Новобранец [Обновляется]

Последовательность 1: Путешествие в Новый Свет (1753 — 1754 гг.)

      Запах моря опьянял и вызывал то ли восторг, то ли страх. Моряки, важные люди, новобранцы — все смешалось в единое целое. Вокруг стоял шум, гам, средь которого особо остро слышались приказы лейтенанта — вон он, обормот. Стоял у корабля, сверял списки, да отгонял от себя то сердобольных дам, то чаек. Золотые пуговицы и бляшки ремней так и блестели, как и переливались на солнце золотые оформления плечей. А что до чаек... Мари... Джон поднял голову и осмотрел крикливую засранку — чайка к прозвищу осталась равнодушной. Спикировав на борт, птица искала чем поживиться, а, найдя, других позвала. Тут же со всех сторон налетело несколько. Матросне оставалось теперь шугать пройдох.       — А… Джон! Вот ты где!       Джон отвлёкся. Он обернулся и заметил спешащего к нему Уильяма, которому вяло махнул рукой, обозначаясь. Уильям был точно старше, выше и крепче по виду. Вроде не богатый, вроде не дворянин, но и вроде не крестьянин. Грамоте был обучен, да и к ним, крестьянам, насколько мог судить Джон, не испытывал предвзятости — скорее наоборот. Ходил Уильям и как сейчас шёл всегда с прямой спиной и обязательно улыбкой, на что Джон мрачнел в противоположность. Вот волосы у того были забавные! Светлые, кудрявые — завитки маленькие-маленькие, напоминавшие Калико завитушки у овец. Кончики усов также Уильям приглаживал в завитки, хотя тому пригрозили, что по прибытии придётся сбрить. Джон хмыкнул, припоминая первые дни сборов с Труро. Там они с Уильямом и познакомились.       Сдружились в первый день на сборах, когда оба вляпались в неприятности. Как пояснили офицеры, довольно обычное для армии: когда проныры пытались отобрать выданное новобранцам, мол им нужней, да и у вас, зелёных, портки светлей, после это отобранное продавали, так и наживались. Имущество почти отстояли, только лицо чуть пострадало, вот и новыми знакомыми сделались, да поняли — в армии если ходить, то подвое. Чтобы не отбирали, и безопасней.       Джон улыбнулся и тут же сморщился, сбавил улыбку. Полученная в тот вечер ссадина на правой щеке заныла, как и ныло всё тело, покрытое синяками.       — Красиво, а? — Уильям остановился рядом и осмотрел корабль.       Джон пожал плечами, разворачиваясь также — и чего друг нашёл в корабле? Корабль как корабль. Больше, чем заплывали в Труро обычно, да и понятно: до Труро надо плыть через иногда узкие на отливах пути, а здесь, в порте Фалмут, прямой выход. Хотя точно корабль больше, но и не сказать, что что-то… эдакое. Корма, реи, мачта, пока сложенные паруса, и спутники, чайки, которых всё же матросня загнала на верхние реи, выгнала с палубы. Однако Джон, вдруг подумав, что именно этому кораблю придётся отдать почти три месяца жизни в лучшем расположении океана, помрачнел, побледнел и осунулся — три месяца на судне! Три! А если что-то случится в море? Тогда полгода, не меньше! Если шторм? Если столкновение? Да чего только моряки не рассказывали, особенно о бурях и кораблекрушениях, тогда и в жизни их никто не найдёт в море. Джон хмыкнул, раздумывая: «Ну да, станет кто-то и впрямь за крестьян ратовать и искать нас. Ну да»       Теперь же Джон осматривал корабль коршуном — почти как злейшего врага и источника всех неприятностей минувших и подступавших месяцев. Взгляд его Уильям впрочем воспринял по-своему:       — Боишься?       — Что? — Джон удивлённо глянул на Уильяма, заметил его улыбку и помрачнел ещё сильней. — Ничего я не боюсь, — буркнул он, отворачиваясь обратно к кораблю. Две чайки всё же ухватили, чем поживиться, и теперь клубком из крика и перьев делили это. Джон поморщился от птичьего крика.       — Да не боись! — Уильям разом стукнул его по плечу, ухватился за него, и Джон аж поперхнулся от неожиданности. Друг толкнул к себе и важным голосом старейшины заговорил помпезно:       — Недремлющие воды, неспокойные, соседство рядом с бурей, и мы предоставленные каждый себе, но работающий в отряде. Подобно первым колонистам отправляемся в неизвестность, чтобы основать Новую Англию, но для начала сразиться с индейцами, принять вызов природы. Романтика!       Джон романтизма друга не разделил. Об индейцах слышал на сборах от других офицеров ещё более страшные истории, нежели чем о плаваниях: и как скальп снимали, и как нападали демонами по ночам, не деля различий ни на стариков, ни на детей, ни на женщин, и как летали по деревьям подобно птицам! Джону совсем стало дурно. Он осмотрел улыбчивого Уильяма, осмотрел корабль и на выдохе въедливо пробормотал:       — Кормом мы станем для рыб, а не романтика, Тессон. А если до материка доберёмся, то для индейцев добычей. Если доберёмся, — выделив последнее, Джон стукнул друга локтем в бок, чтобы тот отпустил. Тессон и отпрянул, посмеиваясь.       Споры о том, станет ли корабль погибелью или наоборот принесёт для новобранцев героическую славу, или хотя бы просто доставит до места назначения, были прерваны указанием лейтенанта. Оба — Джон и Уильям — похватали вещи и устремились к трапу, где уже начали зачитывать списки. По пути оба ещё обменялись безобидными тычками друг в друга, да только Уильям зарядил по синяку Джону, отчего последний, пискнув, выбыл из спонтанной игры под хохот товарища.       Лейтенант зачитывал списки, другие проверяли новобранцев, где-то в стороне шептались горожане, среди которых рыдали женщины. Далеко позади гудел порт Фалмут. Джон бывал тут лишь однажды, давно в детстве, и, вспоминая сейчас те дни, улыбнулся. Когда-то давно брат, настоящий Джон, взял после работы, и они долго-долго шли в сторону Фалмута, по дороге брат рассказывал истории, а он, мелкий, доставал вопросами, когда уж дойдём и где брата всё время носило. Джон никогда не отвечал, не говорил о своей работе, продолжал травить байки и говорил что-то про возраст — мол вырастешь, поймёшь. Так всегда старшие говорили.       Тогда в Фалмут прибывало много кораблей, поговаривали то ли с далёких торговых плаваний, то ли с войны — мелкий не помнил, что старший уж говорил. Но было красиво. Весь маленький порт украшали разноцветные паруса и они, сидя с братом где на возвышенности, считали цвета, пока не пришлось выходить к вечеру, чтобы успеть дойти пешком домой. Брат ещё младшего учил различать корабли, а младший так и не запомнил многого. От воспоминаний побежали мурашки по рукам. Джон слегка качнул головой да улыбнулся шире, когда заметил средь гудящей и плачущей толпы детишек, которые также прибежали смотреть на корабли.       Там, в детстве было немного теплоты. Немного. Джон сжал руки в кулаки, посмотрел наверх, где матросы ослабили верёвки, и были спущены паруса. Тяжёлым полотном они рухнули вниз, стали постепенно ловить ветер и пока слегка надуваться, будто становиться пузатыми.       Джон вдруг ощутил, как его бросило в холод. Наблюдая за развевающимися флагами Империи, он вспомнил о последних войнах Империи — проклятые французы! И чего жить им не жилось спокойно? Чего снова устраивать споры? Зачем убивать простых сынов и дочерей Империи, посылать на эти чёртовы войны других? Джон сглотнул. Почему-то именно сейчас его вдруг постигло осознание, что он мог не вернуться. И все шутки вокруг «корма для рыб» могли оказаться совсем не шутками. Ещё ему было страшно оставлять дом, тем более таким: в грязном отцовском камзоле, скрывая женщину в себе, себя, историю, постоянно лукавя и даже обманывая Уильяма. Джон глянул на друга — пускай и спешно он обозвал его другом, но отчего-то тот тоже проявил к нему отношение, называемое дружбой, так?       Джон вздохнул, опуская взгляд: «Чёртова война, чёртовы французы и индейцы с ними, чёртовы демоны».       — Эй, твоё имя. — Голос и тычок в бок от Уильяма выхватил Джона из задумчивости.       Джон посмотрел на друга, который качнул головой на лейтенанта. Он не сразу сообразил, чего Уильям от него хотел, подумал было — снова дурковал!       — Джон, чёрт тебя подери, Арабей Калико!       Теперь стало понятным. Джон от испуга выпучил глаза, поджал губы и покраснел — стыд-то! Уткнувшись взглядом в землю, Калико подхватил вещи и притрусил в сторону лейтенанта. Обормот в начищенном мундире смерил его предельно высоким взглядом, как обычно дворяне смотрели на крестьян. Джон лишь посмотрел исподлобья, на вопрос о приписном протянул временное, выписанное на месте в Труро, получил ответный долгий взгляд и последующий вздох с вроде бы проклятьем. Лейтенант настоял по прибытии в Новую Англию оформить настоящий документ. Калико только вздохнул, не совсем понимая, как будет его оформлять, и закивал — потом разберётся. Получив временное обратно после отметок, Калико на глубоком вдохе осмотрел трап, корабль, вновь трап и усилием воли заставил себя ступить, подняться, а там Джона и пошатнуло. Корабль качался на волнах, и Джон вместе с ним.       — Беда, — шикнул он под нос, паникуя. Оглянувшись, Джон дошёл до других новобранцев и стал терпеливо ждать Уильяма, пытаясь при каждом особо сильном качании судна не падать на палубу.       «Что ж, видимо плавание однозначно дастся тяжелее», — уныло растянул Калико, потёр руки друг о друга и сунул их в подмышки. Холод, скорее страх заползал будто под кожу и сковывал внутренности, хотя теперь точно — пути назад не было. Поднявшегося на борт Уильяма, Джон смерил угрюмым взглядом, после отвернулся на его очевидную усмешку и сдул с лица упавшие пряди.       — Пути назад нет, да? — с вялой надеждой прошептал Калико, выдыхая. Поймав равновесие, он попытался придать чуть больше непринуждённости, провёл рукой по волосам, убрал их за уши и подумал над тем, что слишком рвано порезал когда-то длинные волосы. Правая сторона очевидно была длиннее левой, а некоторые пряди и вовсе спускались неровными ошмётками.       — Не-а, — Уильям посмеялся. — Так корм для рыб, добыча для индейцев или романтика? Ставку будешь делать?       — Схлопнись, а, — выдохнул Джон, сложил руки на груди, и тут корабль снова качнуло. Калико качнуло следом. Уильям вовремя прихватил друга за локоть, спасая не только товарища от падения, но и от унизительного внимания да насмешек от других. Калико выпрямился, кивнув, а следом озвучил терзающее его, не желая делать ставки:       — Вернёмся ли мы?       Уильям рядом вздохнул. Калико осмотрел его: скользнул взглядом по курчавым волосам, светлым глазам, носу и синяку под глазом, — и подумал было, что таким задумчивым Тессона он видел впервые за время их знакомства. Изучив палубу, Уильям мягче улыбнулся. И вмиг стал для Калико по-настоящему взрослым и старше его, даже напомнил ему брата.       — На всё воля Господа, Джон. А наше дело малое: делай то, что должно, и будь что будет.       Джон хмыкнул и, отворачиваясь, буркнул:       — Точнее и не скажешь.       — Марк Аврелий, автор этих слов, — важно отрапортовал Уильям, возвращая вновь привычную дурную весёлую спесь. Джон покачал головой, а там на борт и лейтенант поднялся. Пришлось позабыть о начатых спорах.

***

      «…Я возненавидела плавания. Но радостное то у меня появилось больше времени на дневник, и я могу записать то, что случилось со мной до всех событий.       Моё имя Мария Калико, урождённая в поселении Гун Гумпас при шахте, графство Корнуолл. Родители из простых. Отец, Томас, всю жизнь отдал шахтам, по состоянии здоровья ушёл служить дворянину. Мать, Джуди, служила у дворянина слугой, сколько себя помнила. И я служила. Родители с братом звали более привычным Мари... Но что толку от имён теперь? Определённо моя жизнь проживается в чужой мёртвой шкуре. С чего всё началось? Думаю, следует быть откровенной.       Семья моя всегда была бедна, в последний год особенно. Год выдался не... доходным у дворянина, не было денег, у нас же — не урожайным. Последняя надежда была на рыбу, и то худо: в народе поговаривали, что привычный сход на нерест мог пойти иным путём, и тогда всё просто: не будет рыбы, не будет засола, нечего есть зимой. Почти. Искренне хотелось верить в лучшее.       Но судя по тому, что я плыву теперь на корабле, этих вестей так и не пришло, не так ли? Но по порядку.       К неплодородным месяцам, упадку на каких-то рынках, о которых господин говорил с партнёрами (новое высокое слово в их кругах для обозначения обычных... дельцов), пришли и вести о смерти брата, Джона Арабея Калико. Хотя точнее сказать гибели. Мы думали готовить похороны. Только не быть. О его смерти нам сообщили господы, будто чуждые для этих земель. В одеждах странных и больно чистых, как сказала мать скорее из столицы приехали. Далёкого Лондона. Скорее там модны подобные одежды: накидки и странного рода капюшоны. Дивная мода! Но представились они представителями похоронного и надзорного бюро. И тела мы не получим, его просто не нашли. Хоронить в пустом гробу или нет — матушка думала посоветоваться с преподобным, надеюсь, она сходила к нему и выяснила, как будет лучше.       Внятного о причине смерти брата не сказали. Сказали короткое — погиб. Сам ли? По чужой воле? По собственной дурости? Да кому Джон так понадобился, что о его смерти поведал не наш господ, не старейшина поселения, а гости из столицы. Они ещё и денег дали. На похороны и так, просто. Сказали, что понадобится.       Совершенно странное: кто в здравом уме крестьянам деньги давать будет, незнакомым? Вот и говорю. Точнее пишу: странное. А деньги впрямь понадобились, только потратили мы не на то "надобное".       Писала же о неприятностях, верно? К ним и то, что старая болячка отца стала болеть. Видимо после известий о смерти сына совсем худо сделался, вот и повылезали все болячки, будто клопы по весне.       Мать бурчала, говорила, что от известий о смерти сына. Думала, она права. Мы двое тогда справлялись и с небольшим хозяйством, и служению дворянину, который по словам матери снова к выпивке пристрастился. И тут пригодились деньги от господ, да как-то на второе ушли похороны, хотя надо и похоронить — в пустом или нет, это уж её бремя советоваться. Похоронные деньги ушли на лекарства и врача, и что толку от последнего — жил за несколько миль и по слухам только пиявок предлагал. А нам зачем пиявки? Он лучше бы их господам предлагал, нам же лекарство нужно. И не вот эти вот разговоры о какой-то благодати.       Делец. Тот же. Партнёр.       К осени ещё напасть — сколько их, не перечесть. Будто бы все разом Господь разгневался на нас, да на других, аль мы мало молились. Хотя какая молитва, если Господь на страну прогневался? Империя уже несколько лет воевала. По рассказам старожилов, она постоянно воюет, потому и шахты нужны, и наши моряки. Воевала на дальних берегах, теряла сыновей и посылала новых для охраны или в тыл. Мы думали, что обойдёт стороной нас, крестьян, чего мы умели? Ничего. Только разве что работавшие на шахтах драться, и куда лучше их умели служащие моряками. А мы? Я, мать, отец и другие? Ничего. Зачем нас? Военное дело благородное — для таких как наш господ, когда только он не проигрывает деньги и не выпивает. И точно не для крестьян.       Но видать и мы нужными стали, или не набрали среди господ: от магистрата вербовщики появились, ходили по поселениям. В наше заглядывали, и к нам тоже. Мать после бурчала, что видать некоторые благородные господы совсем неблагородные, раз начинают искать среди нас, крестьян. Она — мать — вообще часто тогда стала говорить резкое. Ей больно, знаю. Как и мне больно — брата потерять. А он её сын. Тут должно быть больнее. Потому и резкая, и грустная, знаю что плачет, оплакивает. Я тоже порой. И плакала после, когда вербовщик ушёл: да так, что опустилась перед отцом на колени, положила руки на них и выла, точно зверь, а отец по голове гладил, успокаивал.       Я подглядела. И не понимала. Теперь понимаю. Хотя точно думала, как помочь. Всё мысли не приходили. И будто дворовой пёс, я бегала за собственным хвостом и кусающий себя за спинку, а блохи меж тем жрут грудь или и вовсе прячутся в морде.       Вербовщик этот из головы не выходил. Не понимаю, как его черти к нам занесли. Сколь знаю, наши селения вокруг Труро и Редрута они на дух не переносили. А ещё близ Фалмута, города-порта! Моряки их костерили, упоминали об особом насильном праве записывать на флот их. Часто к обману прибегали, да договор подсовывали, после деньги получали за каждого приведённого на службу, и даром что всё было по злому умыслу! В других городах, ближе к столице, вербовщики с оркестром и речами ходили, в нашем же без оркестра, скрытно, но их все равно находили, поколачивали и пускали восвояси. Вербовщики потому обходили наши города и сёла. А тут забрёл. Чего надобно-то спрашивается?       Через несколько дней после вербовщика старейшина меня подозвал. Он самый образованный из нас, грамоте обучен и с магистратами толк имел. Спрашивал, решила ли что семья, а я и не знаю, чего решать, мне не говорили. Поняв видно всё по моему лицу — я ж говорю, точнее пишу умный! —, он к нам пришёл. С родителями говорить. И снова после мать рыдала, отец её успокаивал. И только после я осторожно и узнала от матери, что тот самый обман, к которому прибегали вербовщики, за нашей семьёй несколько десятилетий тянется. Больше ничего не рассказала: ни как, ни почему, горевала, но не плакала, что деньги, переданные господами теми, она потратила на лечение и потому откупиться теперь невозможно. Соседи денег не дали бы, такие же бедные, дворянин наш не в лучшем расположении, едва на свои увлечения тратил...       Отца на фронт могли отправить, даром что больной! Плевать хотели. Тогда с мамой мы совсем не справились бы. И если б ещё неделю или месяц подлечить его — но толку? Старая болячка его не дала бы отцу сражаться. И мы как? Вдвоём. Но теперь не отправят. Решение далось мне просто. Со службы воскресной перед днём решения я долго шла домой, думала. Блошек-проблем становилось слишком много, и кусали они везде, напоминая себе. И будто не было спасения от них, оставалось только привыкнуть.       Человек же существо такое, ко всему привыкает. Брат так говори... говорил. Я привыкать не хотела, жить хотела, и понимала, что если остались бы мы без отца, мать совсем сляжет или вслед за братом уйдёт, я не услежу за хозяйством нашим и господским, и что потом? Господин наймёт новую слугу, и единственный выход для меня будет перебиваться заработками у господ или уйти в приюты для беспризорников, или того хуже — в бордель и учебные дома. Хотя в последних двух едва брали таких безграмотных, как я. Брат научил меня писать и читать как-то, и хватит. А для работы с детьми грамота нужна. В борделе она нужна была, чтобы цену набивать.       Так говорили. Да и красотой я не больно вышла: худая больно, бледная, с острыми локтями и коленками, да и тело ... ну так себе. В детстве постоянно мальчиком кликали, особенно когда Джон свои тряпки отдавал, и мы вместе куда-то выбирались. Удобно было, прятаться. Волосы длинные, чёрные, подобно вороньему крылу. И то постоянно путаются, если не завязать в косу. И разве что глаза красивые. Мне нравились. Голубые, светлые-светлые.       Вот и ... выходило снова: бегала за хвостом и нет этого выхода. Вернее был. Один. Но он мне не нравился. Хотя чего уж — нравился-не-нравился! Дома ждала семья в печали и в скорби. Отец кашлял, мать снова бурчала под нос, подставляла под последние свечи одежду и, силясь различить, щурилась, штопала её. Тогда я просидела долго, готовясь ко сну, делая заготовки на завтра и думая. Всё чаще мысли возвращались к призыву и к брату, к нашим с ним тем самым вылазкам. К словам тех из бюро про гроб пустой. И мысль будто клубок упала и начала разворачиваться: тело брата не нашли. Новости из столицы до нас всегда доходили с запозданием, и от матери и других я знала, что раньше ещё десяток лет назад дворяне на этом жульничали, на мёртвых крестьянах деньги делали. Даже мёртвыми мы им нужны были.       Дельцы. Не храбрецы.       Старейшина сам удивился, что брат погиб.       Это показалось мне той самой единственной свечой в доме — надежда догорала вместе с ней. Если только вербовщик не знал, и ему не донёс старейшина. А если и донёс, то вербовщик будет присутствовать только на сборах, сами сборы проводит лейтенант, который по слухам прибудет для сопровождения отобранных. Я тогда улыбалась. Мне казалось это хорошей идеей. Ведь лейтенант и не знал, как выглядит брат — ставлю всё моё ничего на то, что все крестьяне для него на одно лицо. А приписное брата те господа из бюро не отдали, пообещали потом прислать, я могла сослаться на то, что потеряла его. Никто с крестьянами разбираться не будет, скорее просто в списках отметят и потом восстановят.       Так всё и получилось: нас согнали в Фалмут, там не спрашивали, документы оформили временные со слов, только пришлось побегать от доктора, но теперь... Я приняла решение и теперь оставалось только понять, верное ли оно? И точно что ничего и не изменить — корабль удалялся всё дальше и дальше. И я лишь прошу мать с отцом не винить меня. Они дали мне всё, что могли дать бедняки дочери. Пускай и обделяли заботой, теплом, не всегда мы понимали друг друга, порой скандалили. Я любила их и люблю, и желаю только лучшего. Надеюсь, я смогу выкрасть для них немного времени: матушка вылечит отца, всё же для родителей истинной отдушиной, как всегда было в семьях, был первенец, к тому же сын, брат мой, Джон. Меня же поудачнее замуж пытались выдать, да никто не брал, то мала, то худа, то бледна, то-то-то... Ну и плевать на эти то, вот и послужили эти то. Долг перед вербовщиком будет искуплен, и семья будет в безопасности.       А там может ничего не станется, верно? Не будет войны и нас вернут? Я очень надеюсь это. И для семьи: это, наверное, малое, что я могу для них сделать.       Да.       Скорее это правильно. Я не уверена, но думаю, что правильно. Преподобный всегда говорил: следует поступать правильно, так как лежало в душе. Но ведь души также кривили?       И много ли чести в том, что теперь я скрываюсь под личиной мёртвого, теперь я Джон Арабей Калико, отплываю в земли Британской Империи в Северной Америке?       Это мне, видимо, предстоит только выяснить. А что до плавания... Если бы не качка, шторм и другое, связанное по большей мере с кораблём, быть может, я бы и полюбила плавания. А пока приходилось коротать время за наблюдением горизонта: хотя пустое! День ото дня после отплытия из Фалмута одно и то же: справа синее, слева синее, впереди и сзади... синее! Только небо голубое, и ни одного клочка земли. Это пугало. Как и иногда бывающие штормы. Нас порой привлекали матросы, некоторые стали помогать часто, я же не помогала — скорее мешала. Тяжело было узлы завязывать, не говоря уж о том, чтобы держать себя на палубе во время шторма, потому очень скоро меня просто определили на кухню, где и пригодилась. В остальном же — очень сильно всем мешала.       С первых дней я поняла, что отличаюсь. И не только потому что... Ну понятно почему. Другие новобранцы были старше, не было никого моего возраста. И их разговоры, которые они вели, были умными, мудрыми, словно каждый из них уже бывал на войне. Об этом они прямо не говорили, но мне казалось, что точно-точно бывали! А может и просто байки передавали? Полно. Я чувствовала себя лишней, только Уильям успокаивал, говорил, что чего терять тем, кто постарше? Хотя для меня странное: мне казалось, что это наоборот старшим есть что терять, а не молодым, которые полны сил и рвения. Но я оставила это, не донимала, только вслушивалась в разговоры. Иногда мы играли в карты, когда не видело начальство, другие травили байки с моряками. Когда я присоединялась, я молчаливо слушала.       Новобранцы — хотя скорее не новобранцы, если участвовали — говорили те же страшилки про индейцев и французов. Больше об индейцах, потому что французы пускай и враги наши такие же из Общества. Какого Общества, я так и не поняла, видимо из нашего Света, вот. А индейцы — не нашего Общества, им непонятны наши порядки и наше понятие чести. С ними не договориться, как бы колонии не пытались. Чего с неговорящими на нашем языке договариваться? Так говорил самый старший из нас. Вроде как звали Томасом. Многие притихали, когда он говорил, я поняла, что это признак уважения. Я-то и вовсе всегда молчала, даже когда хотелось возразить, в остальном же нечего сказать: за плечами у каждого своя история, а у меня только как слугой была и как отцовский камзол напялила и сбежала. Мало мне чести. Меня сильно и не донимали, видать поняли, что не скажу ничего дельного.       На деле на мне крест поставили в первый день, когда на речи лейтенанта я всё же грохнулась от качки на палубу. Так сказать прямо для всех представила неуклюжесть, теперь и поддевали постоянно. Потому если с кем и возражала, так с Уильямом. С ним я постепенно перестала бояться высказывать своё мнение и мысли. Так, мне определённо не понравилось разделение на наших и ваших, да и... странное. В семье учили договариваться, а тут — не договариваться. А может, если б договаривались больше, не было бы и нападений? Тессон на это отвечал что-то про сложность, я спорить не решила. Индейцев-то я в жизни не видела, скорее слышала истории об их зверствах. Потому трудно судить по тому, чему не видел и с теми, кто видел. Вероятно.       Нас не учили. Ещё одна странность. Вернее в помощь матросне, по кораблю — это было, да. Но я думала, нас будут учить военному делу, а не учили. Только иногда выгоняли в спокойные дни на палубу и мы боролись друг с другом. Я... Пыталась бороться. А так. Я училась другому: наблюдала за другими... (товарищами пока назвать их не могла), перенимала повадки и исправляла своё поведение, чтобы никто не догадался. Первое время не получалось, но сыграла на руку моя уже привычная для всех дурость. И хорошо.       Корабль уносит нас всё дальше и дальше от Империи в далёкие владения Империи. Могу ли я назвать те владения тоже Империей? Об этом я тоже часто думала: говорили, что люди за океаном в тех землях другие. Иные. Говорила об этом с Уильямом. Уильям сказал чётко: какими бы ни были там люди, там наша земля, земля Империи, и задача каждого — её защитить. Как и защитить граждан, какими бы они ни были иные. Они наши. А мы — их.       Мне понравилось. И я будто бы разделила это. Однако всё же страшно. Что будет дальше? Не знаю.       Ведь мы всё ещё могли и не доплыть и просто стать кормом для рыб. Вот и всё будет плавание»