Новое старое сердце

В не такие уж далёкие времена, когда Зуко бороздил моря в поисках Аватара, каждое следующее утро для него не отличалось от предыдущего. Он вскакивал ни свет ни заря и бросался на палубу, а потом день смазывался и распадался на фрагменты, выхваченные в окуляр подзорной трубы. Первая встреча с Аангом всё изменила, и дни больше не походили друг на друга. Зуко не знал, чего ждать, и ожидал всего сразу; засыпал и просыпался то в торжестве, то в отчаянии. И хоть последнее чувство преследовало его намного чаще, он ощущал, как пробуждался от спячки, навеянной неспешным ритмом бесконечной погони. Что касается месяцев, проведённых с Аватаром после их судьбоносного примирения, Зуко боится даже притрагиваться к ним, надёжно спрятанным в памяти, словно бы живые и своенравные воспоминания тускнеют и изнашиваются, если погружаться в них лишний раз. Он не может позволить им потерять хотя бы часть своих красок, потому что вся его жизнь сосредоточена в этих моментах прежнего, как краткие биографии давно ушедших героев в библиотеках; только в отличие от летописей, они принадлежат лишь ему одному. Ставший Хозяином Огня бывший изгнанный принц не вспоминает прошлое, чтобы сосредоточиться на настоящем и будущем, но и это выходит у него не слишком хорошо. Недели, проведённые за государственными делами, снова сливаются вокруг него в один бесконечный день. Молния уже расчертила небо, а сейчас грохотал гром, но это лишь запоздалый звук, а главное, то, ради чего стоило падать и подниматься, уже свершилось. Может быть, он не так уж преувеличивал, стыдливо сознаваясь себе в том, что лучшая часть его жизни прошла. Как иронично, что лучшая часть его жизни пришлась на войну. Зуко много раз слышал, что создан не для битв. Его мать повторяла это с нежностью, отец — с презрением, но оба ошибались одинаково. Принц успел сразиться с обеих сторон баррикад, и только в пылу борьбы забывал о преследовавших его несчастьях. В круговороте же повседневных забот он теряет себя самого. Но есть ещё кое-что, делающие дни Зуко одинаковыми, как близнецы. Это боль. Каждое утро он просыпается со сжимающимся сердцем, и оно бьётся совсем не так, как в предвкушении, или волнении, или страхе. Оно колотится, будто стало вдруг чужеродным в его груди, будто вот-вот лопнет, не выдержав собственного напора. Зуко сворачивается на боку, как прятался раньше на руках у матери, и прижимает ладони туда, где боль берёт начало, словно пытается её удержать, не выпустить; но она всё равно разливается мучительной волной, отдаёт в руки, в шею, в спину, так что почти невозможно пошевелиться. Каждый вдох усиливает страдание, каждый выдох приумножает его многократно. Катара залечила все его раны… но в то же время не все. Зуко не будет беспокоить её снова, не может потревожить новой просьбой; после всех бед, причинённых им, он уже получил слишком много. Но дело не только в бегстве от незаслуженного одолжения. Просто он боится, что сделает этим только хуже — не ей, себе. Шёлковые простыни липнут к его спине, ресницы быстро намокают, и Зуко уверен, что кажется со стороны невероятно жалким, но некому это проверить и некому помочь. Никто не заходит в покои принца в утренние часы, чтобы не потревожить его сон, который на самом деле давно прервался и сменился ежедневной короткой пыткой. Он нашёл союзников и друзей, но по-прежнему оставался один. Приступ не длится долго. Раньше, почувствовав его приближение, Зуко терпеливо ждал окончания, терпел и ждал. В последние дни он поймал себя на том, что больше не ждёт, а только терпит. Не выдерживая, он всхлипывает в подушку. Вместе с физической болью наваливается тоска; он знаком с ней не понаслышке, но это тоска совсем иного сорта, раньше она озлобляла, а сейчас опустошает. Когда всё заканчивается, он поднимает ко лбу руку, всё ещё непослушную, чужую, и вытирает пот. Он заработал себе передышку на несколько часов, а то и на весь день. Зуко привык зарабатывать всё, что получает, даже если это не польза, а отсутствие вреда. Он успевает одеться и заколоть волосы прежде, чем к нему стучится дядя. − Вы уже готовы, лорд Зуко? — И новоиспечённый лорд улыбается единственному человеку, который способен подбодрить его сейчас; человеку, которому тяжелее всего врать, будто всё в порядке. − Нет, − он всё-таки позволяет себе крупицу честности. — Но у меня ведь нет выбора? − Боюсь, что так. — Айро озабоченно потирает лоб. Генерал нечасто так откровенно беспокоится по пустякам. — К тебе прибыла срочная делегация. Что-то связано с восстанием. Зуко не удивлён. Восстания вспыхивают одни за другим в последнее время: его родная страна не готова так скоро смириться с потерей господства, ушедшего из-под носа. Большинство беспорядков не вызывают опасений, но Зуко как никто другой знает, на что способна даже самая маленькая компания, сплочённая одной целью. В коридоре висит картина, и каждый раз, проходя мимо неё, Зуко прячет глаза. Но на ней изображены не его ближайшие предки, за которых он до сих пор испытывает стыд. С огромного полотна в торжественно украшенной раме на него смотрит он сам и все его новые друзья — Аанг, Сокка, Катара, Тоф – все, с кем он прожил самое счастливое время, добровольно закупоренное в воображаемом сосуде на дне прочих воспоминаний. Зуко не бередит последние главы жизни, чтобы сконцентрироваться на своём долге. Конечно, он знает, что Аанг прилетит к нему, стоит только попросить. И Катара не откажет во встрече тоже, несмотря на то, что в запечатлённый миг они стояли по разные стороны от беззаботно смеющегося Аватара. Но он пока не готов пробовать. Яркие краски картины мешаются у него в глазах, и холодное предчувствие заполняет до краёв, заполняет и выплёскивается наружу — не предчувствие даже, а предупреждение. Принц колеблется. Новости о его самочувствии не должны распространиться за пределы спальни. Но Айро смотрит на него с гордостью, и это, пожалуй, единственное обстоятельство, удерживающее его от искушения перенести встречу. Он опирается о кажущийся надёжным край деревянного стола и слышит обрывки фраз: «восточное побережье», «принять меры», «Хозяйка Огня Азула»… Азула! Остались ещё группы мятежников, признающих Азулу своей законной повелительницей, и эта мысль давит. Знакомый ручеёк боли опять проползает вдоль грудины, вызывая помимо привычного страха отголосок удивления: слишком рано… и так невовремя. Зуко мог бы извиниться и выскользнуть за дверь, но медлит непозволительно долго, пока не теряет возможность подняться из-за чёрных пятен перед глазами. Возможность сидеть прямо он теряет следом. Он задыхается и уменьшается, съёживается на глазах, превращаясь в ребёнка, а напротив него стоит Азула, совсем ещё юная, и глаза у неё тоже мокрые от чересчур долгого смеха над глупеньким старшим братом.