50 shades of Kim

Лу Хань – это чертов лабиринт, из которого Минсок не может найти выход. Лу Хань – это что-то слишком личное и постыдное, грязное, но такое привлекательное и желанное. Лу Хань – это полностью изменивший жизнь Минсока эгоистичный подонок, навсегда занявший где-то глубоко внутри особое привилегированное местечко под сердцем. У Лу Ханя в рукавах рубашки все имеющие на Минсока козыри, ключи, разгадки. Минсок в руках Ханя как довольная всем марионетка, которую мастерски дергают за ниточки, вынуждая делать так, как хочется кукловоду. Лу Хань – слишком хороший кукловод и слишком сильно въелся под кожу еще в школе. В его большой и красивой квартире Минсок ощущает себя странно спокойно и умиротворенно, пока стоит перед большим зеркалом и вытирает влажные после душа волосы белым полотенцем. В отражении под его глазами размазался черный карандаш с блестками, но делать для Ханя еще больше, чем уже сделал, Минсок не собирается, выбрасывая в мусорку одноразовую бритву. Где-то в огромном многоэтажном доме сейчас Ифань валяется на диване перед телевизором или возит на своей охуенной машине продажную шлюшку, ничего не обещая, но получая от нее за ночь достаточно. Минсок тоже похож на шлюху, только предпочитающую не богатеньких мужчин со сверкающими тачками и блестящими очками, а одного единственного выродка китайского, распивающего белое полусладкое прямо из горла бутылки с содранной этикеткой под парой включенных лампочек над головой. То ли мысли материальны в какой-то степени, то ли жизнь слишком любит издеваться, но оставленный на кожаном диване телефон мешает Минсоку наслаждаться долгожданными терпкими поцелуями с Ханем, вжимающим поясницей в край барной стойки. Они совершенно точно собираются попробовать то, что не успели когда-то, и Минсок не находит в себе сил сказать твердое «нет», потому что этого слова не существует в лексиконе, когда юркий язык так хорошо щекочет нёбо, ладони оглаживают голые бедра и вытягивающуюся в соблазнительную кривую спину. -Это он? – требовательные пальцы Ханя останавливаются на боках, мешая сдвинуться с места. Он не уточняет, кого имеет в виду, хотя вариантов слишком много. Но не для такого, как Лу Хань. Минсок пожимает плечами, скидывает с себя задирающие растянутую футболку руки и уходит за телефоном, на котором повторно высвечивается неуместное на данный момент имя. Находиться рядом с Ханем в одной его футболке и боксерах – это нормально, когда они с Ифанем вроде как… встречаются? Вообще жизнь – штука своеобразная и дурная. Бесполезно пытаться в ней разобраться, решает Минсок и сбрасывает вызов, буквально кожей ощущая, что Хань сейчас довольно улыбается и стирает с губ вино, подбирается ближе, словно на цыпочках, и смыкает невидимую на шее цепь своим чувственным голосом: -Ты такой плохой, - издевается Хань и прикусывает кожу на изгибе шеи, где уже минут десять назад налился первый багровый засос, щекочет своим теплым дыханием влажную кожу. Минсок ежится, выключает телефон, окончательно сдаваясь под массирующими втягивающийся живот руками, и поворачивает голову так, чтоб видеть длинные подрагивающие ресницы, тени на щеке и зацелованные губы, соблазнительно шевелящиеся с каждым произнесенным словом. – Такой бессовестный обманщик. Как же Ифань? Ты останешься со мной, зная, что он звонил? -Заткнись, - Минсок резко оборачивается и хватает Ханя за грудки, прикладывает спиной о так удачно расположенную барную стойку. Его разрывает от злости, ненависти и глупого, совершенно детского обожания. Возмущения стираются очередным слюнявым поцелуем и массированием ягодиц через тонкую ткань боксеров. Тело реагирует предательски быстро, ярко – и краснеет лицо, и блестят глаза, и сбивается дыхание. И весь мир кружится-вертится, забывается на раз, потому что имеют значение лишь они вдвоем. Лу Хань отворачивается, напоследок укусив Минсока за нижнюю губу, потому что его собственные чертовски болят, и просит: -Разденься. Я хочу посмотреть. У Лу Ханя на самом деле болит все, что только может болеть и не может – тоже. Потому что Минсок перед ним такой, что дух захватывает от одного зрительного контакта. Начинают отзываться мерзкой пульсацией и оставленные сильными руками синяки. Но Ханю плевать, что и как будет болеть позже, потому что подталкивать Минсока в свою спальню, где из света горит только стоящая на полу лавовая лампа синего цвета с блестками, гораздо важнее. Ночь вступает в свои права и собирается быть мучительной в бесконечности. -А больше ничего не хочешь? – запоздало огрызается Минсок, стоя коленями на удивительно мягкой кровати – она не сравнится с его кроватью или скрипучим диваном, которому чаще другого отдает предпочтение Ифань – и непроизвольно облизывая губы, потому что гребаный Лу Хань лежит перед ним, смотрит лукаво с усмешкой и показательно медленно расстегивает ремень на брюках. -Хочу, - Хань смотрит куда-то вниз, где Минсок берется пальцами за огромную футболку, и вжикает замком на ширинке. – Тебя, например. Всего полностью и без у-меня-есть-Ифань. Тебя. Всего. Хочу. -Хань… Китайское имя почему-то заводит, проскальзывает в слуховые проходы и ударяет в мозг, как выпитое недавно вино. Как пузырьки ненавистного холодного шампанского, от которого бы Минсок ни в коем случае не отказался, даже если бы пришлось блевать дальше, чем видеть – ему невероятно жарко, его ломает и почти лихорадит температурой. Кожу влажных ладоней покалывает, когда Минсок медленно тянет ткань футболки по животу и груди вверх, оставаясь перед голодным взглядом в одних боксерах, которые что есть, что нету. Но, конечно, лучше бы их не было. Лучше бы ничего не было: и этой бесконечной ночи, и этой мягкой кровати, и этих чужих вещей, и Лу Ханя с его вкусными поцелуями и откровенными переглядываниями. И Минсока, и желания отдаться, позволить все и больше, вывернуться наизнанку, и вселенной. -Давай, - нетерпеливо кивает Хань, шлепает резинкой своих же боксеров на Минсоке, оглаживает напряженные раздвинутые бедра – чтоб можно было устоять на кровати, хотя как тут устоишь, если Лу Хань такой и близко? – и теперь точно не собирается исчезать. Не в это мгновение, не завтра и никогда вообще. Минсок хочет надеяться, что никогда. Потому что вычеркивать его во второй раз из своей жизни – задача такая же непосильная и неподъемная, как курс высшей математики в университете. -Что давай? – Минсок специально медлит, наклоняется к Ханю и хватает тонкие запястья, когда с него пытаются сдернуть эти несчастные боксеры, как последний оплот невинности и легкомысленности их недоотношений. – Давай, раздевайся, давай, раздвигай ноги, давай, я буду тебя использовать, а потом скажу проваливать? -Нет, давай я буду тебя любить, тебя и только тебя, буду раздевать лишь я, терпеть твои психи и ждать, пока ты не оставишь ни одного живого места на моем теле? – сбивчивый шепот спускает внутренних демонов Минсока. Лепет Ханя похож на лепет больного дизартрией. Минсок бы вытряс из его головы последние оставшиеся мозги, а потом ушел к Ифаню – для своего же благополучия, – но поздно. Да и зачем? -Давай ты забудешь, что было тогда. И мы начнем снова. Прямо сейчас, здесь, ты и я. Минсок? -Скажи, что не исчезнешь. И поцелуй меня наконец. Тело Минсока настолько привлекательно, что Хань первым не выдерживает – и судорожно водит по нему руками, исследуя, запоминая, прислушиваясь к своим невероятным ощущениям. Они будто дорываются друг до друга впервые после создания этого мира, потому что губы болят не только у Ханя, но и у сидящего сверху Минсока. Лавовая лампа – это смешно и так интимно одновременно. -Ты сияешь, - хихикает Хань, когда Минсок выпрямляется и бросает боксеры через всю кровать на пол. Взгляд перемещается с раскрасневшегося лица на подтянутую грудь с уже постыдно торчащими твердыми сосками, пресс и ниже – останавливаясь как раз там, где Минсок так любит, что его трогали, гладили и сосали. – Иди сюда. Повернись. Минсок падает спиной на кровать, позволяет закинуть одну свою ногу на худое плечо и закрывает глаза, чтоб не видеть всего безобразия, что собирается творить с ним Лу Хань. Ифань редко тратит время на прелюдии и любую другу ласку, он сразу разрывает упаковку презерватива, раскатывает его по своему члену и поддерживает за бедра, не заботясь об ощущениях опускающегося сверху Минсока. А с Ханем, этим ублюдком, все по-другому. Все так хорошо, что поджимаются пальцы на ногах от одних лишь прикосновений кончиков пальцев к низу живота. Хань с нажимом гладит внутреннюю сторону бедра, прижимающегося к своей груди, поднимается к согнутому на плече колену и возвращается обратно, чтоб подразнить, оттянуть отросшие в паху волосы, царапнуть чувствительную кожу рядом с выступающей венкой. -Хочешь же? -Хочу закрыть твой грязный рот, - выдыхает Минсок, ведет тазом и поднимает его над кроватью, чтоб телом показать, насколько сильно он хочет, совершенно бесстыдно раскрываясь перед Ханем с самой своей грязной стороны. Пусть видит, упивается и наслаждается. А Хань только сглатывает, потому что сил нет контролировать свои руки, губы и взгляд, прикипевший к соблазнительно стоящему члену и тени между раздвинутых ног. Минсок говорит где-то сверху, но Хань уже далеко – наклоняется меж теплых бедер и утыкается носом в пах, вдыхая запах своего геля для душа. – И да, блять, сделай уже чт… Что-нибудь, что погасит этот пожар внутри. Усмирит этот примитивный голод разгоряченного тела. -Х-хань? Большие блестящие глаза, красные щеки, распухшие зацелованные губы и упирающийся в подбородок стояк – это то, что вынуждает Ханя вскочить с кровати и начать раздеваться, лишая любимую рубашку пуговиц и больно ударяя ремнем о бедра. Минсок невероятный. Как и в школе когда-то. И это очень, очень опасно. Постельное белье мнется под прогибающейся спиной, шуршит слишком громко, Минсок прижимает ладони к горячей пояснице наваливающегося сверху Ханя и стискивает зубы на напряженной венке шеи, оставляя рядом след зубов. Холодные скользкие пальцы внутри, дразнящими движениями разворачивающие будто самую сердцевину горящего нутра, совсем не то, что нужно им обоим. Минсок вспоминает школьные бесстыдные игры с не менее бесстыдным Ханем, шуршит пачкой валяющегося рядом презерватива и отталкивает двигающуюся меж разведенных бедер руку, чтобы ловко раскатать скользкую резинку по горячему стояку. -Быстрее. -Ты всегда был таким? – Хань тяжело дышит в ухо, кусает загривок, когда Минсок кивает и переворачивается на живот, чтобы не смотреть в глаза и самому не признавать, насколько все происходящее ему нравится. Насколько это долгожданно, круто, захватывающе. Минсок никогда так не хотел Ифаня или других временных любовников. Их слова, движения, руки – все не так, не то, чего-то не хватало. Наверное, самого Лу Ханя в скучной жизни Минсока. Не хватало. -Приподнимись, - все такая же скользкая ладонь задевает напряженный живот, останавливается на бедре и тянет вверх. Минсок кусает щеки с внутренней стороны, чтобы не ругаться или не дай боже просить Лу Ханя поскорее себя трахнуть так, чтобы в ушах шумела кровь, чтобы сложно было устоять на коленях под быстрым и сильным натиском сзади, чтобы плечи дрожали из-за непрекращающихся укусов куда попало и ласкающих слух вздохов. Чтобы Минсок забыл про Ифаня, про не совсем приятное прошлое и отпустил свои неприятные гнилые чувства, затянувшиеся твердой корочкой продолжительного времени. Это все некрасиво, грязно, пошло, просто отвратительно. Минсоку дурно от одной мысли, что потом придется что-то решать, смотреть Лу Ханю в глаза при дневном свете, натягивая на бедра помявшиеся боксеры. Но когда Хань раздвигает ягодицы в стороны, направляет свой член внутрь и шепчет неразборчиво «Минсок-Минсок-Минсок-хороший-ты-такой-ммм-расслабься», Минсок проигрывает войну с самим собой, смахивает подушки на пол и сжимает в кулаках мятую простынь, цепляясь за нее, как за последнюю опору в этом мире. Лу Ханю удается застегнуть на мокрой шее свой именной ошейник, красивый и блестящий, а Минсок не может сопротивляться, когда его переворачивают на спину, гладят по голеням и бедрам и целуют куда-то в переносицу, лоб, висок. Ноги напряженно и беспомощно разъезжаются перед Ханем и это естественно – когда Минсок лежит под ним с раздвинутыми ногами, болезненным стояком и, елозя влажной от пота кожей по кровати, отводит взгляд в сторону. Там по стенам пляшут блики лавовой лампы. Или не пляшут, потому что Минсок пытается схватиться за Ханя, двигаться навстречу своим растравленным откровенными ласками телом, которое так любит, чтоб им управляли, растягивали, как надо, и сгибали до боли в мышцах, царапая короткими ногтями в особо чувствительных местах. Лу Хань давит своими косточками, замедляется, будто специально выжидая, когда Минсок окончательно потеряется в этом вертящемся против вселенной сине-сверкающем сумасшествии, когда споткнется о складку на простыне или об острые позвонки на напряженной спине, обессиленно распластавшись в окутывающем с головой глухом вакууме. Хотя если бы это был вакуум, жмурился, стонал бы Минсок от разворачивающих грудину эмоций и чувств? -Посмотри на меня, - Хань вжимается в него своими бедрами, чуть совсем не останавливается, гладит по влажным волосам и продолжает шептать красными губами: – Всегда смотри на меня, только на меня, Минсок, ты ведь здесь? Минсок лишь выдыхает срывающееся хриплое «да» и тянется за поцелуем, больно выгибая шею, чтоб достать до легкой улыбки, стереть ее своими губами. *** Чондэ цепляет пальцами воротник застегнутой до конца рубашки, тянет вниз, обнажая темные следы, и хмурится, спрашивая: -Что это? -Ничего, - Минсок ведет плечами, скидывает с себя ладонь Чондэ и устало валится на диван. На работе его достают принципиальные коллеги, сгружая всю возможную работу со своих плеч на чужие, а дома мешает отдохнуть явившийся вдруг Чондэ со своим орлиным взглядом и любопытством, как у пятилетнего ребенка. Вот только Чондэ не пять и у него давно пропала нужда в познании этого мира и всех его законов, чтоб можно было найти достойное оправдание блестящим суженым глазам и громкому цоканью. -Хорошо, только не бесись, - он поднимает руки вверх и усмехается. – Истеричка. -Проваливай, - бурчит Минсок и кидает в Чондэ диванной подушкой, а потом уходит переодеваться в ванну, потому что такие следы у него не только на шее, а вообще везде, где только можно их оставить. Особенно чутко помнят недавнюю встречу с Лу Ханем ягодицы – все такие же красные, со следами от хорошей такой порки. И запястья, натертые вроде как ненастоящими наручниками. Минсок смотрит в зеркало на свое обнаженное тело и не понимает, какого черта Лу Хань творит с ним и его существованием. Еще Минсок не понимает, какого черта его все устраивает. Один вид Ханя в рубашке с закатанными рукавами и плеткой в руках – и Минсок уже готов упасть перед ним на колени, раздеться, раздвинуть ноги и... все-таки попросить сделать то, что они обычно делают. Минсок всячески избегает собственных мыслей и того, что он блядский мазохист, не иначе, но каждый раз, как Хань его связывает, сковывает или предлагает попробовать новые сомнительные приспособления, назвать его конченым извращенцем и уйти совсем не получается. -Я могу этого не делать, - рука Ханя замирает над застежкой черного бандажа, но Минсок отрицательно качает головой – его щеки, мысли, сердце горят – и сжимает колени, потому что под тонкой тканью боксеров уже давно горячо и твердо. И невыносимое, нетерпеливое желание растекается по всему организму вместе с кровью с каждым движением Ханя, застегивающим на его бедном обездвиженном теле бандаж. – Ты не представляешь, как я хочу… Лу Хань не договаривает, наклоняется и целует округлившееся колено, ведет шершавыми губами выше по бедру, избегая черных ремешков с позолоченными заклепками. Бледная грудь начинает подниматься чаще и выше, когда ее касаются самыми кончиками пальцев. Минсок выгибается, насколько это позволяет бандаж, сильно кусает губы и облизывается, неосознанно потирая бедра друг о друга. Связанный, возбужденный и беспомощный, он ничего не может сделать – только ждать, пока Хань перестанет гладить его, как перышком щекоча, и целовать в уголок губ, прежде чем приступить к самому приятному. Минсок ненавидит себя всегда, как только оказывается дома после встреч с Ханем. А когда он к нему долго не прикасается – становится раздражительным. Чондэ хозяйствует на кухне, достав из холодильника припрятанные на случай несколько банок пива, и пританцовывает под играющую из динамиков телевизора музыку. Минсоку в такие моменты кажется, что он обычный человек, но телефон в кармане начинает звонить и вибрировать, Хань спрашивает «я приеду?» и все возвращается на круги своя. Потому что, блять, нет, тут Чондэ, а ты явно не на чай. -Не расскажешь, да? – Чондэ открывает банку и блаженно закатывает глаза, отпивая холодного пива. – Ну ладно. Это ведь не Ифань звонил, я прав? Минсок не знает, как разобраться со всем этим дерьмом. В том числе – как подобрать подходящий случай и послать Ифаня с его редкими сообщениями и приездами в задницу. Желательно – чью-нибудь китайскую, чтоб уж наверняка знакомая машина не тормозила под окнами, игриво мигая фарами. В одном Минсок уверен точно – от Лу Ханя он теперь не избавится. Даже если захочется. -Ты бы прекращал это, - зачем-то советует Чондэ, Минсок почти спрашивает, какого ты лезешь, если не знаешь, но одергивает себя и молча подталкивает друга к выходу из своей квартиры, потому что… потому что Лу Хань всегда на первом месте. Был когда-то и есть до сих пор, как бы омерзительно это не звучало. -Я жду от тебя умопомрачительной истории со всеми подробностями! – голосит Чондэ уже за дверью, когда Минсок приваливается плечом к стене и морщится от пульсирующей головной боли. С повторным появлением Лу Ханя эти умопомрачительные истории случаются несколько раз в неделю под непрекращающееся игнорирование Ифаня. -Я скучал, - теплый шепот в изгиб шеи посылает по спине приятные мурашки. Минсок принюхивается к свежему аромату, поднимающемуся от воротника Лу Ханя, и впервые не хочет поскорее вцепиться в массивную пряжку ремня, расстегивая подрагивающими от нетерпения и долгого ожидания пальцами. Хочется банально стоять в темноте посреди маленькой прихожей, разглаживать складки рубашки на пояснице и позволять оставлять на висках и макушке короткие ничего незначащие поцелуи. Но для Минсока они почему-то значат очень много. Как и то, что Лу Хань, его кривоногий волосатый мужлан-эгоист с завышенным эго, не делает ничего, чтоб подтолкнуть Минсока к ближайшей горизонтальной поверхности или хотя бы стене. -Минсок, - слышать свое имя голосом, который снится в самых ужасных кошмарах, все еще непривычно. Минсок лениво вскидывает голову, смотрит в блестящие темнотой зрачки, ощущает кожей губ ровное дыхание и спиной – сцепленные в замок длинные пальцы. Ладони с лохматого затылка срываются на худые плечи, гладят через ткань, останавливаются на сгибах локтей. Минсок целует первым и зачем-то хочет вернуться в школу, тот день, когда Лу Хань, взбалмошный пацан из параллельного класса, легко ворвался в личное пространство и подстроил все под себя. Сделал это так искусно, что Минсок все еще чувствует безумную тягу и привязанность, хотя его руки и ноги свободны – разве что говорить не получится из-за глубокого медленного поцелуя. Пока Хань не отстраняется, слизывая слюну с маняще раскрытых губ. – Я больше не хочу делать тебе больно. Больше не хочу так. Но эти слова ударяют больнее, чем что-либо еще. Минсок распахивает глаза, отталкивает от себя этого непривычного не-Лу-Ханя и все равно через долю секунды оказывается зажатым в крепких объятиях, чуть не едет ступнями по скользкому паркету, вовремя вцепившись в рубашку на груди. -Нет, - Минсок отворачивается и больно зажмуривает глаза, все-таки поскальзываясь и чуть не ударяя Ханю в пах – колено вовремя стискивается между твердых бедер. – Лучше так, чем… Чем ты будешь меня любить. Любить больнее. -Чем? – Хань поворачивает голову Минсока к себе, схватив за подбородок, и толкает в гостиную, где горит хотя бы одна лампочка. Минсок видит, чувствует его раздражение и готовность что-то изменить. Проблема в том, что менять нечего. Минсоку хорошо так – когда ему не надо опасаться за свои слова, чтоб не задеть, продумывать свои поступки заранее, потому что кому-то от этого может быть минимум неприятно. Да и способен ли Хань на что-то высокое, если предпочел использовать Минсока, а потом исчезнуть? – Чем, Минсок? Не молчи. Я не уйду, пока ты не скажешь. А Минсоку опять хочется заехать кулаком по лицу Ханя, выбросить из окна своей квартиры и позвонить Ифаню, чтоб приезжал немедленно. Так было бы правильно, разве нет? -Если бы я тогда сказал, что мы улетаем, я бы не смог, - Лу Хань выпускает Минсока из своих рук, а такое чувство – что собирается раствориться в воздухе снова, став болезненным воспоминанием. И Минсок впервые видит, как перед ним кто-то выворачивает свою душу. Перед ним – глупым, истеричным идиотом, импульсивным и трусливым. – Не знаю, как ты, но я бы точно. Это ты хотел всегда знать, Минсок? Так вот он я, здесь, что еще тебе нужно?! И это совсем другой Лу Хань. Чем-то похожий на семнадцатилетнего мальчишку Лу Ханя. Минсок тянется рукой к его напряженно сжатой челюсти, но запястье больно перехватывают совсем рядом. -Или мне связать тебя и хорошенько выпороть, чтоб ты наконец понял? Минсок думает, что было бы неплохо купить себе лавовую лампу, а еще – все же вмазать Лу Ханю за все его попытки держаться мужественным и непробиваемым чурбаном. Но вместо этого он тянет блестящий красный галстук на себя, сминает раздражение губами, вдавливает языком обратно в глотку, потому что говорить как нужно он не умеет, а вот показывать – да. И пусть весь мир уйдет на дно за Атлантидой*, пока Лу Хань гладит его по спине и отвечает, позволяя вести в поцелуе. И пусть он затеряется в холодных темно-синих водах вместе со смыслом этой жизни, потому что люди в большинстве своем слишком глупы и слепы, чтобы понимать или пытаться это сделать. Минсок бы отдал все и даже больше в этот блядский день, чтобы не показываться перед Лу Ханем со своей самой постыдной жалкой стороны. Но Лу Ханю плевать, потому что Минсок, его утерянная Атлантида, вовсе не Атлантида. И больше не утерянная. *строчка из песни Мертвые художники – Атлантида