Новобранец [Обновляется]

      — Эй, Джон! Давай, ну же! Бери в захват и подсечка! Подсечка я тебе говорю! — прикрикнул Уильям из толпы. Его слова тут же утонули в гвалте и шуме других новобранцев, которые поддерживали отнюдь не Джона Калико.       Джон резко выдохнул, краем глаза заметил, как Тессон забрался на бочку, чтобы друг увидел его, и продолжал настаивать на подсечке. Калико же злился — какая тут подсечка, дурак! Он и в захват толком взять не мог! А тот уж о подсечках. Калико вдохнул тяжело, посмотрел на соперника и скривил губы — чего от него ожидал Уильям? Соперник совершенно не его форм: куда выше, шире, особенно в плечах, и явно тяжелее. С такими едва можно было бороться так, чтобы выиграть.       — Ещё что-то, сопляк? — фыркнул соперник, провёл рукой по подбородку, явно будто показывая — нанесённый Джоном прошлый удар едва ли стал болезненным.       Джон разжал руки, выставил их слегка перед собой и попятился. «Не смогу... Я... Я не смогу», — Калико сглотнул. Руки дрожали от перенапряжения. Они и ноги, всё тело было почти что синим, от синяков, полученных как раз на подобных тренировках. Из-за того, как иногда оборачивались тренировки, Джон порой сомневался в их верности названия — скорее просто рубиловка, почти как в уличных боях в поселениях или городе, когда шахтёры что-то не поладили друг с другом. Разве так учили? И надо ли так учить?       Соперник наступал. Джон отошёл дальше, однако ещё дальше — некуда. Его схватили другие новобранцы и толкнули обратно в круг. Стоявший где-то позади лейтенант с капитаном корабля усмехнулись. И только Тессон, балансировавший на бочке, продолжал его подбадривать. Джон слышал друга, и с горечью на себе кресты выписывал: слишком устал, чтобы бороться. «Не смогу. Не смогу. Не смогу»       — Да рассердись же ты, наконец! — взревел Уильям.       — Да достал! — прикрикнул Калико и кинулся, не раздумывая, на соперника, хотя скорее кинутое в сердцах обращалось больше к другу.       Калико замахнулся. Замахивался долго. Соперник лишь отступил в сторону, Джон пролетел мимо. Его схватили за шиворот и кинули на палубу, как провинившуюся скотину. Калико прокатился по ней и едва успел закусить губу, чтобы не выдавить постыдного звука боли. Всё тело горело и ныло, здорового места не осталось. И всё же надо продолжать бороться. «Зачем?» — Джон слизал с верхней губы пот и закашлялся. Уперев кулак в палубу, он попытался подняться: подобрал ближе к телу вторую руку, ноги, — только сильный приступ скрутил. Воздуха стало не хватать, и Джон просто закашлялся при попытке сделать вдох.       Позади раздалась тяжёлая поступь, толпа вокруг взревела нарастающим гулом. Кашель продолжал донимать. Джон скрючился обратно над палубой, откашливаясь и жмурясь от боли. И вдруг всё стихло, будто замерло — настолько, что за шумом в ушах Калико услышал и всплеск воды, и перешёптывания. Найдя в себе силы, Джон обернулся и прищурился в попытке что-то различить. Перед глазами расплывалось, потому в мутных пятнах он едва смог приметить блескучие золотые лычки — такими обычно обозначали не рядовых, кого по старше. Калико мотнул головой с коротким про себя «чертовщина».       — Довольно! Такую злость приготовьте-ка французам! — В голосе Джон признал их лейтенанта.       «Выходит, что вступился?» — подумал устало Калико, переводя дыхание — он ещё откашливался, но реже. Постепенно с восстановлением дыхания спадал шум в ушах и зрение обретало чёткость. Джон сглотнул набежавшую слюну, уткнулся носом в палубу и подумал, что не встанет — о себе напоминали все нанесённые увечья, ушибы и синяки за ... вроде бы чуть больше месяца плавания.       — Рядовой Калико, встать! — Калико заметил, как носки лейтенантских сапог теперь повернулись к нему. Уставшим сознанием Джон подумал, насколько же те вычищены, что аж блестели. И будто точно не видали сражений и тяжёлой работы. — Нечего палубу протирать.       Но Джон не шелохнулся. В тайне ему захотелось слиться с палубой и вообще раствориться в морской пене. Он понимал, что если сейчас не поднимется — только хуже сделает. И только больше насмешек будет ждать его до конца плавания, если, конечно, каждый из них до него доживёт. Вот только конечности болели и дрожали от перенапряжения, в горле першило. Будто бы даже начали слезиться глаза. Этого точно не хватало, потому на очередном выпаде «рядовой Калико» Джон постарался собраться.       — Не могу, — выплюнул из себя Калико, — сэр.       Отовсюду послышались смешки. Джон прикрыл глаза, падая глубже в пучине недовольства собой и покрытия себя отнюдь не лестными словами.       — Не можешь, значит.       — Не могу, — ответил всё также Калико.       — Скажи, рядовой, ты умер? — вдруг спросил лейтенант. Новобранцы притихли, и теперь точно с ними матросня.       Джон скосил взгляд на начальство, нахмурился, не понимая, к чему его подводил старший.       — Нет, сэр.       — Ты истекаешь кровью? У тебя оторвало конечности?       — Нет, сэр, — уже более испуганно ответил Джон.       — Мгм. — Лейтенант кивнул, набрал воздуха побольше и, выдохнув резко, на тон выше командно рявкнул:       — Тогда оторвать свою тушу от палубы, рядовой Калико! Встать!       Джон дрогнул — в сознании мелькнула единственная мысль, что если он сейчас не сделает то, что ему приказали, то дальше точно хуже. Сглотнув, Калико упёрся поначалу раскрытыми руками в палубу, следом кулаками и через силу, тщетно сдерживая стоны боли, поднялся. Пошатнулся. Никто не кинулся ему помогать, и верно — Джон за месяц плавания отчётливо понял, что там, где отчитывало начальство, не надо брать себе на хвост второго и третьего. Такое поведение начальство могло посчитать уже саботажем. Джон кашлянул, пошатнулся и сгорбился, руки сжимая в кулаки. Все силы оставшиеся уходили на то, чтобы устоять. Лейтенанту этого оказалось мало:       — Честь.       Калико прикусил внутреннюю сторону щеки, косонул на лейтенанта и, тяжело дыша, попытался поднять руку. Тяжело. Конечность пронзила боль, скрутило мышцы. Джон поморщился, и всё же как-то приложил её по-уставному, умудрившись и спину выровнять.       — Сэр, — выдохнул он.       — Вот теперь другое дело. Пять дней вечернего наряда на верхней палубе, коль она полюбилась вам в лежачем. Приказ понятен?       — Да, сэр, — выдавил из себя Джон, отводя взгляд.       — Разойтись! А вам, рядовой, приступать к наряду, — уже куда довольно проговорил лейтенант, развернулся и отправился к капитану корабля. Толпа расступилась перед ним, начала редеть.       Джон проводил начальство взглядом, но так и не шелохнулся — стоял с поднятой рукой, и встрепенулся, когда заметил Уильяма близко. Изнутри душила обида, скорее больше не она, усталость, в голове же набатом стучало одно «ничтожество-ничтожество-ничтожество».       — Джон, ты можешь опускать руку.       — Не могу, — выпалил Джон слишком высоким для него голосом.       — Можешь, он ушёл.       — Не в этом дело, — кашлянув, просипел Калико уже привычным голосом. — Она не... разгибается. Болит.       — Бывает, давай потихоньку... — Уильям протянул было руки, чтобы помочь другу, как Джон тут же слегка пугано возразил:       — Уйди, тебе прилетит же.       — Не прилетит. Давай, раз...       Калико сдавленно пискнул, прикусил губу, когда Тессон всё же дёрнул его руку вниз на счёт три, и выдохнул через нос. Конечность будто пронзило много-много иголок. Джон ухватился за неё, принялся растирать, хотя это едва приносило пользы, больше боли, да сгорбился наконец.       — Спасибо, — шепнул Джон, пытаясь вернуть самообладание — не хватало ещё расплакаться будто девчонке и впрямь, и Уильям, как назло, добивал:       — Ну ты как?       — Нормально, — отрезал Калико.       — Может к врачу?       — Нет! — Джон встрепенулся. — Сдрысни, прилетит по шапке. Потом всё.       Чуть позже Джон заместо ответственного за это матросни надраивал палубу — прямо как из историй о пиратах, где обязательно находился пройдоха, который день ото дня драил палубу, затем корабль попадал в кораблекрушение и что от этой чистоты прибыло? Только убыло. Калико еле-еле переставлял ноги, получал больше косых взглядов, иногда и прямых упрёков. Медленно и точно он продолжал выполнять работу, и на середине к нему присоединился Тессон. Друг облюбовал ту самую бочку, с которой поддерживал во время стычки. Калико старался не замечать товарища, а тот пока и не донимал. О чём-то задумался, поглядывая то на Джона с мопом, то вокруг. Калико уже подумывал, кто быстрее не выдержит в этом молчаливом поединке: он, Уильям или начальство, которое вечерами обычно собиралось на стандартный обход.       — Знаешь что? — Первым не выдержал Тессон. Он спрыгнул с бочки. Каблуки стукнулись о палубу, и с глухим стуком Уильям подошёл к Джону. Последний глянул на него исподлобья, опасаясь в принципе уточнять, чего надумала светловолосая — буквально — голова товарища.       Тессон, засранец, молчал, и Калико не выдержал:       — Что? — Он продолжил надраивать палубу, водя мопом туда-сюда, туда-сюда.       — Учить тебя буду, вот что!       Джон остановился, ме-е-едленно поднял взгляд на товарища, поймал его ответный, полный энтузиазма. Немного помолчали. Калико ядовито усмехнулся, затем и вовсе засмеялся низко — учить его думал! Вот дела!       — Чего ты ржёшь? — сникнул разом Уильям.       — Потому что толка не будет, — фыркнул Джон, опираясь на моп.       — Толка не будет так, когда тебя просто поколачивают, а не когда я тебя учить буду, — мигом парировал Уильям, защищая задумку.       «Справедливо», — растянул Калико, размышляя. Определённо Уильям прав: с таким обучением едва ли учили, скорее действительно поколачивали и оставляли на вольную тех, кто отставал. И всё же к идее он едва ли чуть больше стал испытывать воодушевления, скорее его одолевали и поглощали сомнения.       — Не получится, — покачал головой Джон, сдёрнул тряпку с мопа и отправил её в ведро, где принялся споласкивать. Руки болели, и сил не хватало, чтобы её нормально выжать.       — Да брось, — упирался, как баран Уильям. — Тебе что, нравится постоянно палубы драить?       — Не нравится, — Джон последовал бараньему упрямству, — но только не обучаемый я. Слабый слишком, — признался он.       Уильям в ответ улыбнулся широко, на что Джон фыркнул вновь, подхватил ведро и ушёл дальше. Накинув тряпку обратно на моп, Калико продолжил, да ощутил, как покраснели щёки — в самом деле! Чего это он? Разве кто из мужчин когда-либо признавался в слабости? А он взял и признался. «Дурачина», — растянул Джон, шмыгнув носом. И отвлёкся на носки сапог — только эти не лейтенантские, куда грязные и потрёпанные.       — Я буду тебя учить. Это не обговаривается. Сила с тренировками приходит и с синяками. Понял? — не оставляя и манёвра на уклонение, настоял-таки Тессон.       — Понял, — пожал плечами Калико, выдыхая, затем стукнул друга мопом, грязной тряпкой и прямо в бок, да так, что Тессон моментально сдёрнул вправо. — Брысь с намытого. Натопчешь мне ещё тут.       Уильям посмеялся, с ним и Джон. После оба разговорились уже о мелочах, хотя ненадолго: лейтенант-таки вышел на обход, и чтобы не создавать тех самых саботажных моментов было решено поговорить после отбоя.       «…Всё не могу понять: чего Тессон так прикипел ко мне. Да, тогда во время имущественного передела я вступилась за него, но что толку от моего того порыва? Меня по итогу первой и повалили, начали избивать, и всё спасение на Уильяма легло. А теперь вот, предложил научить бороться. После случая с лейтенантом. Я понимала, что это армия, не шутки. Но сил почти нет.       Ненавижу плавания. Качку ненавижу. Ненавижу и Тессона, который почему-то поверил в меня. Оставил бы в покое, меньше шума вокруг и меньше внимания ко мне — это же и на руку. Так и неуклюже ко мне прикипело прозвище слабака, мальчишки для битья. Всё чаще меня понукали тем, что как такой слабак мог вырасти в окрестностях Корнуолла, где все поголовно шахтёры или моряки. А я что? Я проглатывала обиду, ибо сказать толком не могла, да и дать сдачи тоже.       Плавание и впрямь затягивалось. Мне так казалось. Прошло больше двух с половиной месяцев, мы всё плыли и плыли, плыли и плыли. Прошёл ещё месяц. Мы плыли. Вроде как лето закончилось, а земли не видать! Четвёртый месяц пошёл, мне становилось страшно! Что если мы заблудились? Что если сбились ориентиры? Что если нас прокляли и теперь мы будем вечно скитаться по океанам и морям, как в морских историях о чудовищах и кораблях-призраках? Мне хотелось на сушу. Мне хотелось ступить на твёрдую землю, смыть с себя вечную соль, грязь. Да и набранная из дома ткань заканчивалась, скоро придётся искать её, если месяц будет следующим.       Но, наконец, к концу четвёртого начало холодать — осень! И вскоре далеко-далеко послышался крик чаек. Несколько вскоре расселись на реях. Я выдохнула: не быть мне матросом на корабле-призраке к счастью для других чудовищ из мифов и легенд!       Итак, мы добрались»       Джон уклонился от удара, вильнул вправо, и догнал противника правым боковым в голову — от него новобранец не сумел защититься, а Калико уже отскочил на пару шагов прочь, почти прижал кулаки к лицу. Калико перевёл дыхание, наблюдая, как соперника это едва сбило. Как и несколько месяцев назад, лейтенант поставил ему в пару бугая, превышающего его по всему. Потому не хватало просто сил, чтобы ударить так и до отключки.       Толпа, обычно бурлящая, притихла — мордобоя не случилось в первые минуты, после — перетекло во взаимные тумаки, и то Калико уклонялся больше, нанося ответные удары и стараясь не подставляться. Где сил не хватало у Джона, у соперника их как раз могло хватить.       Лейтенант бой не прерывал, наблюдал с остальными. Уильям привычно облюбовал знакомую бочку да только сидел тише воды, ниже травы. Калико вздохнул, осматривая вновь двинувшегося на него соперника, и крепче сжал руки в кулаки, готовый в любой момент парировать удар, защитить лицо или корпус. Новобранец вызвал его прямым ударом одной, второй рукой, следом боковым, Джон поднырнул, ударил в корпус и вновь отошёл на несколько шагов. Казалось, такой обмен любезностями мог продолжаться долго, только вот на палубе зазвонил колокол.       Все зашептались, начали переглядываться. Приметив, как соперник также внял всеобщей обеспокоенности, Калико опустил руки и осмотрелся да завидел летающих высоко чаек. Они напомнили ему о Труро, о родном поселении и... «Они летают там, где земля рядом», — вдруг осенило Джона. Он осмотрелся в поисках Уильяма, поймал его взгляд, и оба улыбнулись. Оба подумали о схожем. И не прошло и нескольких минут, как догнал громкий крик:       — Земля!       Джон улыбнулся широко. Толпа новобранцев загудела, закричала, зашумела, и унимать всеобщее ликование пришлось лейтенанту.       — Но-во-бран-ЦЫ! — скомандовал он. Все затихли. — По каютам манатки собирать, построение здесь по готовности!       Многие ломанулись на нижнюю. Калико задержался, не желая толпиться на лестнице, в отличие от Уильяма, которого скорее унесло как раз-таки с толпой.       — Эй, — позвали позади. — Уже лучше, салага.       Джон развернулся и во все глаза уставился на соперника, который парой месяцев назад с завидной частотой им палубу протирал. Заместо мопа. Тот — не моп, а новобранец — остался равнодушен к искреннему удивлению. Он прошёл мимо Джона, задел его плечом, да так, что Калико пошатнулся и чудом на ногах устоял. Провожал бугая Джон с таким же туповатым удивлением да потирал задетое плечо.       — Спасибо? — удивлённо просипел Калико, приподнимая плечи, и улыбнулся — Тессон ни за какие ковришки не поверит, что такое произошло!       Всё внутри перевернулось во второй раз. В первый было осознание приближающейся земли, сейчас же — вот эта странная фраза, которую и похвалой ни назвать, и оскорблением тоже. Калико поёжился. Несмотря на оседавший холод, ветер, лизавший потное от борьбы лицо, внутри поселилось тепло. Стало приятно.       — Особое распоряжение, рядовой Калико?       Джон дрогнул и посмотрел на командующего, покачал головой и пискнул:       — Никак нет, сэр.       Калико устремился на палубу, слыша вслед тихое ругательство, очевидно что-то про молодёжь. Но о нелестных словах Джон не думал, больше его впечатлил такой странный поступок по отношению к нему, совсем неумёхе и слабаку. А может, такой поступок уже не свидетельствовал о бранных словах, какими Калико обзывал себя? Пообещав подумать об этом после, Джон стал собирать вещи.       Уже наверху, на построении Калико ощутил точно: тяжёлый груз неизвестности спадал с плеч. Тревоги и страхи, связанные со столь долгим путешествием, оставались позади, и теперь его беспокоило распределение, новая земля, те самые новые иные люди — какими они будут? Какая будет служба? Что их ждёт? И попадут ли они на одно назначение? Джон долго осматривал Уильяма, не заметил, как друг в ответ начал глазеть на него, потому встрепенулся, стоило Тессону голос подать:       — Мы добрались.       Джон улыбнулся, вторив улыбке друга.       — Да, — выдохнул он немного нервно, взгляд же поднял — там на мачте уж точно облюбовало новое место несколько чаек.       «…Нас квартировали! О какое слово! Новое! Уильям пояснил, он в принципе много высоких слов знал, иногда служил как его. Переводчиком. Правда с этими словами иногда зазнайкой был, что прибить скорее хотелось, особенно когда тот повадился мою речь править и то, как я говорю. Мол, так не говорят. Не знаю, как там у него не говорят, у нас в поселениях так говорили, а в высшее общество больно-то мне и не надо, чтоб речью хвастать. Хотя, сказал резонно, если продвижение по службе, то грамота нужна будет. Какой начальник без грамоты?       Вот то-то же.       Ну я и смешная: не успели квартировать, как я думаю о повышениях. Выжить бы, освоиться и запрятаться — вот главное, а не какие-то там повышения, которых быть не могло! Итак.       Нас определили в Бостонский гарнизон, который входил Провинциальные войска колонии Массачусетс-Бэй, центром её был конечно же Бостон. Под нас имею в виду себя и Уильяма и несколько ещё новобранцев. Повезло! Мы с Уильямом попали в распределение на службу в форт Независимость, что был обустроен на северной границе города Бостон. Другой — форт Хилл — стоял на южных подступах к городу.       Вспоминая, как мы сходили с корабля смеюсь с себя. Качка, преследовавшая меня всё плавание, продолжилась и вроде бы на твёрдой земле. Меня качало ещё час, или больше! Но до чего ж отрадно чувствовать под ногами твёрдую землю! Видеть людей, а не синеву вокруг! И даже чайки — треклятые чайки — будто бы родными стали. А потом я увидела город дальше. И замерла. Появилось ощущение нового, что предстояло узнать и привыкнуть. Явственно догнала тоска — прошлое осталось там, где на горизонте только синева. А будущее перед в шумном городе, пристани, в торговых рядах и флагах, где на красном полотнище в углу сиротливо в квадрате обозначался маленький флаг Британской Империи — то флаг колонии. Восторженность от земли быстро спала. Появился страх. А Уильяму всё ни по чём, да и другим тоже. Я снова почувствовала себя странной и лишней. Или может просто другие скрывают, храбрятся, да? А я вот всё на лице. Уильям часто говорил — меня легко читать, всё сразу на лице. Надобно научиться также делать суровую морду и мужественно выносить всё за ней.       Смеюсь. Ибо представила.       Ладно. Новое место, пути назад нет, новый город. И ещё одно во сходе странное — мы спускались в нашей одежде, то есть не в военной, хотя я думала, что в военной. Выдали его позже! Гораздо позже!       О Бостоне потом напишу, пока узнаю его. Но точно здесь было холоднее, может потому что уплывали мы в начале лета, а тут уже осень. Но одно понятно: вещи отца не спасали. Спасло выданное обмундирование. Оно... красивое! Дороже всех моих одежд и тряпок. Красивое. Не знаю, как описать. Скорее, точно слов не хватит. Она алая, как полосы флага Британской Империи, с белыми вставками, тёплым подкладом. Треуголки, кю... кюлоты, а не штаны. Верно называть кюлоты. И сапоги. Мозоли натёрла, но ничего. В форме было тепло, хорошо, она согревала, и стала поистине для меня первой-первой ценной вещью, которую я пообещала обязательно сохранить. Уильям смеялся надо мной, я ещё в сердцах рявкнула, что никогда у меня такого не было. Тогда он мигом замолчал и осмотрел меня странно, будто пёс, когда прижимал тот уши к морде словно извинялся.       Вышла заминка, но её мы быстро замяли. И всё же. Форма. Алая. Тёплая. Чистая. Красивая!»       Джон покинул казармы, на ходу застегивая алый мундир. Он поправил треуголку, натянул повыше платок и перекинул через плечо мушкет. Найдя взглядом Уильяма, Джон внезапно вспомнил, что забыл сумку на ремень. Пришлось развернуться и возвращаться. И только после он спустился к Тессону.       — Ты как баба! Долго собираешься, — в сердцах фыркнул Уильям, Калико пожал плечами, губы поджал, да смолчал, не желая совсем выдавать себя и так тем более подтверждать, что друг как никогда был близок к истине. — Пойдем. Уже опаздываем на строй.       Джону оставалось только кивнуть. Тессон двинулся первым, Калико ещё тяжело ориентировался, обещая себе каждый раз заучить расположение и не ходить одному. Так двое нагнали уже отряд, к которому были предписаны на патрулирование, у самых ворот. Говорил и представлялся в этот раз Тессон, Калико не рискнул — перед глазами тут же встал лейтенант с корабля и сделалось дурно.       — Уильям Тессон и Джон Калико прибыли на патрулирование улиц! — запыхавшись, отчеканил Тессон, гордо расправив плечи и отдав честь. Товарищ вторил за ним.       — Что? Заблудились? В нашем-то форте? — офицер, по лычкам капрал, предельно внимательно осмотрел их.       — Простите, сэр! Впредь такого не повторится! — громко произнес Уильям.       — А второй что? Немой?       — Никак нет, — подал голос Джон, взглянув боязливо.       — В конец отряда, — приказал офицер.       Калико глубоко вздохнул. Внутреннее напряжение спало. Джон поправил треуголку, пообещался впредь собираться быстрее и поспешил за Уильямом, который уже успел примкнуть к отряду.       «… Патруль. Пока доверяли только это. Жалование было небольшим — восемь пени в день. Мне хватало. В увольнительные и свободные Уильям часто сбегал в город и подбивал меня на это, часто сбегал без разрешения начальства, что было наказуемо и каралось. Такое запрещалось.       Уильям был непреклонен: уговаривал и уговаривал, клинья подбивал и, в конце концов, я согласилась. После и вовсе удивилась снова способностям Тессона. Чёрт ходячий, не иначе! И грамоте обучен, и с любым разговориться, и ещё умел лазать по деревьям, иногда зданиям. Я его уже начала побаиваться, чего ещё от него ожидать? Дурак ещё обещался меня научить, а мне зачем? Мне не надо. Мне и по земле спокойно ходилось и ходится. Но чую чувствами, что всё же уговорит. Как было с кулачным боем. И с ним же получилось же, не так ли? Чуть чуть, но получилось!»