Новобранец [Обновляется]

      Накатавшись, Уильям и Джон уселись на деревяшках у подножия холма. Калико, оттряхивая одежды от снега, поймал себя наконец на усталости. Действительно захотелось спать, причём теперь и впрямь устало сознание, отчего-то свободное от мыслей. Рой переживаний отступил, и Джон ловил этот момент сполна.       Веселье постепенно отхлынуло. Медленно-медленно с бурного оно оставалось в душе тёплым отпечатком, и Джону захотелось отразить произошедшее не только в дневниках, но и запечатлеть так, в памяти, чтобы потом возвращаться к событию в хмурые дни и улыбаться. Как сейчас.       Калико покосился на путь, которым они пришли и которым надлежало вернуться, устало провёл руками по лицу и вновь голову к небу задрал. Уильям, судя по запаху, снова раскуривал сигарету.       — В детстве брат учил искать звёзды, — слова сами легли на язык, сорвались с него, Джон улыбнулся, вспоминая, — здесь они чуть ниже. — Он опёрся сзади на деревяшку руками, вытянул ноги и продолжал мысленно протягивать между сияющими звёздами линии. — И всё равно прав был с вахты… Как дома. Можно представить, будто и не уплывал совсем.       — С вахты, да? — Уильям к звёздам проявил мало интереса, хотя при его то стремлении к романтике! Наоборот, он собрался и изучал больше окрестности. Джон гукнул. — Томас, значит.       — Томас, — повторил Калико.       Он припомнил вахтенного, который теперь обрёл имя, и вдруг подался вперёд, собрался и ноги обнял, так почти складываясь. Выдохнув, Калико поглядел на далёкие огни города — те при желании также можно было сложить в созвездия, вот только здесь уместнее представить, чем занимались жильцы спальных кварталов в глубокую ночь. Джон поскреб пальцами щёку, чихнул, вдохнув дыма, и прикрыл глаза.       — Я ведь лишний здесь, не так ли, Уильям? — Сорвалось в тишине.       Тессон — Джон скорее ощутил — уставился на него.       — С чего ты решил? — выдыхая дым, уточнил Уильям.       Калико дёрнул губой, подумав было, что товарищ издевался: разве он, постоянно с ним, не видел очевидного? А может, и не видел? И всё это его заморочки? Джон растерялся, подумал немного и головой качнул — нет, слишком много несовпадений.       — Все куда более умелые. — Он вдохнул, отпуская ноги. Джон опасался пока смотреть на друга, потому то тупил в сложенные руки, то обратно поднимал взгляд на город. — У всех воспоминания о войне, у многих из наших с корабля и наших сейчас здесь за плечами боевой опыт, я же… У меня ничего такого нет, — на вдохе Калико решился, глянул на Тессона и губы скривил. — И ты со мной бегаешь, хотя не должен. Обучаешь, но не должен.       — Джон, это… — с напускной спесью веселья начал Уильям. Джон оборвал предельно серьёзно:       — Я дурной, знаю. — Уильям замолчал, более не стремился перебить. Оба смотрели друг на друга. Джон не отступил. — Я только учусь. Шумный, неумелый, несуразный, шебушной, — продолжал чеканить Калико. Взяв паузу, он сглотнул и продолжил:       — Но я не дурак, Тессон. Я вижу и также слушаю.       Уильям не стал больше напускать на лицо приторного, не стал играть. На этот раз друг отвёл взгляд — Джон прикусил щёку с внутренней стороны: он-то, пускай и высказал терзавшие мысли, надеялся, что ошибся, как ошибался часто и до этого. Но Уильям стал серьёзным, смотрел на город и молчал, покуривая сигарету. Калико выдохнул, прикрывая глаза. «Ну и ладно, — решил он про себя, — сам узнаю», как друг всё же заговорил:       — Я воевал. Раньше.       Джон дрогнул, осторожно глянул на Уильяма.       — Ты прав, большинство из нас служило добровольцами в войне Георга. — Тессон стряхнул пепел, сделал затяжку, Калико совсем стал тихим, только сжал собственные пальцы.       Выдыхая дым, товарищ продолжил:       — Ушёл я на неё, чтобы получить землю здесь, в Новой Англии, ну и закрепиться, коль в семье у меня родственников дохера, сам понимаешь и наследников столько же.       Уильям глянул на Джона, Джон кивнул, по обыкновению попав в ситуацию, когда и не знал, что сказать, оттого лучшим выбрал помолчать и дать выговориться. Тессон отвернулся, вздохнул, сделал очередную затяжку и помедлил. Сейчас Уильям и впрямь выглядел старше: потяжелели глаза, лицо осунулось, да глубже стали морщины. Джон не торопил. Друг продолжил сам:       — Всю войну Георга не регуляркой вытаскивали, местными… провинциальными войсками. И добровольцами, хотя сам понимаешь — всё местное сплошь добровольцы. Я же проходил службу в королевских, как дворянин, но дебоширом прослыл, здесь же пригодились и такие. Которых Корона из своих выписывает.       Уильям усмехнулся.       — Командовал отрядом во время осады Луисбурга — потом же его наши славные правители, — выделил особенно Тессон, — вернули Франции. Ещё и местные правители… Не прислали лекарств. Много полегло, — он потрепал себя по затылку, — и я мог бы. Да меня потом выходила дочка повитухи. Кра-а-асивая! Глаза, коса такая, до пояса, — он дёрнул руками, прикидывая размер упомянутой косы, — да на язык колкая! Красота!       Воспоминания о даме зажгли его глаза, Джон приметил это. Но сколь быстро блеск появился в них, столь же разом и погас, стоило Уильяму заговорить дальше о войне:       — Долечиться не дали. Французы с индейцами начали резать всех от Саратоги и севернее Олбани. Пришлось вновь отряды собирать, оборону строить от переправы к северу от Йорка. Говорили будем на север идти. Дадим через Канаду до Аляски, до русских. Все говорили. Но регулярка так и не подошла. Корона очевидно против была. А сами мы куда, с нашим-то обеспечением и разладах в колониях? Эти разлады не всегда и коронное начальство приструняло. — Уильям покачал головой, осмотрел окрестности. — Отменилось всё, потом и война кончилась. И как понимаешь землю мне не дали, вернулся домой, решил дома уж пытаться своими силами, а через несколько лет именной приказ от вербовщика: шили-вили, Уильям, — зажав сигарету губами, Тессон хлопнул ладонью о ладонь, вытащил сигарету и стряхнул с неё пепел, — понимаешь, служил ты раньше, ну и идти надо! Снова! Указание военной шо-то там. К приказу я так и не обустроился, перебивался, и решил, а чего собственно? Воевать умею, чего уж оставаться. Труро, корабль и вот Бостон.       Уильям глянул на Джона, Джон улыбнулся, памятуя о встрече. Дальнейшее и впрямь не стоило пересказа. Уильям замолчал надолго. Джон не мешал ему копаться в собственных воспоминаниях, копался в своих. Особенно резануло слуг «именной приказ от вербовщика», и Калико обещал подумать об этом, припомнив все детали собственной истории.       Они просидели ещё немного в тишине. Погода брала своё — Калико поёжился, закутался в гражданский мундир, закопошился и Тессон. Он протянул ему сигарету, Джон на этот раз отказываться не стал, взял её и мешочек с огнивом, правда помедлил.       — А девушка?       — М? — Уильям дёрнул на него голову.       — Нум тэвушка, шо с пофитухи, — пробубнил Джон, сунув сигарету в рот и пытаясь черкануть огнивом.       — А! Калин Фларéн, — Тессон расплылся в улыбке, — знаю её имя только. Ну и косу помню. — Уильям посмеялся с себя. — Мы договорились встретиться в Йорке после войны, писать друг другу, но после как тривиально потерялись. Наверное, — спесь весёлая вновь отхлынула, — замужем за кем.       — Искать не пробовал? — Джон, наконец, выбил искру и поджёг кончик сигареты.       — Та, зачем? У неё своя жизнь, дети там, муж, станет она меня ждать.       — Ну и дурак, — выдохнул Калико.       Тессон крутанул на него голову, да расплылся в улыбке, когда на первой затяжке друг зашёлся кашлем. Горечь обожгла пасть. Джон, успев сунуть огниво в мешочек, там в карман, вытащил сигарету и закашлялся. Уильям откровенно ржал, хлопнув по спине. Джону прямо и точно захотелось его стукнуть, вместе с тем: «Как это, ёкарный, курят?!» — сокрушался он про себя, всё ещё откашливаясь.       Успокоившись и привыкнув, Калико всё же продолжил курить, иногда уже сдавленно покашливая и пыхтя. Тессон меж тем раскуривал вторую.       — Тебя как сюда занесло?       Джон посмотрел на Уильяма, губы скривил, затем присмотрелся к сигарете, вспомнив жизнь свою и одновременно подметив, как на кончике скопился пепел — как там Тессон делал? А, вот. Аккуратным движением Калико стряхнул его, сунул сигарету дальше в рот и сделал затяжку. Выдыхая, Калико вновь принялся сочинять поверх неудобной и ненужной никому правды:       — На отца вербовщик вышел. У меня он шахтёром был. Он жив и всё такое, — мигом добавил Джон, — да только здоровье подорвал, куда ему на войну идти? Тогда предложили меня отправить. Я и согласился. Так и здесь оказался, у меня маленькая история. Не то, что у тебя.       Джон усмехнулся, с ним и Уильям.       — И дамы сердца не было в поселении? — Товарищ толкнул его плечом. — Которая ждёт писем и словца?       — Тю ты? — Калико насупился и подсобрался весь, на деле пытался скрыть так вспыхнувшую неуверенность да покрасневшие щёки:       — Не было. Не интересно.       — Ты шо…       — Нет, — отрезал Джон. — Просто не было. Не было, — повторил он для достоверности. — Завались, вообще! — Теперь Калико толкнул того плечом.       Оба замолчали и возникшую неловкость прокуривали каждый свою сигарету.       — Отец воевал? — уточнил Тессон, разрушая эту неловкость.       — Нет.       Калико заметил острый взгляд и повторил для достоверности:       — Не воевал.       — Понятно, — растянул товарищ.       Помолчали. Джон явственнее вспоминал собственное отплытие из города: вербовщика, разговоры, известие о смерти брата, принятое решение после ночей без сна, следом новые правила и новые уловки, новая жизнь, которую он вёл в чужой — прямо и точно мёртвой — шкуре… Заново прокрутил в голове путь Уильяма, и какая-то злость с обидой обуяла, отчего Джон и выпалил:       — А мне непонятно!       Уильям дёрнул на него головой. Джон выдохнул дым и упрямо тупил на кончик сигареты, где набирался пепел.       — Мне непонятно, почему я здесь? У меня и моей семьи не было военных! Мы рабочие! Простые рабочие! И слуги.       Калико поднял взгляд на Тессона, глядел на него испытывающе, будто Тессон, такой же рядовой провинциальных войск, мог дать ответ как вербовщик, оставленный за тысячи миль на другом материке.       Тессон и не мог.       — Я не знаю. — Он отвернул взгляд обратно на город.       «Знаешь ты всё, — буркнул про себя Калико, — говорить просто не хочешь!» Уильям так и не заговорил, а Джон допытываться не стал — хватит с них откровений. Посидев ещё немного и выкурив сигареты, оба, не сговариваясь, решили собираться: до форта ещё топать, перед сменой и поспать бы час.       Там уже выйдя на протоптанную и изъезженную дорогу, оба снова разговорились:       — Не жалеешь?       — М? — сонно отозвался Джон.       — Про службу.       — Не знаю, — выдохнул Калико честно и посмотрел на приближающиеся дома спального квартала.       Он задумался. Уильям его не торопил, за что Джон выказал мысленно благодарность. Калико припомнил вновь всё произошедшее за больше полугода, после собственную жизнь до и тяжело-тяжело вздохнул. Заговорил неуверенно:       — Думаю, что нет? — Он усмехнулся, перехватив удобнее деревяшку. — Раньше у нас я жил в какой-то комнате, замкнутой. Я не знал мира, и об учёбе речи не шло, да и всё за тебя решали: куда пойдёшь, как будешь, что делать, здесь же я учиться могу.       — Здесь тебя и убить могут, — напомнил Тессон. — И звери разорвать. И заразиться ты можешь тут заболеваниями.       — Я и дома могу заразиться!       — Ага, а тут таким, что не излечишься. Или на что лекарств нет.       — Будто у меня дома есть деньги на лекарства…       — Там у тебя хотя бы медики есть. — Джон нахмурился, Уильям продолжал:       — Тут и медиков-то не шибко много хороших, все клятые недоучки и знахари сраные. Духов, епт, изгоняют, вместе с ними и собственный заодно. За компанию. И вообще сгинуть, раз уж на то пошло. Ещё…       — Знаю! — прикрикнул Калико, желая прервать череду ужасов от Тессона. Своего добился — товарищ замолчал. — Знаю, — подтвердил он спокойнее. — Но я могу читать книжки и ем лучше, и никто не распоряжается моей жизнью, — словив взгляд Уильяма, Джон оправился:       — Именно личным не распоряжается. Вот, — он перевёл дыхание, не став вспоминать за все ужасы ограничений и распоряжений своего секрета. — То же рабство.       Джон остановился, припомнив неприятный для него разговор в таверне, пускай и последствия его не оказались чудовищными. Уильям замер чуть дальше и обернулся на него, а Джон оглядел тёмные здания Бостона, побарабанил по своей деревяшке, затем поспешил вперёд так, что теперь товарищу пришлось его догонять. Несмотря на сложившиеся доверительные отношения между ними, Калико затараторил, как всегда бывало у него при неуверенности и заведомом стыде за собственные мысли:       — Рабство. Я много читал и думал. Вилли прав — Империя живёт благодаря иерархии, только в рабстве не индейцы и н… темнокожие, африканцы. Мы также в рабстве. Чем отличается собственничество плантатора над рабом и собственничество дворянина над нами, сельскими? — Пускай и Джон сделал паузу, он не дал ответить Уильяму, вопрос был риторическим:       — Крепостное отменили, да, но мы обнищали, нас лишили земли, мы вынуждены были и дальше работать, и жить за землю, а дворянство поднимать платежи, часто они же и решают, что и как в семье, можем ли оставлять наследство, кому, на ком жениться и куда переселяться?       Джон перевёл дыхание, провёл языком по зубам и, ощутив себя более уверенным, кивнул.       — А отличается это собственничество только мифическим статусом гражданина Империи, ну правами немного, и то не везде, и тем, что дворянам это собственничество приходится за красивыми словами прятать. Плантатор не скрывается — прямо продаёт собственность, а дворянину приходится ставить крестьянина в условия, чтобы выглядело всё для суда, как договор, на деле это не равный договор, скорее прикрытое то же собственничество. Как и крестьянину тешить себя статусом подданного Империи. Мгм. Но равны ли мы?       Снова риторическое.       — Нет. И здесь также. В Америке. Как сказал Вилли. Хотя, наверное, не так это пустило корни, в Англии же места меньше, свободы меньше, людей всех классов больше, здесь в Америке люди всё же создали колонии, и иерархия здесь есть. Просто не такая ещё. Ещё, — Джон вздохнул, прислушался — Уильям всё также шёл за ним. — Вот к чему я пришёл, — закончил он всё также неуверенно — приобретённая храбрость быстро растерялась.       Шаги позади прекратились. Остановился и Калико, обернулся на друга. Тессон выглядел серьёзным, однако не так, как товарищи из таверны — здесь скорее уместно было назвать внимательным. Да к тому же открытой насмешки Джон не заметил, только приподнял в немом вопросе брови.       — И что ты планируешь делать? — спросил Уильям.       — Я? — Калико удивился.       — Ты, — Уильям этим «ты» ни капли не помог. — Есть проблема, значит есть и решение?       Джон призадумался, покопался устало в сонном сознании и выдохнул с коротким:       — Не знаю. — Он пожал плечами. — Первое видать понять, что все мы равны. Только избавившись от статусов, понимаешь, что делать. А второе… — Джон скривил губы, — власти у меня нет, я такой же подневольный… рядовой. Пока. Да и мало кто признаёт эту равность всецело, только на красивых словах разве что.       — Пока? — вот теперь Тессон улыбнулся.       — Ну, — Джон покраснел и поскрёб от неуверенности щёку, — чтобы что-то сделать, надо власти больше, пойти выше по иерархии, поставить эту иерархию себе на службу, а там посмотрим.       — Власть и развратить может. — Уильям подошёл и, закинув руку на плечо друга, ею же потормошил по волосам. — Бестолочь ты, амбициозная.       — Может. — Джон толкнул того в бок. Оба продолжили идти, поравнявшись. — И почему же сразу бестолочь? Мы же просто рассуждаем. И тебе я доверяю. Я просто делюсь мыслями, Уильям.       Уильям вздохнул и начал серьёзно:       — Опасные это мысли, Джон. — Калико это возмутило, но он задавил в себе вспышку, решил прислушаться.       — Не говори об этом с теми, в ком не уверен, хорошо? — Уильям полез снова за сигаретой, достал и товарищу, следом поглядел на Джона, тот кивнул и достал огниво для товарища. — Особенно средь аристократов.       — Почему? — пискнул Калико и принял из рук Тессона протянутую сигарету.       Тессон для начала закурил, после протянул огниво. Зажимая локтем деревяшку, Калико кое-как поджёг следующую «палку». Вторая пошла легче первой. Тессон спрятал на этот раз огниво, и только когда товарищи вновь потопали, он заговорил:       — Потому что нет человека злее и озлобленнее того, чью устоявшуюся картину мира, согласно которой жил он, его отец, прадеды, и правила ты открыто ставишь под сомнение, особенно его истину и куда особенно то, что принесло ему власть. Человек всегда хочет быть правым, особенным и избранным, а не равным с другими. — Джон хотел возразить, Уильям заметил и оборвал:       — Не спорь. Просто к нашим присмотрись.       Джон промолчал.       — Большинство хочет быть убеждённым в своём призвании, а не создавать его своими силами, потому, — Тессон выдохнул дым после затяжки, — твои мысли может и верные, имеют многое от пуритан, хотя те же пуритане подчиняются иерархии. Но мысли эти угрожают обществу, потому говорить их надо пока осторожно. Накликаешь беду.       — Что теперь? — не сдержался Джон. — Совсем молчать?       — Нет, — парировал Уильям. — Просто говорить среди тех, кто с тобой единого мнения или тех, кто услышит и сможет понять. А там если вас станет больше, изменится и это общество.       Джон вторил улыбке друга, последнее его приободрило:       — Это вселяет надежду. Я подумаю. — Он снова сделал затяжку. — Странное, — заговорил Джон уже о сигарете. — Выглядит удобнее трубок. И не надо чистить, и ничего не остаётся.       — А не хотел! — напомнил Уильям все другие предложения сигареты. — Русские научили.       — Русские? — удивился Калико.       — Русские, — подтвердил Тессон. — Те от индейцев. Заобщались как-то на нейтральной территории в период войны. Они про войну меня, я про Аляску, да потом под элем всё пошло и поехало до таких вот, — он кивнул на сигарету, с которой стряхнул пепел, — шту-чек. Ещё и узлы научили плести так, что хер развяжешь. Как их корабельные.       — Неплохо, — покивал Джон.       — Ага, тебя тоже крутить научу…       — О нет-нет, — поспешил Калико, вспомнив, что весь положенный по уставу табак он и впрямь отдавал товарищу. — А то совсем в привычку войдёт, — и сделал затяжку.       Тессон на это рассмеялся, затем стал серьёзным и проговорил:       — Только в лесах не кури и в засаде, и рядом с порохом…       — Уильям, я не дурак, — прогундосил угрюмо Джон, и тут же уточнил:       — В лесах почему?       — Потому что огонёк сигареты далеко видно…       — А-а-а! Как с костром, понял.       — И некурящие по запаху легко находят.       Джон вообще скис, покривил губы — вроде бы и любопытная «штучка», да нюансов столько, что лучше и вовсе не курить. Поделился, впрочем, он мыслями другими:       — Думаешь, война будет? — и поглядел на Уильяма.       Товарищ вновь серьёзным стал — как когда о боевом пути вспоминал. Он оглядел окрестности, выдохнул со свистом и сообщил то, о чём Калико уже догадался по реакции:       — Будет. — Джон отвёл взгляд, ощущая дрожь по телу. — Колонии что одной, что другой Империи слишком расширились, Короны пока торги ведут, потом — не договорятся, воевать будем. Что одни других ненавидят, что мы этих одних ненавидим, индейцам только и остаётся знатно в шоке пребывать от одних и других. Потому и пытаюсь тебя всему научить. Но… эй, чего носа повесил? — Тессон толкнул его в плечо своим. — Прорвёмся.       — Знаю, Уильям, знаю. — Улыбнулся уголками губ Калико. — Спасибо тебе.       — Та. Нашёл за что благодарить. Поспешим, а? А то собственных ног уже не чувствую. И носа, — он чесанул по своему, — за компанию.       Оба рассмеялись и впрямь поторопились обратно в форт. Правда возвращались они в форт другими, словно сбросив оковы. Спал в ту ночь Джон спокойнее и крепко, правда не долго — на утро Уильям отличился тем, что просто скинул его с кровати, так как не мог пробудить. А служба меж тем не ждала…       «…Многое изменилось. Главное, конечно — Господи, я наконец пишу дневник! А второе — многое изменилось. По порядку, да? После разговора в таверне, где мы обмывали избрание Вилли на должность младшего капрала, я ждала многого, ибо высказала и вправду опасные мысли, в частности сомнение насчёт верности и справедливости существования рабства. Это стало почти первым случаем, когда я заявила о своём мнении, и естественно я боялась, однако алкоголь придал храбрости, и мы разговорились. Поспорили, ибо остальные придерживались иного взгляда. Поспорила сама, ибо Уильям отошёл. Да и думаю меня спровоцировал Майкл, после все трое — Майкл, Эллиос и Вилли — всячески пытались убедить, что использование людей в рабстве абсолютно нормально, ведь Империя наша живёт благодаря иерархии. И что рабство над другими, избавляет белых от рабства.       Я думаю, что не избавляет. И изначально следует исходить, что большинство обычных и без того в рабстве, просто кто-то скрывает собственничество, а кто-то в открытую торгует, кто-то длинными путями придумывает способы удержать и заставить работать за гроши семью, а кто-то обходится короткими и явными путями. Отличает нас только статус. Убери статус подданного Империи, и явным становится рабство, в той или иной форме. Просто этим статусом приятно видимо тешиться.       И я пишу о крестьянах, не о дворянстве, хотя могут ли дворяне также быть рабами?.. Подумаю потом.       Мы также обсуждали квакеров — тех пацифистов из Пенсильвании, которые не снаряжают не то что армию, собственную милицию для защиты гражданских. Говорили о разобщённости армий. Странно так: вроде единая Империя — Британская, а колонии будто каждая своё государство и не приходит на помощь другому, считает правильным отсиживаться в стороне, даже если стратегическая помощь соседу обезопасит собственную колонию. Если падёт Пенсильвания, под ударом окажутся колонии Нью-Джерси, Нью-Йорка и далее у французов с индейцами широкий раздор или на север в колонии Новой Англии или на юг… А главное пострадают гражданские, как страдают сейчас.       Мыслей о взаимопомощи нет, всё разбивается о «это не наша колония, нечего и носа совать». Как же тогда провинциальные войска в войнах участвовали в Северной Америке, коль они настолько разобщены? Особенно их рядовые и офицеры. Уильям обмолвился, что никак. И даже коронное руководство от регулярной не могло их сплотить, где здесь о единстве?       Тот же Тессон говорил мне, что необходимо учиться и общаться с боевыми товарищами, чтобы в случаях приходить друг к другу на помощь. Я вот пошла и общалась, почему то же в военной помощи не могут сделать колонии? Ведь мы единое государство, а не каждый государство в своём… Это так странно. И так отличает провинциальные от регулярной вероятно.       В любом случае после таверны я ждала от Майкла, Эллиоса, Джеймса и Вилли злобных ехидных замечаний, я ждала, что этот разговор нас не сблизил, наоборот — отдалил и сделал врагами. Однако пускай мне не удалось избежать ехидных комментариев и того, что за мной прицепилось почти что прозвище «квакера» или «пацифиста», мы не разошлись по разным сторонам баррикад, наоборот стали будто бы ближе.       Почему так в военной не могут сделать колонии?.. Ведь ничего не будет значить каждая из колоний, если каждую присоединит, подчинит себе Франция. Наоборот это будет означать следующих на подчинение и ужесточение конфликта.       Снова мыслей много. И снова много думаю и читаю, специально теперь ищу книги о военной стратегии.       Хотя, порой думаю, может, и не стоит? Ведь Тессон прав, говоря о моих опасных мыслях — коль много я могу рассуждать о несправедливости рабства и что все мы подневольны перед кем-то, многие не готовы пока принять эту истину, да и у меня нет сил и власти это поменять, а может моя истина неверна? И мне нужно изучить больше.       Мы порой спорим с Тессоном, мне нравится, как и нравится теперь ловить Тессона на том, что он чего-то не знает, или специально заводить его в философскую ловушку. Немного вот зазнайства.       Что до Уильяма. Уильям водил в окрестности, на небольшой холм, где мы катались со склона на деревяшках. Какая-то забава зимняя его, редрутских. Он сам-то дворянином оказался, а я и не догадалась. Да не таким дворянином. С Тессоном, вот иное вышло. Но я думаю, тут дело в статусах. Мы разные с ним по происхождению: он дворянин, я крестьянка. Но мы спокойно общаемся, как-то сблизились. Важно то, что если рассуждать о равности и иерархии, если б мы с ним оглядывались на наши статусы, то вероятно мы бы не смогли сдружиться. В армии это другой разговор. Сейчас я имею в виду личное.       С Тессоном теперь мы много говорим о войне. Он сказал, что она будет. Слишком сильна ненависть, и слишком две Империи считают индейские территории своими. Думаю, война уже висит над нами, осталось только кому-то спустить курок.       Там, на холме, мы много говорили с Уильямом. И я выяснила, что он ветеран войны Короля Георга, как и многие из наших. Я подошла к ещё одной загадке, которая, однако, так и не распуталась. Помню писала о различиях, которые я начала замечать ещё на корабле, теперь же всё стало путаней. Все вокруг меня с боевым опытом или офицеры народного ополчения, призванные англичане из метрополии точно с боевым опытом, но я-то не с боевым. И отец мой не служил — а может служил? И я чего-то не знаю?       Я знала, что у Уильяма есть ответ, и именно поэтому он меня обучает. Без него я бы не продержалась. Но Тессон не говорит, почему, не отвечает, приходится думать самой. Брат мой погиб, хотя в последнее время я его не видела — что если он был пехотинцем? Эта мысль меня озарила, но я её затёрла. Если бы брат служил в королевской армии или во флоте, то военные структуры при наборе знали бы о его смерти, и тогда бы вербовщик не пришёл.       Тогда почему? Почему на нашу семью это выпало? И если произошло такое, я не знаю, что думать — с одной стороны, очевидна нестыковка, с другой, ничего б из такого, чему я обучаюсь здесь, я бы в жизни никогда не обучилась дома. Мне бы не позволили. Меня бы выдали замуж по согласию с дворянином, я бы служила у того, и речи бы не шло о книгах, о богатой еде, о других учениях, не говоря уж о открытии нового материка!       Я жила в коробке, где всё было расписано, теперь я живу под другим именем и выбравшись из коробки. Дилемма. Вот и себя загнала в ловушку. Я думаю над этим.       Как и о том, что делать дальше.       Не о войне, не во время войны, а потом после неё или если она не прогремит.       Уильям сказал — мои мысли опасные, но выводы просто разговоры, если не обращать их в действие.       И вот снова о коробке. Я никогда не думала, что будет потом. Всю жизнь притворятся мужчиной? Использовать положенные им права? Продвинуться по службе, чтобы заиметь эту власть и попытаться что-то изменить? Но всю жизнь притворятся мужчиной… Жить под именем мёртвого…       Определённо, это грех.       Но мужчиной я смогу сделать то, что не позволяется женщинам. Обрести тот статус, который поможет мне помочь другим. И здесь я всегда думаю: а выбравшись из коробки, не загнала ли я себя в другую, которая просто стала шире и о стенах которой я пока не подразумеваю?       Это тревожит меня. Очередная ловушка, где пока я не имею чёткого мнения и решения.       Пока я решила жить дальше, писать дневники и нести службу. Думать о войне, ведь я могу и не продвинуться никуда. Уильям прав: меня могут убить, загрызть, я могу помереть от болезней, и что толку тогда от меня и от этих тревог?       …       В казармы мы вернулись тогда ближе к утру. Вся наша одежда была в снегу. Мы устали, но ужасно довольные. Я ворчу, и много ворчу. В последнее время сделалась раздражительной, потому что мучали кошмары и не спалось. Но Уильяму я благодарна — не только за наставления и разговоры, но и за эту вылазку ночную. Уильям, сам не догадываясь, вернул меня будто в те дни счастья из детства, которых было очень-очень мало. Порой мне и вовсе казалось, будто они — моя выдумка. Такое утешенье, которое сама придумала. Брат занимался со мной, когда возвращался в поселение, отцу было некогда, мать, когда было время. Потому каждый редкий момент вместе я запомнила, но никогда не задумывалась, насколько их было мало. А смотря на Уильяма, я начинала ему завидовать.       Да, завидовала. Потому что у него были эти зимние забавы, хотя бы. И выглядел счастливым. А у меня, когда на меня было время. Вот такое у каждого разное детство. Благодаря Уильяму я почувствовала себя ребёнком. Снова. Хотя не такая я уж и взрослая детина, осенью только пятнадцать стукнуло. По всем меркам совершеннолетняя, но думается такой ещё ребёнок.       Уильям научил меня крутить сигареты: берёшь просто бумагу и заворачиваешь в неё табак. Его же этому научили русские, а тех — индейцы. Так гораздо удобнее, нежели чем трубки, которые требовали определённого содержания. К слову, Русскую Империю на картах я тоже отыскала — у них были колонии на Аляске.       Из неприятного следующее.       Я подслушала разговор капрала с северного блокпоста на выезде и торговца. Мне казалось поначалу, что я брежу: ну а как иначе? Эти месяцы и до этого годы я воспитывалась с пониманием и должной честью, особенно к всему, что представляет "лицо" Британской Империи. Да, наши моряки их поколачивали, было за что, но чтобы подумать о том, что кто-то в здравом уме и при трезвой памяти вздумает воровать! А разговор точно шёл к этому. И тем более покрывать всё это дело?       Сейчас пишу и не верю — будто это уставшее сознание скорее придумало, а я, дурачьё, и поверила. Рассказала обо всём Уильяму после смены вахты, когда мы сидели в столовой. Намеренно ещё выбрала место в отдалении, чтобы уже нас не подслушали. Рассказала обо всём, думала-то, что Уильям точно сейчас вселит уверенность в том, что глупости какие! А Тессон задумался, стал мрачным, затем приказал никому не рассказывать, пообещал, что мы потом это обсудим, и я невольно только вздохнула — раз уж Уильям со своей умной головой принял то, что сиё возможно, то значит не ошиблась.       Но мы пока не говорили.       Прошёл Сочельник, наступил новый год, 1754 год. О празднике могу … Да ничего не могу написать. Дома у себя мы праздновали, ходили в церковь, не работали, устраивали гуляния с пенсями и маскарадами в селении, ходили в Труро или до Редрута! Здесь же! Такой же рабочий день, церковь закрыта и на все дни у нас вахта и служба, да волки, вывшие в лесах. Пуритане против масштабных гуляний, считают Рождество языческим праздником! Совсем чокнутые!       Но и сказать, что мы совсем не отпраздновали нельзя. В тихую посидели у костра, после в форте. Джеймс и Уильям достали выпивки, на этот раз рома. Думала, что Маркус и Вилли не присоединятся, они же бостонские, думала как раз пуритане, и сдадут нас. Но нет. Вилли все наши посиделки покрыл, а Маркус притащил из дома выпечки. Съестным с нами и другие гражданские в форте поделились.       Тайком.       Ещё один в нашей из вахтенных — Томас — гитару принёс. Так под неё посидели уютно. В этот раз обошлись почти без провокаций и больше вспоминали семьи, делились. Травили байки да песни распевали.       Тайком.       Вот уж что никогда не думала, что праздновать буду тайком Рождество!       Так, подходил к концу месяц, за который должна была быть та поставка из разговора, а мы не говорили… Надо напомнить Уильяму, хотя… С другой стороны, может, стоит забыть? Ведь что делать с этим подслушанным? А разговаривать без действия — толку, как писала нет»       Калико уцепился пальцами за выступ, установил ногу повыше на другой и, оглядев стену, заприметил следующий выше. Джон выдохнул: с него в три ручья лился пот, а вот пальцы холоднючие! В перчатках было неудобно, пришлось снять, без них же — руки почти окоченели. Калико облизнул обветренные губы, глянул чуть выше и нахмурился — только стопы сапог Тессона и видать, и то как он ими мотылял в воздухе.       — Давай-давай, — подгонял его Уильям.       — Заткнись, а? — Джон выдохнул, оценил расстояние до выступа — далеко. Но всё же решил рискнуть. Как можно плотнее влипнув в стену, Калико постарался ухватиться за следующий, подтянуться и... Полетел вниз!       Пальцы сорвало. Благо Джон всего лишь рухнул в снег, да и... Калико выдохнул и посмотрел на стену: невысоко и падать пришлось. Дай Господь, чтобы поднялся на полметра, которых по осмотру сейчас и не было вовсе. Калико оглядел пальцы — они подрагивали, раскраснелись и потрескались к тому же. Всё тело скрутило от болей в мышцах.       — Ну, уже лучше, — раздалось сверху.       Джон угрюмо оглядел Тессона, сидевшего как и прежде на навесе. Под его взгляд Уильям шустро спустился, уверенно ступил на землю двумя и привычно подошёл, чтобы протянуть руку. Калико не принял её: стукнув по ней, Джон сел, выдохнул и сам встал с ворчливым:       — Зачем только всё?       — Пригодится думаю.       — Думаешь? — Джон зыркнул на друга исподлобья. — Или пригодится?       Тессон вскинул руки, как если бы защищался, и засмеялся, Калико на это забурчал ругательства на голову друга и полез во внутренний карман за перчатками.       — Мы ж солдаты, Джон, — без смеха начал Уильям. Джон прислушался. — Придётся ползать, лазать и порой разведывать там, где прикажут. А в случае леса — спасаться от животных или от врагов.       Калико скосил взгляд на Тессона вновь, похлопал ладонями (в перчатках) друг о друга.       — Ты прав. — Джон потёр друг о друга руки. Несмотря на надетые перчатки, легче стало едва, оттого Калико сунул лапы в подмышки и оглядел стену, лазание по которой ему так и не далось. — Щас бы горячего...       — Эля?       — Чая.       Друзья столкнулись взглядами, улыбнулись друг другу, и Тессон, шлёпнув по плечу Калико, притянул того к себе, да по волосам потрепал. На этот раз Джон оказался слишком уставшим, чтобы оттолкнуть. Усталость наливалась во всём теле, мороз же щипал щёки, кончики ушей, кончики пальцев на ногах, на руках — точно постепенно коченел и в правду.       — В кофейню или таверну? — предложил выбрать Уильям.       — В кофейню, — кивнул Джон. — Там тише и поговорить можно. Ты ведь помнишь? — уточнил Калико.       — Помню и мысли новые есть.       Джон улыбнулся и отошёл, чтобы забрать сумку с вещами. В неё перед увольнительным он скинул приписное, дневник, записи и пишущие принадлежности, также пару книг, которые в библиотеке колледжа ему решили взять под расписку. Перекинув лямку через плечо, он поспешил за Уильямом.       Оба вышли из проулка на куда более оживлённую улицу. Стоял выходной день. Народу прибавилось: где сновали жители, где ходили попрошайки, где торговцы перегружали товар. Чуть дальше улица вливалась в центральную, которая вела в порт, в доки, и на центральную площадь. Там располагались здание администрации, ратуша и ярмарка.       Бостон и впрямь с зимой стал более... ухоженным. Снег присыпал окраины, скрыл листья и грязь осени, также примял запахи из подворотен, тех самых зловонных ручейков из пансионатов, таверн, квартир — любых помещений, где жил человек. Лишь только навоз не убрать: навоз он и под снегом, и на снегу — всегда навоз.       — Кстати, ты знаешь, что в Бостоне действуют масоны?       Джон хлопнул глазами, глуповато осмотрел друга и как бы не хотелось показаться ему необразованным дурачком, всё же слово «масоны» ни о чём ему не говорили.       — Кто? — выдохнул Джон.       — Да ты что! — удивился Уильям, тут же затрещину от Джона в плечо получил. — Это типо закрытый клуб.       — Как английский что ли? — прозрел Джон. Английские он знал! Таковые открыли прибывшие из Англии аристократы. В Бостоне точно существовал один, однако Джону они категорически не нравились — пускай и солдаты (особенно с метрополии) были желанными гостями, члены этого клуба проявляли категорическую нетерпимость и всячески стремились показать собственную эрудированность и возвышенность. Прямо-таки смотреть было жалко.       — Около того, — потирая бок, заявил Уильям и сделал небольшой шаг в сторону. На всякий случай. — Только эти от каменщиков, город строили.       — Во оно как! — Может, масоны и отличались от членов английских клубов? Если первые каменщики, то были всяко пригодны в деле, нежели чем постоянно вздыхающая по былой жизни аристократия. Точно. — А к чему ты вообще о них заговорил?       — Так я тоннели нашёл под городом. — Джон во все глаза уставился на Уильяма. — Обследуем?       Калико на это уж только вздохнул, что было схоже согласию, осмотрелся и вскоре приметил вывеску уже знакомой кофейни «Зелёный Дракон»: деревяшка в виде дракона, требующего восстановительных работ, слегка покачивало на ветру.