50 shades of Kim

-Эй. Звуки быстрых шагов нарушают установленную в длинном пустом школьном коридоре идиллию. Минсок нехотя разворачивается на пятках, подхватывает съезжающую с плеча лямку рюкзака, не давая ему упасть на истоптанный за день пол, и прищуривается – кто-то может подумать, что из-за недовольства по поводу контактирования с другими людьми, а на самом деле приходится делать так из-за плохого зрения, – чтоб оглядеть одногодку из параллельного класса в помятой рубашке и с болтающимся на сгибе локтя школьным пиджаком. Минсок бы отдал все и даже больше в этот блядский день, чтобы не покидать школу одним из самых последних из-за дополнительных занятий по алгебре. Лу Хань подходит ближе, ровняется плечом, дергает своим острым подбородком и еще раз зачем-то говорит свое непринужденное «эй», от которого Минсоку хочется навсегда закатить глаза и дать отсюда деру. Желательно так, чтобы умеющий бегать стометровки – и не только их – Хань его никогда и ни за что не догнал. И не плелся лениво следом, не начиная и не намекая на возможность разговора. Зачем говорить, если можно просто быть? Странные у Ханя предпочтения, заключает Минсок, а потом вспоминает о своих – и неудержимо хмыкает. -Что? – все-таки откликается Хань, когда они отходят от школы на довольно приличное расстояние, не ограниченное привычным забором и условными рамками поведения. Вокруг множество незнакомых людей, вокруг свежий воздух и глаза режет ярко-оранжевая клякса, в которую превратилось небо над их головами. Вокруг Лу Хань, он и там, где в принципе ему нельзя находиться. -Ничего. -Пошли ко мне? – вдруг оборачивается Хань перед самым пешеходным переходом, когда загорается зеленый. А вот у Минсока в сознании где-то далеко-далеко вспыхивает ярко-красный, но Хань уже тащит его в противоположную от дома сторону, крепко схватив своими тонкими пальцами запястье и по дороге спотыкаясь о абсолютно ровный асфальт. Длинный, тощий, а силы буквально доставить Минсока до своей пустующей квартиры ему хватает вполне. Вообще-то игра в одной школьной футбольной команде не делает их друзьями или товарищами. Вообще-то мама всегда говорила избегать таких, как этот Лу Хань, что сейчас стоит свой изогнутой сутулой спиной в огромной футболке – в ней можно заблудиться – и делает чай. Кофе для себя, зеленый чай без сахара – для Минсока, неловко сидящего на высоком стуле. Пальцы ног в белых носках соскальзывают с холодного металла. Взгляд цепляют худые руки, больше похожие на спички в этих огромных рукавах, тонкие запястья и длинные пальцы. У Минсока они гораздо короче, обычнее и типичнее для парня, оканчивающего школу через три месяца. -Я в этом не очень хорош, - Хань оборачивается с большой пузатой чашкой синего цвета, от которой поднимаются слабые клубы пара, и аккуратно ставит ее на край стеклянного стола перед растерянным Минсоком, неловко разглаживающим складочки на школьных брюках. – Но… -Ты вообще хорош в чем-то? Хань от такой неожиданной наглости почти давится кофе, вытирает влажные губы ладонью и суживает хитрые глаза, окончательно подталкивая Минсока к пропасти с названием «Лу Хань, падла, зачем ты такой». Да, зачем ты такой свалился на мою голову, почти вслух говорит Минсок, прячет невозмутимое лицо за чашкой и зачем-то соглашается пройти в комнату, где удобнее и можно чем-нибудь заняться. Минсок знает, что это лишь ничтожный предлог, но все равно ведется и уже жалеет, потому что этих «вообще-то» слишком много и одно из них – у него есть девушка. Они учатся в одном классе и сидят рядом, у них за плечами несколько месяцев нечастых свиданий, таких же редких звонков и прикосновений, полтора раза неудачного секса, из которых первый – неуклюже быстрый и не позволяющий понять собственные ощущения, ноль целых и пять десятых – это когда ее мать вернулась домой раньше и им пришлось судорожно натягивать одежду, чтобы не обмазаться дерьмом сильнее. Минсок не понимает, зачем они до сих пор поддерживают статус отношений на виду, иногда ходят за руки в школе, если за ее пределами они почти никто друг другу. Неудачные любовники, глупые дети – не больше. А тут Лу Хань предлагает свой иксбокс и смеется, потому что на нем как раз открыта любимая Минсоку игра. И, наверное, все складывается не так плохо, как могло бы, потому что они начинают встречаться во вне учебное время без повода чуть чаще положенного ранее. Футбол имеет место быть, как и строгий тренер и еще несколько таких же бесполезных неудачников. Имеет место быть и уже ставшая уютной квартира Ханя, его дешевый зеленый чай из пакетика и потертый иксбокс. -Мне нравятся твои глаза, - как-то заявляет Хань без намека на шутку и щелкает открываемой банкой холодной колы. Они только что закончили свою тренировку и не знают, куда податься, чтоб продлить это не напрягающее настроение, лениво расползающееся по коже тенями яркого закатного солнца. Минсок ни разу не говорил своей девушке, что ему в ней что-то нравится – просто так получилось, что они начали это. А Лу Хань, сука, беспрестанно треплет нервы уже на протяжении месяца вот такими неоднозначными намеками, в которых и нет никакого намека, тягучими взглядами и странными ухмылочками в школьном коридоре. Тогда тонкая ладонь девушки выскальзывает из слабого захвата, исчезает смысл и все, что только может исчезнуть. В том числе – серые лица вокруг. Минсоку снятся из-за этого гребаного Лу Ханя идиотские психоделические сны и это уже ненормально, как-то приходит к умозаключению он, раздевая худое тело, аккуратно продевая пуговички белой рубашки в прорези, чтоб рассмотреть розовый кружевной бюстгальтер. Ее не хочется горячо целовать, наклонять над партой или зажимать в туалете, задирая короткую юбку, сжимая в кулаке хрустящую упаковку презерватива. Совсем ничего с ней не хочется, но Минсок терпит вкус розового блеска на языке и пальцы, что трогают его ширинку, а потом тянут замочек молнии вниз, спуская штаны вместе с бельем до середины бедра. Больше и не нужно. Ведь так должно быть? -А еще твои щеки. Такой милый, как… -Заткнись, Господи, заткнись, - Минсок сердито бьет Ханя кулаком в плечо, чтоб заткнулся и перестал нести чушь, заодно и колой своей поделился. Они ровняются под большим деревом и не спеша, молча идут к остановке. Ханю не нужно предлагать поехать к себе, Минсоку – соглашаться вслух, потому что эта отработанная схема уже въедается в подкорку мозга и как иначе? А иначе можно. Наверное, начать следует с того, что Ханя легко послать к чертовой матери, игнорировать в школе, уйти из футбольной команды и уделять больше внимания своей девушке, которая открыто гуляет с другим их одноклассником. Минсоку плевать, потому что в этот момент он увлеченно зажимает кнопки на контроллере и олень-тупой-смотри-что-ты-делаешь, рядом на полу стоит остывшая чашка зеленого чая, а мысли от игры настойчиво перетягиваются в направлении, в котором Хань прикасается коленкой к его коленке, локтем задевает плечо и пихается-пинается-щипается, если проигрывает. Хань-Хань-Хань-Хань-Хань жужжит в мозгах, Минсок откладывает иксбокс в сторону и устало приваливается к каркасу кровати, разглядывая профиль со вздернутым кончиком носа, острым подбородком и растрепанное черное гнездо волос. Лу Хань обычный китаец, при определенном освещении и ракурсе даже симпатичный, но он не похож на девушку, чтобы думать о нем в подобном ключе. Нет и еще раз нет, мотает головой Минсок, но Лу Хань, нагло улыбаясь, говорит что-то про «сегодня они не вернутся» и обещает одними глазами что-то... что-то. Увлекает мысли Минсока подальше от норм своими руками и уже подползает ближе, как хищник, упирается коленками по обе стороны от бедер и кладет ладони на плечи, близко-близко наклоняясь к лицу. -Что ты… - безусловные и условные рефлексы подводят на раз, Минсок напрягается всем телом и не может отстраниться, потому что за его спиной блядская кровать, а одна рука перемещается с плеча на шею, удерживая на ужасающе близком расстоянии к улыбающимся губам и ставшим огромными глазам. Ханю не надо ничего говорить, потому что Минсок догадывался – скорее чувствовал на бессознательном уровне – и теперь лишь по-идиотски хлопает ресницами, как девчонка. Взлететь возможно, когда Хань начинает внезапный поцелуй первым, сразу же прихватывая слабо сопротивляющиеся губы своими и с особым усердием оттягивая нижнюю так, чтоб показался нижний ряд зубов. Это совсем не те поцелуи, что были с девушкой, вообще все совсем не так. Минсок не знает, как к этому относиться, потому что скидывать с себя Ханя, кричать и биться совсем не хочется. Хочется скорее расплавиться в его руках тягучим сладким медом, от которого сводит челюсть, пустить все на самотек и уж потом решать, что делать и нужно ли вообще. Не нужно. Потому что Хань царапает кожу головы, тянет за отросшие волосы и вынуждает запрокинуть голову, чтобы было удобнее протолкнуть язык в призывно раскрывшийся горячий рот. Минсок обнаруживает свои ладони на изогнутой худой спине, давит на выступающие позвонки и останавливается руками на острых лопатках, пока Хань целует-целует-целует, кусается, сосет язык и губы, творя с Минсоком что-то совсем неправильное, горячее, невероятное. С девушкой у Минсока не получалось плыть лишь от одних поцелуев. А с Лу Ханем, парнем, у которого член болтается под типичными мальчишескими боксерами с мультяшными героями, волосатые ноги, пах и подмышки, получается. Даже слишком, потому что костлявая коленка скользит между сжимающихся бедер как раз туда, где все горит, пульсирует и требует большего не-мед-лен-но. -Уйди, - не своим голосом бормочет Минсок, когда его красный и распухший рот наконец оставляют в относительном покое, но на деле отпускать Ханя – все равно, что совершить самоубийство. -Куда? – весело шепчет Хань в ухо, забирает волосы к затылку и прижимается своим телом, сокращая расстояние максимально, увеличивая тактильный контакт в десять, а то и тысячу раз. Минсок визуал, его личное пространство ограничивается минимум метром, но Хань вжимается в него своими костями-мышцами, топчется по зоне комфорта, даже не подозревая, что это и больно, и хорошо, и страшно. Минсок зажмуривается, потому что Хань кусает открытый футболкой с широким воротом изгиб шеи и опускает руки на поясницу, заставляя прогнуться навстречу, почувствовать нужду продолжать незамедлительно. Чем скорее, быстрее, откровеннее – тем лучше. -Куда-нибудь, - Минсок ведет плечом из-за щекотки, ощущая, как по-сумасшедшему Хань вылизывает его шею – нет, ну разве он похож на девчонку? – и неосознанно толкается бедрами вверх, шепчет горячо, как в бреду, едва ли не отплевываясь от лезущих в рот растрепанных волос: – Я не хочу. Не могу. Не буду. -Хочешь, - Хань сильнее вжимает Минсока в кровать позади и садится так, чтобы касаться коленкой ширинки. У Минсока уже пот по вискам течет и горит все, что трогает, гладит, кусает и лижет Хань. Дышать нечем, за окном, как масло, по небу растекаются ярко-оранжевые лучи солнца. Хань уверен, Хань знает и чувствует, что: – Можешь. Будешь. Минсок может и будет, потому что у Минсока нет выбора и стоит так, как не стоял на собственную девушку. Это смешно и грустно одновременно, Минсок нервно хихикает и смотрит, как Хань расстегивает ему штаны, забирается рукой в трусы и начинает дрочить, ловко обхватив член ладонью – так, словно это в порядке вещей и было сделано уже не раз, чтоб удивляться. Это отвратительно настолько, насколько охуенно в своей низости. Они парни, перед ним – Лу Хань из параллельного класса и он совершенно точно уверен, как нужно касаться, чтоб Минсоку и в голову не пришло о возможности сопротивляться для вида. В одежде безумно жарко, кажется, она липнет к коже – и не содрать ее аккуратно. Останавливаться поздно, Минсок обещает себе почесать кулаки позже и лишь толкается бедрами навстречу сжимающемуся кулаку. Минсок не может перебороть себя и сделать для Лу Ханя то же самое – притронуться к набухшему члену, – поэтому целует его в губы бесконечно, пока хватает дыхания, а потом отстраняется на секунду. И все начинается снова, потому что Лу Ханю дурно и Лу Ханю тоже нужно кончить, иначе наступит конец им и конец света для остальных невинных людей и планеты в целом. Минсок остается у Ханя на ночь, они почти не говорят, только целуются, лежа на кровати в одном белье, пока одна рука Ханя находит свое место на поджимающемся животе, а другая – в волосах. А потом они опять, как два идиота, жмутся друг к другу, трутся, переплетая ноги, руки, дыхание. У Минсока никогда не болели губы от непрекращающихся поцелуев. Это первый раз. Когда на следующий день после случившегося девушка намекает на секс, Минсок представляет себя, лежащего под Лу Ханем голым, смущенным и возбужденным до боли в паху, чертыхается и говорит, что не в этот раз. Что давай вообще теперь никогда, потому что я в дерьме. -Привет, - улыбается Хань с порога своей квартиры – наглый и бессовестный прогульщик – и затаскивает Минсока внутрь за лацканы школьного пиджака. – Будешь чай? Минсок открывает рот, чтоб ответить «буду яду», но Хань опережает и целует. Разве можно его ударить и уйти? Нельзя, поэтому Минсок скидывает рюкзак на пол, разувается и лениво плетется на кухню, чтоб там от неожиданности расплескать осточертевший чай по столу и вляпаться в гадкую мутно-зеленую лужу чистой школьной формой. -Если ты не уйдешь сейчас, я не отпущу больше, - звучит вполне как угроза, если не считать коротких осыпающихся на лицо поцелуев. Минсок забывает, что Хань вдавливает его спиной в поверхность стола, пачкая форму чаем, и интенсивно соображает. Мысли вертятся вокруг одной самой четкой и ясной: уходить явно никто не собирается. Ровное дыхание щекочет уголок губ, и Минсоку уже хочется целоваться до потери пульса – и плевать, что будет потом, потому что на данный момент ему это нужно. Так же, как дышать, спать, есть, ходить в туалет. Или дрочить ночью из-за Лу Ханя, суки китайской, вспоминая его губы и руки. -Не уйду, - тихо-тихо выдыхает Минсок в поцелуй и раскидывает руки по столу, словно его собираются распять, и позволяет Ханю расстегивать свою рубашку. Сырая ткань липнет к пылающей коже спины, спереди прижимается горячее тело, губы растягивает лукавая усмешка – и Минсок улетает, отпускает себя, своих демонов, Ханя. – Продолжай… Чашка разбивается на полу, рубашка вместе со штанами летят в сторону, Минсок обнимает Ханя и понимает, что все. Конец. Этот день – одновременно самый охуенный и мерзкий в жизни Ким Минсока. *** Китайский мальчик, китайская сука исчезает в середине лета так же внезапно, как когда-то появляется. Минсок долго психует, ни с кем не разговаривает и уже думает вновь начать нормальную, правильную жизнь, но с девчонками совсем не складывается. Даже в университете и после выпуска с дипломом. Минсока прибивает то к одному берегу, то к другому, уносит по течению стервы-жизни, как больную, слабую и безвольную рыбешку. Ему необходим доминант, кто-то, кто укажет верный путь или навяжет свой, потому что сам Минсок ничего не может и не хочет. Челюсти хищника смыкаются на его влажном теле, когда Чондэ приводит Минсока субботним вечером в клуб знакомиться с каким-то «офигенным и крутым чуваком, который тебе точно понравится». А там, улыбаясь, стоит Лу Хань, блестит глазами и дорогими побрякушками. Его Минсок никогда ни с кем не спутает. Это тот самый Лу Хань – любитель погонять мяч, поиздеваться над Минсоком, виновник его мокрых снов и не менее мокрой реальности в пустой квартире по выходным. Тот самый Лу Хань, что исчез, будто его и не существовало вовсе, будто все, что между ними творилось – плод больного воображения. Минсок и правда считает себя больным, потому что вид Ханя все еще вызывает зуд в кулаках и под сердцем, вытягивает наружу старые обиды, разворачивает грудную клетку, его хочется немедленно сломать пополам, вжать рожей в грязный сырой асфальт, пнуть под печень и спросить: «Какого хуя, Лу Хань, какого хуя?!». Чондэ не замечает напряжения и откровенного недовольства Минсока, приводит еще несколько друзей и вроде бы ночь проходит славно, если не обращать внимания на близкое присутствие Лу Ханя и его пристальные, изучающие взгляды. Конечно, настоящий Ким Минсок и сопливый школьник Ким Минсок – два разных человека. Он сильно похудел, похорошел, вытянулся и покрасил волосы в белый-белый цвет. Даже Чондэ иногда говорит, что, если бы не девушка, подцепил бы Минсока непременно. Но, слава богу, у него есть девушка и Минсоку не нужно выдумывать про свою огромную любовь к Ифаню, чтобы избежать ненужных подкатов вроде-как-друга. Они с Ханем не говорят до тех пор, пока не остаются одни на улице. Такси увозит Чондэ на другой конец Сеула, вместе с ним – надежду на спасение. Хань достает из кармана сигареты, закуривает и подходит ближе, тянется пальцами к волосам по-хозяйски. Минсок отшатывается в сторону и уже собирается уйти, как его хватают за запястье – будто Хань утруждал себя когда-то делать это нежнее – и разворачивают обратно. -Эй, Минсок, ты даже ничего мне не скажешь? Веселый голос раздражает Минсока настолько, что он не может себя контролировать – ударяет кулаком по симпатичному лицу так, что Хань роняет сигарету из пальцев и оседает на стоящую позади машину. -А ты зубов не боишься лишиться? – Минсок потирает саднящий кулак и совсем не чувствует удовлетворения. Ему бы избить Лу Ханя и оставить подыхать в луже крови – тогда, может, наконец отпустит. Через столько-то лет. -Нет, - Хань стирает кровь с разбитых губ и протягивает ладонь вперед, уверенный, что Минсок не плюнет в нее, не сломает и не развернется молча. – Привет, Минсок. Хочешь, я отдам тебе тот иксбокс? Хочешь зайти и выпить чая? Хочешь, я совру, извинившись? Минсок понимает, что Лу Хань тот еще уебок, да и сам он не лучше, поэтому пожимает руку вот так просто, не задумываясь о последствиях. Как в первый раз. Снова. В машине Минсок вспоминает – как это, когда тебя касается человек, вызывающий множество противоречивых ощущений одним лишь взглядом. Ладонь Лу Ханя уверенно ложится на коленку, словно и не было всех этих лет, внезапного исчезновения и глупых обид с нотками искренней ненависти. Минсок набирает воздуха в легкие, чтоб возмутиться по-настоящему, но получается лишь глупо выдохнуть и откинуть голову на спинку сидения, потому что Хань – все еще тот человек, которому невозможно сказать твердое нет. И факт того, что Минсок вроде как имеет постоянного любовника, отходит на задний план, теряясь в воронке необъяснимых эмоций и чувств. У Минсока есть Ифань – ленивый бугай-китаец, приезжающий на своей крутой тачке раз-два в неделю. Они трахаются в том же ленивом ритме, что опоясывает всю жизнь Ифаня, потому что бедный работяга устал и ему не хочется лишний раз двигаться или вставать с дивана. А Минсоку просто необходим человек и его теплое тело – поэтому он все делает сам, как прилежная сучечка, за что получает не менее ленивые поцелуи, поглаживания по спине и деньги, если надо. В квартире Ханя пахнет пустотой, холодом и сигаретами. Минсок весь пропитывается этим дымом и совсем не заботится о том, что иногда ревность Ифаня доходит до абсурда в элементарных мелочах. Минсок ненавидит курящих, Ифань знает, а еще Минсок ненавидит Лу Ханя, но... -Ты такой красивый. Но его голосу и прикосновениям невозможно противостоять до сих пор. -У меня Ифань, - говорит Минсок, когда Хань прижимает его к стене в гостиной, не удосужившись даже включить свет и наплевав на все нормы и приличия. Малознакомых людей не приводят домой, не целуют так страстно и не пытаются развести на секс. Наверное. У Минсока пунктик – он не трахается с теми, кого не знает. Даже если хочется и даже если это Лу Хань, его школьная навязчивая идея. И, кажется, нет более подходящего момента для упоминания когда-то сказанных слов, чем сейчас. – Если не уйду, уже не отпустишь, да? Сука. -Со мной говоришь ты или твои обиды? – глаза и губы Ханя близко, Минсоку неуютно и хочется творить хуйню, за которую или посадят или будет очень стыдно утром. Он ощущает, как наваливающееся тело впечатывает его в шершавую стену, об которую больно бьется лохматый затылок вмиг опустевшей головы, и не мешает пальцам Ханя снимать свою кофту. Вместе с ней исчезают последние преграды и принципы, не позволяющие отдаться во власть случая. – Насколько я помню, мы еще не закончили. Действительно, вспоминает Минсок, не закончили. Они были глупыми, ветреными и, очевидно, влюбленными в эту заманчивую идеализированную фантазию – иметь возможность целовать кого-то, держать за руку, касаться, как хочется и когда хочется, заигрывая с общественным мнением и возможностью быть пойманными в том же школьном туалете. Хань никогда не пытался развернуть Минсока спиной к себе и подтащить за бедра вверх, а Минсок был слишком наивен рядом с ним, чтоб подумать о вероятном решающем шаге, после которого не останется ничего или, наоборот, получится что-то невероятное. А потом Лу Хань, сука китайская, оставил за собой лишь еще тлеющие воспоминания о жарких поцелуях, горячих ладонях и сбившемся дыхании в изгиб мокрой шеи. Постепенно наливающийся синяк на лице Ханя как никогда ранее услаждает озлобленные потребности Минсока сделать так же больно, как было больно, одиноко и плохо ему. Лу Хань тощий, как проблемный подросток в нищей неблагополучной семье, и хрупкий, как висящие в ряд стеклянные бокалы над барной стойкой справа. Минсока это не волнует, ведь сбивать костяшки о выпирающие косточки ребер и челюсти – это так классно, что невозможно остановиться. Хань позволяет до тех пор, пока не начинает хрипеть, согнувшись пополам из-за боли в солнечном сплетении. А Минсок садится на вычищенный до блеска пол и тянется ослабевшими руками за тонкую длинную шею, которую так любил целовать и кусать, оставляя засосы специально на видном месте. Хань громко усмехается рядом с ухом и резко вздыхает, когда Минсок наваливается на него всем своим телом, стискивает в объятиях, задевая свежие и полученные только что ушибы, назавтра превратящиеся в уродливые темно-синие гематомы. Но это завтра. -Так ты останешься? – Хань мажет сухими разбитыми губами с запекшейся кровью по щеке, ведет пальцами по сгорбленной спине, нажимая на позвонки, и треплет белые волосы на затылке. Все это происходит автоматически и без какого-либо умысла. Потому что Ханю нужно касаться Минсока, а Минсоку все еще нужно чувствовать его прикосновения, поглаживания и, блять, поцелуи. Я скучал вообще-то, Минсок закрывает глаза, как девчонка, и, возможно, говорит это вслух. -Минсок? -Да.