охапки растений и множество различных украшений и статуэток, радовавших глаз. Но сейчас мои ноги ступают по бездонной реальности, которая заполняла кеды водой, вынуждая ноги мёрзнуть и коченеть.       Я пробегала мимо непохожих друг на друга проспектов, и в то же время ничем не отличавшихся многоэтажек. На бегу считала количество птиц в небе, машин на дороге, людей без шапок или тех, у кого в руках были зонтики. Разницы нет, главным было занять себя от мыслей, которые непременно желали залезть в сознание. Я не хочу в этот момент думать ни о болезни сестры, ни о своих собственных проблемах, которые подобно снежному кому, разом навалились на мою бедную голову.       Волосы мокли, а вода стекала мне прямо на лицо, от чего я еле видела, в каком направлении двигаюсь. Толпы народа пытались быстрее убежать от ливня, который в нашем городе был вообще-то в диковинку. Он заявился к нам, как нежданный путник, желающий обзавестись новым пристанищем. Мне кажется, что лучше сесть на автобус, иначе в скором времени я сдохну от чёртовой простуды, а обувь выброшу на помойку.       Заворачиваю направо, чтобы наконец добраться до нужной остановки. Я не часто решаюсь ездить на здешнем старом автобусе, но каждый его потайной уголок мне отлично знаком. Одни и те же фигуры, читая газету или тихо болтая по телефону, изредка сменялись новыми лицами. Злобная пухлощёкая кондукторша посматривала на зашедших, вечно хмуря густые брови, и без стеснения сразу же протягивала руку, просив деньги за проезд, когда запыхавшиеся бедолаги даже не успевали опомниться. Водитель никогда не показывался мне на глаза, но я знала, что мужчина частенько поддёргивает уголок своей кепки, которую он, казалось, никогда не снимал.       Медленно захожу в транспорт вместе с серой массой людей, которая обыденно волочется ко своим местам. Отряхиваю при этом моё чёрное пальто от надоедливых капель, прицепившихся к нему, словно ребёнок к матери. С облегчением выдыхаю, когда нахожу свободное одиночное сидение у окна. Сажусь на него, полностью продрогнув. Мои пальцы треплют тёмные волосы и выжимают их от влажных струй, после чего я стараюсь согреть ладони разгорячённым дыханием. Я еду, думая только о том, что скоро увижу лицо Нади.

***

      Мама всё также сидит около палаты под номер «105» с бумажным стаканом в руке. Она каждое утро приходила к Наде слишком рано, но от испуга боялась зайти к дочери, поэтому просила меня. В полусне женщина потягивала чрезмерно горький кофе, который темноволосая, как обычно, покупала из автомата. Я понимала, почему она испытывает страх при виде больной Нади. Знание, что твоё родное чадо в любое мгновенье может умереть, обезоруживает.       Я прохожу мимо мамы, но, видимо, женщина не ждала моего скорейшего появления, потому она, всего-навсего, не замечает моего присутствия и обыденно смотрит на желтоватую стену, около которой располагались автоматы с горячими напитками и закусками. Чёткий профиль её лица и карий блеск в глазах указывают на усталость. Смуглая кожа бледнеет с каждым выпитым глотком и подёргиванием ладони. Дрожь бегает по телу, ведь она внезапно ёжится. Если бы я была способна забрать всё её страдания себе, то сделала бы это без колебаний.       Решила, что лучше обойтись без ненужных приветствий, поэтому просто дёргаю ручку двери и прохожу в лечебную комнату.       Шторы были настежь закрыты, от чего пленник - солнечный свет - яро рвался выбраться на свободу и заполнить собой всё пространство. В полумраке я видела лишь смутные очертания, которые нервно перемещались в темноте. Личность переворачивалась с одной стороны на другую, пока через пару секунд не заметила меня. Девочка, приложив явные усилия, попыталась присесть на поверхность своей койки, а затем отдышавшись, взглянула в мою сторону. Каждый её вздох настолько сильно отражал всё бессилие Нади, что внезапно в горле застыл немой крик. Слабость сестры была моей личной уязвимостью.       – Нина, привет! – послышался звонкий голос Надюши, который неожиданно ввёл меня в ступор. Болезнь не может лишить сестру всех сил, пока она способна с ней бороться. – Мне тут немного не спалось, но всё отлично. Посиди хотя бы ты со мной.       Очередная ложь, которая пряталась за улыбкой. Чацкая часто использовала её, когда хотела отвязаться от излишних вопросов по поводу самочувствия и лечения. Хоть она и была больна, но не любила зацикливать внимание чужих людей на её здоровье. Но я ей не чужая, поэтому девочка не могла долго скрывать от меня правду.       – Мама за дверью.       Мой голос разрывает нависшую минутную тишину между нами.       – Ты думаешь я не знаю? – с усмешкой спрашивает меня Чацкая. – Она заглядывает сюда каждые десять минут, с мыслью о том, что я сплю.       Внезапно нам обеим становится смешно после Надиной фразы. Её, как и меня, в принципе, забавляла нерешительность мамы, а это при том, что подопечные с работы боялись своего босса, как огня. Иногда казалось, что в тайне работники молятся о личном благе и вместо кофе давятся святой водой.       Девочка отвернула от меня своё лицо и уткнулась носом в подушку. Привычка так делать зародилась тогда, когда та не хотела показывать накопившуюся обиду.       – Я не принесла тюльпаны, – внезапно выдаю я, уже не продолжая прежнюю тему.       – Как? – удивляется Надя, в это время отталкивая от себя подушку. – У бабы Любы в первые не было чего-то? Вот это новость! – вновь повёрнутое в мою сторону девичье лицо озаряется смешинкой, которая скрывала замешательство. Надя первый раз не получила от меня тюльпаны. Они были связующим звеном в её хорошем настроении, пока приходилось отлёживаться в больнице.       – Да, и вправду, – не могу скрыть собственного уныния. Либо сестра не замечает его, либо просто не хочет обращать внимание на моё поникшее лицо. Я понимаю, что ей может быть тошно от моих собственных страданий. Жалость к себе, к маме и отцу, в конце концов, к самой Наде - всё это давало ей лишь повод усмехнуться.       Я чересчур слаба.       – Какие новости в реальном мире? Может метеорит упал, пока меня не было? – я вижу капельницу, которая крепилась у постели больной и подавала в вену жидкость, а точнее, лекарство. Это не первый случай гипогликемической комы сестры. Я помню, как мне было страшно, когда она внезапно падала на пол. Её хрупкое тело тряслось в судорогах, которые тянулись будто целую вечность. Бесконечная паника и ужас окутывали сознание в толстую пелену, которая с каждой секундой становилась всё плотнее. Она еле дышала, и я думала, что сейчас Надя и вовсе перестанет подавать признаки жизни.       Каждый вздох – моя надежда.       Моя надежда – это спасение.       Когда девочка оказывалась в состоянии комы, то в организме происходило что-то отталкивающее. Мне хотелось извергнуть наружу всё содержимое желудка, чтобы наконец появилось опустошение, которое избавляло меня от накатившего потока эмоций. Оно появляется всякий раз, как Надя начинает битву за выживание. И никому не известно, кто победит, сахарный диабет или же пятнадцатилетний воин.       – Не волнуйся, ты не пропускаешь многого.       А если говорить честно, то совершенно ничего. Но этого упоминать не следует. Иначе ей ещё больше захочется разбавить наши мрачные будни своим светлым присутствием. Надя – палитра красок, окрашивающая белое полотно в яркие цвета. Мой мир, то самое белое полотно, которому не хватает красочных тонов.       – Вот и отлично, зато мне есть, что рассказать, - Надя уселась ещё немного поудобнее, а потом, подложив эту неугомонную подушку под спину, начала рассказывать о некоторых событиях, которые произошли в больнице в то время, когда я не могла прийти.       Чацкая говорила о совершенно обыденных вещах, как уколы и больничное питание. Она разглагольствовала о том, что хочет побыстрее вернуться домой к интернету и любимой кроватке. Оповещала меня, чтобы я не забыла сказать маме испечь торт к её возвращению (несмотря на то, что ей нельзя) и чтобы папа был в любой момент готов отвезти к подруге на выходные. Надя поведала пару смешных историй об оплошности врача и о сонливом охраннике. Всё это, конечно, было для неё, как заряд бодрости, а на моём лице вызывало улыбку, но рано или поздно мне придётся уйти отсюда, а она снова будет тут одна с мамой за дверью.       – А, кстати, – начала Надя, слегка улыбнувшись и подняв на меня свои глаза. Я не могла видеть их цвет, но точно знала, что они светились светло-карим отливом. – Как там Тимур поживает? – на душе начали скрестись кошки. Я всегда ненавидела, когда она начинала заговаривать о нём. Один отголосок его имени заставлял ощутить отвращение.       – Никак, – сквозь зубы процедила я и поправила одеяло сестры, чтобы отвлечь себя от ужасных мыслей и заодно сделать так, чтобы ей было теплее.       – Да ладно тебе, вы же в любой момент можете нормально поладить. Всё равно каждый день видитесь, – Надёна хитро улыбнулась, отчего меня бросило в жар от злобы. Я ненавидела Исаева, даже когда слова о нём звучали из уст родной сестрёнки. Моя ненависть зародилась слишком давно, чтобы так легко вспомнить о первом дне её появления. Кроме ненависти нас связывало слишком многое, но до невозможности далёкое от собственных безопасных зон. И чтобы поладить, нам следует выйти из них. Но я лучше умру в муках, чем оставлю эту зону комфорта.       – Если наши мамы дружат, то не значит, что я должна это делать.       – От ненависти до любви один шаг! – в словах Чацкой появился азарт, которым она всегда пыталась заразить и меня. Но вряд ли у девчушки это получится.       – Цитата звучит в другом варианте.       – Да какая разница, она же всё равно отражает суть вашей неприязни друг к другу. Разве нет?       Надя тихо прыснула, а я лишь покачала на детские слова головой. Сестра ещё совсем ничего не знает, а может просто не хочет понимать суть всей ситуации. Первый вариант или же второй? Чтобы разобраться, надо отыскать третий.       – Знаешь, – внезапно до ушей донёсся приглушённый скрип, который перебил мои слова.       Дверь чуть приоткрылась, и в палате появилась невысокая молодая медсестра. Хоть она и прервала наш разговор, я была даже рада. Не придётся продолжать нести весь бред, который я пыталась сделать для сестры помягче. Она любила его как брата, поэтому Наде не нравилось, когда я говорила о парне что-нибудь из ряда вон выходящих. Но если бы была возможность, я бы просто назвала Исаева подонком и послала бы к чёртовой матери. К сожалению, я была ограничена в своих правах на некоторое время.        Светловолосая дружелюбно одарила нас улыбкой и поспешила подойти к окну, чтобы распахнуть зеленоватые шторы, чей нежный цвет напоминал луговую траву. Светлая макушка девушки поблёскивала в лучах ослепительного солнца. Давно я не видела настолько светлых волос, которые так приятно отливали золотом. Она взглянула на нас немного встревожено, но я почему-то не сразу поняла её намёк. Надя сощурила глаза и попыталась закрыться ладонью от надоедливого света. Она только привыкла к мраку, а теперь снова приходиться свыкаться с тем, что солнце встаёт по расписанию, а никак ей бы хотелось.       – Лёль, закрой шторы, я спать буду, а при свете не могу, - жалобно произнесла Надя.       – Врач сказал, что уже пора делать процедуры.       – Нина, забери меня из этого Ада! Лучше в школу ходить! – девочка покосилась на меня и посмотрела так, словно я была единственной спасательной шлюпкой, а везде лишь море, не ведающее конца.       – Я буду чаще приходить, тем более, тебя уже скоро выпишут, – я попыталась не вкладывать в свои лживые слова нотки сочувствия, а из-за этого тон вышел через чур жёстким. Чтобы исправить ситуацию, я мягко потрепала сестру по голове и улыбнулась самой добродушной улыбкой, которая была в моём арсенале. Но по ощущениям казалось, что улыбка вышла хреновой, потому что я чудесно знала, что приходить чаще не буду, а выписка сестры может в любой момент отложиться.       Медсестра Лёля любезно закрыла за мной дверь, когда я поспешила к выходу из палаты. Надя ничего не знает, а может просто не хочет знать. Рано или поздно она должна осознать, что жизнь – это самая настоящая игра. В ней существует слишком много правил, чтобы их правдивое название действительно звучало именно так. "Правила" – чересчур аморально звучит. Скорее просто подсказки, которые выполняли лишь избранные. И каждая из этих подсказок буквально кричала мне о том, чтобы я свернула с пути, когда внезапно заметила выходящего из-за угла больничного холла Исаева. Но я напрочь проигнорировала бешеный ор, который не смог оглушить разум. И пошла напролом.       – Что ты тут забыл, придурок? – вполголоса говорила я, заталкивая его вместе с тем обратно туда, откуда он выходил пять секунд назад. Не хочу, чтобы мама заметила Исаева, тогда она точно с распростёртыми объятиями затащит его к Наде.       – Я вообще-то не к тебе пришёл, идиотка, а к твоей сестре, – парень покосился на меня. Один его взгляд выражал одну только неприязнь ко мне. Не беспокойся, я не горюю по этому поводу, дебил.       – Вали отсюда, Исаев. Подобру-поздорову, – последнюю фразу я выделила особенно чётко, чтобы каждое моё слово резало его слух. Было бы классно, если бы он оглох. А ещё онемел, ослеп и вообще перестал разговаривать.       – Заметь, дура, что я друг семьи. Мне всегда рады.       – Твоя мама друг семьи, а не ты.       – Многого хочешь, придурочная, – сказал Тимур, потупив взгляд. – Чацкая, не мешай уже, дай я пройду.       Но я упорно загораживала ему путь. С какого перепуга он сейчас должен врываться к моей сестре без приглашения? Она его не ждала, совсем.       – Скорее, это ты оборзел, Исаев. Надя не твоя сестра, даже не родственница. Нечего тебе тут делать, – я была слишком зла на него, а он на меня. Краем глаза заметила, как он сжал ладони в кулаки. Костяшки побелели настолько, что внезапно стали оттенка мелованной бумаги.       Я обнаружила в его руках небольшой свёрток, в который флористы привыкли заворачивать цветы. Как подарочная упаковка, только не такая красочная и скорее больше для защиты. Парень бережно держал букет в руке, словно драгоценный артефакт. Он как будто боялся разбить его.       – Эти цветы, – я указала ладонью на свёрток. – Ты купил ей тюльпаны? – я уже перешла на тихий рёв. Как этот раздолбай мог прийти к ней с тюльпанами, когда я не смогла? Этот факт разрывает меня на части. Рушит душу на множество осколков. Мне страшно от того, что он может заменить меня. Родную сестру, которая всегда была самой лучшей опорой. Но, возможно, так думала только я.       – Да, представь, я знаю, какие цветы любит Надя. Я знаю её не хуже, чем ты, Чацкая, – его серые глаза пронзали металлическими клинками. Серые глаза - это всего лишь метафора. Но тело ощущало настоящую ноющую боль.       – Я прекрасно всё понимаю, – подхожу к Исаеву в плотную и начинаю буравить взглядом. Он не выйдет сухим из воды. – Я прекрасно знаю, что ты любишь её. Это же очевидно. Но если ты, мерзкий подонок, прикоснёшься к ней хоть пальцем, обидишь или обманешь, то знай, я лично приду и закопаю тебя в землю. Заживо.       Я неосознанно сжимаю ворот его рубашки с такой силой, будто касаюсь живой шеи. Гнев наконец ослаб, и я отпускаю Исаева. Чувствую вину за то, что сейчас произошло, но это чувство быстро улетучивается, как снежная метель в хорошую зимнюю погоду. Парень сглатывает застывший комок в горле, и наконец отвечает, уходя от меня в другом направлении:       – Иди ты к чёрту, Чацкая.       Фигура Исаева постепенно исчезает из поля зрения. Я не рискую смотреть на картину, которая происходила рядом с палатой номер «105». Уже знаю, что он присел рядом с мамой и отвлёк её от размышлений своим единственным видом.       Паника.       Он разрушит Надю, а затем вытрет об себя руки. Ничтожный притворщик, который внушает себе, что его чувство к ней – любовь.