Девять песен

Ахтунг! Данная альтернативная концовка содержит ангст, смерть персонажей, самоубийство и вообще сочится тленом! Если вы хотите верить, что у ребят всё закончилось хорошо, и считаете это логичным развитием событий, вам не нужна эта версия, серьёзно, это больно. Любителей же милости просим!

– Нет-нет, он явится, он не может не явиться, я же его насквозь вижу, он одумается. – Лопотала Наташа, беспорядочно маша на дверь. Клинт взял её за руку.       – Не придёт.       – Давайте готовить инструменты, мы идём следующими. – Небывало тихо и скромно произнёс Локи.       Гитаристы стали расчехлять гитары и настраивать их. Барабаны уже выкатили на сцену. Наташа стояла в стороне и ломала руки. Она не могла поверить, что всё сказанное этим утром ею и вчера вечером – Стивом никак не подействовало на Баки. Она попыталась представить себе, что почувствует Стив, когда к микрофону вместо Баки выйдет она. Стив делал вид, что уверен, что Баки не передумает, но Наташа наверняка знала, что про себя Стив надеется, что лучший друг образумится, одумается, вытащит голову из песка и повернётся лицом к свету. Не может же быть такого, чтобы она переживала за них больше, чем они сами. С такой историей, как у них, не может быть, чтобы они так легко отпустили друг друга. «Сейчас-сейчас, он придёт», – повторяла про себя Наташа, но вот объявили их выход, а Баки так и не появился, и она, дрожа, вышла вслед за Мстителями на сцену и заняла место у микрофона. Ей показалось, что в зале было очень тихо, как будто все разом удивились, что Баки нет. Наташа встретилась взглядами со Стивом, который сидел во втором ряду прямо за Фьюри, и не сдержалась. У неё затряслись плечи, она закрыла лицо руками и расплакалась.       – Простите. – Сказала она в микрофон и быстрым шагом сбежала за кулису. Клинт поднялся было из-за барабанов, чтобы последовать за ней, но передумал, поймав грозный взгляд Тора и заметив, что Стив встал и стал пробираться за сцену.       Тишина в зале стала роковой. Фьюри вопросительно поглядел на Коулсона, но тот только пожал плечами. Вдруг к микрофону подошёл Локи. Со странной гримасой постучал по нему, послав в зал гулкое эхо, и прокашлялся.       – Похоже, петь сегодня буду я. – Он попытался усмехнуться, но получилась какая-та болезненная ухмылка. – Простите за эту путаницу. У нас в группе, кхм, не лучшие времена. – Он посмотрел на замешкавшихся друзей и кивнул им. – Играем.       Выступление получилось вялым. Странно вообще, что никто не сфальшивил. За кулисой тем временем Наташа рыдала у Стива на плече и твердила, что это всё её вина.       После концерта состоялось награждение творческих коллективов и индивидуальных активистов. Когда Наташа с красными и опухшими от слёз глазами принимала у Коулсона грамоту от лица группы, всем, присутствовавшим в зале, было понятно, что это последняя награда Мстителей, их последний концерт. Отметили отдельно Стива, и он сухо кивнул, забирая яркую картонку с обезличенным словами похвалы, перед которыми наспех вписали шариковой ручкой его имя, чтобы хоть как-то отметить, кого именно чествуют за участие в культурной жизни колледжа и личные достижения. После награждения Мстители без разговоров разошлись. Всю экзаменационную неделю, если им доводилось пересекаться в коридорах, они молча кивали друг другу и шли дальше. Это было странно, но самый замкнутый и депрессивный из них человек, исчезнув, унёс с собой из коллектива всю радость, энергию и единство. Единственным, что ещё хоть как-то держало их вместе, был страх за Стива, который ходил похожий на приведение, смотрел куда-то сквозь людей и ничем не интересовался. Перед выходом на каникулы Коулсон разлетелся было к нему с предложением выгодной подработки, но издалека почувствовал исходившую от золотого мальчика мрачную энергию и поспешил обойти его за два этажа и половину корпуса. Наташа же осторожно подкралась, как будто выискивая брешь в броне из апатии, и подёргала Стива за рукав.       – Если хочешь, я могу его…       – Он не хочет, чтобы его находили. Я сказал ему, что у меня есть лимит терпения, и, видимо, он был нацелен на то, чтобы его исчерпать.       Имя «Баки» теперь не произносилось, едва ли не под страхом смерти от морального опустошения.       – Давай как-нибудь встретимся летом? Сходим вместе куда-нибудь? – предложила Наташа.       – Хорошо, я тебе позвоню.       Но Стив ни разу не позвонил, а Наташа опасливо решила не лезть на колючую проволоку депрессии, которой окружил себя Стив. В итоге всё лето он просидел взаперти, лишь изредка открывая окна, чтобы не задохнуться в квартире, пропахшей краской, химикатами и его собственным телом. Нет, Стив несмотря ни на что тщательно следил за гигиеной, но тончайшие флюиды всё-таки впитались в деревянные шкафы, шторы и бельё, даже в кирпичные стены. Большую часть времени он смотрел кино или мультики. Время от времени, повинуясь какому-то атавистическому импульсу, он вставал с дивана, доставал холст или планшет и начинал бездумно что-то малевать. На холсте быстро появлялись яркие, сухие, большими мазками писаные пейзажи. На белой бумаге штрих за штрихом вырисовывался серый портрет одного и того же человека. Портрет тут же разрывался, и обрывки летели в урну. Холсты лениво высыхали и отставлялись за шкаф. Потом Стив позвонил Коулсону, тот приехал, постарался сдержать болезненный стон, рванувший к гортани, когда он увидел состояние квартиры и самого Стива, забрал все пейзажи разом и почти тут же продал их в частную коллекцию. Стив даже не стал проверять, перевели ли ему на счёт деньги. В августе ему пришло письмо от Наташи, они с Клинтом приглашали его побыть свидетелем на их свадьбе, но Стив даже не ответил. Ему просто было лень лишний раз бриться: с последнего всего-то четыре дня прошло! А потом начался новый учебный год, Стив нехотя убрал жилище, перестирал всю одежду, побрился и постригся и на автомате пошёл на занятия. Мстители снова были вместе, но уже не группа – просто кучка друзей, которым почти не о чем поговорить, но есть, что молча вспомнить, и это оказалось лучше разговоров. Но Стив и от них отбился. Сначала ещё кое-как общался с Сэмом, но потом и его стал избегать. Наташа начала бояться, что неровен час, и пути Стива и Баки снова пересекутся, только уже на другой территории. Но до поры до времени жизнь текла размеренно и однообразно.       В начале октября кто-то на художественном отделении нарушил технику безопасности, в результате чего около двадцати человек, находившихся на момент инцидента в студии, потом с очумелыми лицами расторможенно шлялись по колледжу, создавали человеческие пробки, и некоторые, особо везучие, даже ловили таракашек и бегающие по стенам пятна. Насмотревшись спектаклем вдоволь, Фьюри приказал всех надышавшихся свести в актовый и оставить там приходить в себя, а остатки отделения собрал после занятий вечером и велел переписывать от руки правила техники безопасности при работе с веществами. Наблюдать за ними он сел сам, собрав у себя на столе все телефоны и развернув свежую газету. Где-то через полчаса один из мобильников подал признаки жизни, и Фьюри посмотрел на девайс так, будто он нанёс ему личное оскорбление.       – Чья погремушка? – спросил он, окидывая класс язвительным взглядом. Ко всеобщему удивлению откликнулся Стив Роджерс. Фьюри протянул ему телефон. – Поговорите?       – Нет, сэр, потом перезвоню.       – Очень хорошо. – Фьюри сбросил вызов, но через несколько минут телефон снова завибрировал. – Вас кто-то очень хочет, Роджерс, ответьте, что ли.       Стив послушно встал из-за парты и подошёл к столу Фьюри. Тот приглашающе кивнул, и Стив принял вызов.       – Стив Роджерс, слушаю.       Стив резко переменился в лице. А дальнейшее было похоже на сцену из какой-то другой жизни: Стив задрожал, свободной рукой прикрыл рот, зажмурился и отошёл к стене, привалившись к ней, будто его покинули силы.       – Перезвоните мне позже. – Пробормотал он в трубку сквозь слёзы и сбросил вызов. А потом сполз на пол. Студенты сидели онемевшие, и даже Фьюри не сразу сообразил, что делать.       – Роджерс, ну хватит. – Он подошёл и потрепал Стива за плечо, но рыдания не прекратились. – Стив, серьёзно, соберись! Чёрт побери, да что с тобой делать? Давай, вставай.       Немолодой ректор наклонился к студенту, обхватил его за плечи и помог встать. Студенты сидели не шелохнувшись, пока Фьюри уводил едва волочащего ноги Стива из аудитории к себе в кабинет. Там он усадил его в кресло, заставил выпить воды и вызвал Коулсона, чтобы тот разыскал Наташу. Та явилась, кажется, в мгновение ока, но Стив уже успел поуспокоиться и теперь заплаканными глазами смотрел куда-то в угол потолка. Наташа без стеснения кинулась его обнимать и бормотать утешения, а Стив в ответ молча и механически поглаживал её по плечу. Фьюри ненадолго отвлёк девушку и шепнул ей, чтобы она отвезла Стива домой и побыла с ним, пока тот не придёт в норму. Наташе очень хотелось ответить, что в норму он уже не придёт никогда, но удержалась. Сходила забрать сумку Стива, а потом за руку, как маленького ребёнка, вывела его на свежий воздух. Стив глубоко вздохнул, но по пути так ни слова и не сказал. Есть отказался и до темноты сидел на кровати в совершеннейшем оцепенении, и как бы Наташе ни хотелось остаться с ним на ночь, ей тоже надо было домой. К счастью, ей на смену смог прийти Брюс, которому удалось убедить Стива хотя бы попить чаю, раздеться и лечь спать.       Вопреки опасениям, на утро было получше. Стив самостоятельно умылся, оделся, приготовил завтрак. Собирался идти на занятия, но его хором удержали Тор и Тони, у которых в тот день был выходной. В итоге Стив продолжил сидеть на кровати, устремив взгляд в пустоту, а режиссёры расстелили на полу плед и играли в карты, обсуждая какие-то свои дела. Вечером их снова сменила Наташа: принесла продукты, приготовила что-то вкусное, но Стив лёг спать, едва по квартире распространился аромат еды. На следующее утро дежурить приехал Клинт и поймал Стива уже в дверях, ответа на вопрос: "Куда намылился?" - не получил и силой водворил больного на прежнее место. Потом разогрел оставленный Наташей ужин и, видимо, силой мысли заставил Стива поесть. Вообще, Клинт обладал поистине мощной аурой, и поэтому, когда вечером Наташа снова вернулась на вахту, Стив встретил её уже даже вполне осознанным взглядом.       – Я должен съездить к нему. – Коротко сказал он. – Похороны завтра.       Наташа только понимающе кивнула.       Стив поехал один, машину вёл сам. Меньше всего на свете ему хотелось постороннего присутствия. Последнее обиталище Баки было не очень далеко от Нью-Йорка, и Стив добрался за один день. Переночевал в гостинице и утром наведался в больницу, где его беспрекословно проводили к Эрскину. До похорон, где были только они двое, они почти не разговаривали. Позже, когда в лечебнице был тихий чай, доктор пригласил Стива к себе в кабинет.       – Вы хотите знать, как он погиб?       Стив молча кивнул, стараясь сдержать слёзы.       – Утопился в ванне. Выпросил у дежурного, чтобы тот принёс ему книгу, а кого-то из пациентов подговорил, чтобы его задержали. Дежурного уволили.       К ним постучали, и один из сотрудников принёс небольшую картонную коробку. Эрскин с кивком принял её, и безымянный статист удалился. Эрскин же тут же протянул ящик Стиву.       – Это его личные вещи. Не уверен, законно ли это, но я думаю, он хотел бы, чтобы они были у вас.       Стив равнодушно принял это подаяние. Эрскин вздохнул, понимая, что поговорить не удастся, и жестом пригласил Стива на выход. Он проводил его до парковки и на прощание сказал:       – Только пожалуйста, мистер Роджерс, если почувствуете, что помощь нужна уже вам, не обманывайте себя. У вас есть мой телефон.       Доктор похлопал его по плечу, развернулся и пошёл прочь; белый халат развевался за ним, как чародейский плащ или подобие крыльев. Стив бережно положил коробку с вещами Баки на пассажирское сидение, сел в машину и поехал домой. В пути, проезжая пустой участок дороги, со скудным любопытством он откинул крышку и одной рукой стал перебирать предметы, бывшие внутри. Среди прочего нашлось несколько фотографий, браслет, сплетённый Стивом, несколько тетрадей, книг, и диск. Стив поднёс его к глазам. На нём рукой Баки было написано: «Загашник с…», – и год, в который начала собираться коллекция. Стив включил проигрыватель и запустил диск. Первая песня была «Living next door to Alice». Именно с неё Стив узнал, что Баки умеет петь.       Следующую неделю он провёл, слушая диск и читая рукописи Баки, коими оказались многочисленные тетради. Часть из них осталась ещё со времён первой больницы, другая – была его произведениями, написанными за год в колледже, всего одна была о новой клинике, и там была всего одна запись, зато занимала половину страниц. «Находясь в Редингской Тюрьме Оскар Уайльд написал пространное письмо-исповедь на волю, к Альфреду Дугласу, по вине которого оказался за решёткой, на которого был зол, но которого не мог перестать любить. Я, конечно, не Оскар Уайльд, и сижу здесь практически по доброй воле, но не могу перестать думать о человеке, которого ужасно обидел, который наверняка ужасно зол на меня, и которого, я надеюсь, не успею перестать любить, но который, я надеюсь, очень скоро разлюбит меня, потому что я это заслужил. Хотя, человек – дурак, три года таскал в себе эту обречённую любовь, как перезревший плод, разрешился им и всё равно продолжает его на себе таскать, хотя тот уже на половину мёртвый, как и я». И несколько страниц посвящались Стиву, описывали его, раскрывали чувства Баки, похожие на лесной пожар, сметающий всё на своём пути, пышущий жаром и лижущий небо алыми языками, окрашивая всё в зловещий багрянец, а потом оставляющий после себя только холодное, серое, ядовитое пепелище. В эти и последующие страницы Стива засасывало, как в водоворот, крутило, кидало на подводные камни, но не отпускало, и он приходил в себя только к ночи, когда вдруг понимал, что в комнате слишком темно, чтобы разглядеть мелким почерком, тонким карандашом написанные строки, бегущие по линеечкам, как отряды муравьёв. Ни разу до сих пор Стив не видел работ Баки в таком объёме. Его то и дело начинало мутить от пресыщения этой идеальной структурой предложений, ритмом, отдающимся прямо с сердце, но в то же время, он не мог насытиться и продолжал жадно глотать страницу за страницей, пока они не закончились, оборвавшись в середине фразы, оставив за собой бесконечную белизну непрожитых дней и лет.       Иногда в его уединение вторгалась Наташа, но Стив едва ли замечал её присутствие. Она была для него чем-то вроде назойливой, оголтелой летней мухи, взбесившейся от жары и обжорства и безумно носящейся кругами по комнате, от безысходности стукаясь в стёкла. А когда Стив дочитал, он встал, оделся и пошёл на медкомиссию менять военный билет. Получив допуск к строевой подготовке, он тут же вступил в армию, и распределение не заставило себя долго ждать – его кинули в какую-то песочно-огненную страну, где вместо дождя шли пулевые ливни...       Вторая часть дневников Баки описывала его состояние. «Я мог бы процитировать своего товарища по несчастью, мастера из Булгаковского романа (Наташа должна быть счастлива, я всё-таки его прочёл, мне даже понравилось), но, воруя у других, сам мастером не станешь. Вокруг меня разгуливают тени, привидения, предзнаменования. Всё моё прошлое, кажется, ополчилось против меня, и мне странно и больно думать, что в нём было когда-то солнце, была когда-то радость, был когда-то Стив. Глядя на себя в зеркало, я вижу гуля, полуразложившегося, почём зря изрыгающего в воздух зловония, топчущего бренную землю склизкими ногами. Я сделал ли что-нибудь полезное в этой жизни? Принёс ли кому-нибудь счастье? Если когда-нибудь я прекращу винить себя за смерь отца, пускай меня повесят на позорном столбе на самом солнцепёке, отхлещут девятихвостой плёткой и посыплют на раны соль. Я это заслужил. Я смел говорить о боли и страданиях, когда где-то на этом же самом шаре люди готовы убить за глоток воды, съесть червяка, и не могут объяснить, что чувствуют, потому что едва ли умеют говорить. Где-то разрываются бомбы, бушуют ураганы, – по всему миру, среди семи миллиардов душ, каждую секунду тысячи сгорают на алтаре истории, испепеляются росчерком пера какого-нибудь политика по наискось прочитанному договору. Я больше не могу. Хорошее внутри меня кричит о милости и спасении, а плохое – зубоскалит, глумится и говорит, что и поделом мне. Врачи так стараются, но почему мне ничего не помогает? Может, я сам себе помочь не хочу? Глупый, эгоистичный мальчишка!»       Стив бежал в бой впереди всего отряда. Расчищал путь, закрывал собой товарищей, на него материлось всё командование, но его было не удержать, и даже наказания не помогали. В конце концов на него махнули рукой. Свистели пули, дым и песчаная пыль стояли столбом, тут и там рвались гранаты, земля напиталась кровью и давилась ей, кашляла и стонала, но её продолжали топтать армейские сапоги, её продолжали обжигать гильзы и вспахивать осколки снарядов, на неё продолжали валиться трупы. Рота Стива взяла город. «Ура!» – размахивая флагами, солдаты бежали по улицам. Кое-где ещё продолжались выстрелы. Командир на ходу клялся представить Стива к награде. Где-то, кажется, очень далеко, крякнула винтовка, и просвистела пуля. Стив замер, у него подогнулись колени, и он упал на песок, с замершим на лице удивлением. Мимо него бежали сонмы ног – в пылу победы никто не заметил потери ещё одного бойца, а против потока, сквозь жёлтое марево, продиралась пристально вглядывающаяся в лица фигура в белом. «Стив! Стив! – звал его знакомый мальчишеский голос, а потом раздался смех. – Нашёл! Вылезай оттуда!» Баки откинул занавеску и вытащил Стива из укрытия. Фигура в белом наклонилась, и уже другой Баки встревоженно посмотрел другому Стиву в глаза. «Ты с ума сошёл? Тебя затопчут! Вставай, нам пора». Стив неуверенно взял его за руку, поднялся и доверчиво пошёл следом, сквозь всё ещё селем текущую толпу. «Ты дождался меня. – Пробормотал Стив. – Как ты меня нашёл?» «Я просто всегда был рядом», – ответил Баки и улыбнулся. Стив бросил прощальный взгляд в реальность. На земле лежало его тело, под которым густо обагрился песок. Стив грустно улыбнулся и покрепче сжал руку Баки. «Да, нам пора».       «Я чувствую, как меня отпускают на волю. – Нет, это уже было. Я чувствую, как до сих пор сковывавшая меня цепь ржавеет, трескается и вот-вот рассыплется в труху. И тогда я сниму с себя старую кожу, брошу её к ногам моих мучителей и свободный уйду в другой мир, скроенный точно по мне, где не будет ничего, кроме свободы и покоя. И света. Господи, как же я соскучился по свету! Прометей выкрал божественный огонь для людей, но до нас он дошёл лишь жалкой репликой. В моём мире будет полыхать оригинал. В моём мире огнём будет Стив. Я не скрою, что иногда подозреваю, что всё могло быть ина…».       На похороны приехали все уже давно не-Мстители. Когда первые потрясение и горе притупились, Наташа поставила на уши все возможные инстанции, но добилась перезахоронения двух совершенно разных, но самых нужных друг другу людей. Шизофреник-самоубийца Джеймс Барнс и герой очередной бессмысленной и безымянной войны Стивен Роджерс теперь покоятся вместе. На могильной плите эпитафия: «Мы споём за вас вашу последнюю песню».