Что, черт возьми, было ночью? (What The Fuck Happened Last Night?)

В свое время Джону довелось поучаствовать в нескольких по-настоящему неловких и неудобных "похмельных" разговорах — бормотать извинения, неискренние обещания продолжить отношения, смущенно возвращаться домой в той же одежде, что и прошлой ночью, с исходившим теперь от нее характерным запахом, какой только и может появиться после случайной, на одну ночь, связи. В конце концов, прозвище "Трехконтинентальный Ватсон"* возникло не на пустом месте. Правда, армейские приятели слегка переоценивали число одержанных Джоном за его жизнь побед (заблуждение, которое он не спешил развеять), но, честно говоря, особого преувеличения здесь не было. Джон Ватсон был мужчиной, которому нравился секс, он был очень хорош в этом деле. Джон считал, что навидался всякого, считал, что смутить его сексом совершенно невозможно, что он в силах принять что угодно. Он имел в виду что угодно в широком смысле слова. Так, конечно же, и было, пока он не проснулся голым, с похмельем, прикованным к кровати некоего Шерлока Холмса без какого бы то ни было представления о том, как в ней оказался. Угроза неожиданного и неприятного знакомства с содержимым желудка стала совсем реальной, когда Джон в ужасе уставился на украшавший его запястье браслет, все еще не до конца веря в то, что он видит. Как такое только возможно? Как вообще он мог оказаться до такой степени глуп и так напиться, что не просто занимался сексом с Шерлоком (Шерлоком), но устроил это, будучи настолько прочно прикован наручниками, что содрал кожу с запястья? Это не укладывалось в голове. И то, что в памяти всплывали только крайне соблазнительные обрывки чего-то, представлявшегося как самый замечательный секс, какой у него когда-либо был, лишь способствовало превращению этого утра в худшее из всех, что он в принципе мог припомнить. Внезапно до Джона дошло, что Шерлок говорит. Быстро расхаживая взад-вперед рядом с кроватью, он торопливо, без пауз что-то бубнил себе под нос. Шерлок тоже был все еще полностью обнажен, но нагота, казалось, ни капли его не беспокоила, зато весьма смущала Джона. То положение, в каком находилась его рука, не давало Джону ни малейшего шанса одеться или хоть отчасти восстановить приличия, разве что торопливо натянуть до пояса простыню. Правда, подумав, он решил, что все тайное уже благополучно стало явным. Но все же лучше поздно, чем никогда. Шерлока же, казалось, совершенно не заботили такие банальности как приличия, стыдливость или то, что Джон все еще прикован наручниками в очень неудобной позе. Все его внимание уходило на то, чтобы расхаживать и тихо бормотать. — Шерлок, не мог бы ты меня освободить, пожалуйста? — поинтересовался Джон тоном, который, учитывая обстоятельства, он считал настоящим образцом сдержанности и спокойствия. Конечно же, его полностью проигнорировали. — Шерлок, я серьезно. Нужно, чтобы ты освободил меня сейчас же, — повторил Джон с возрастающим отчаянием, поскольку его плечо начало выказывать недовольство сложившейся ситуацией самым неприятным образом. Шерлок продолжил расхаживать, по-прежнему ничего не замечая. — Шерлок Холмс, если ты не освободишь меня прямо сейчас, то, клянусь всем святым, твой труп никогда не будет найден. Хриплый выкрик Джона прокатился по спальне, наконец-то выведя Шерлока из состояния фуги**. Шерлок повернул голову и удивленно взглянул на кровать, словно только что припомнил, что Джон все еще здесь и да, все еще прикован к ней. Слегка нахмурившись, Шерлок склонил голову набок, отчего стал похож на любопытного пса, и, к немалому злорадству Джона, немедленно болезненно поморщился. В конце концов, ублюдок тоже все еще страдал похмельем. Если уж Джону приходилось мучиться, Шерлоку, безусловно, было ничуть не лучше него. Но, хоть Джону и удалось привлечь внимание Шерлока, добиться своего и в ближайшее время вернуть себе правую руку ему, похоже, не светило. Полностью утратив дар речи, Шерлок растерянно уставился на Джона. При любых других обстоятельствах Джон получил бы немалое удовольствие от вида проглотившего язык Шерлока. Очень может быть, что он даже попытался бы сделать видео, чтобы использовать его в будущем, когда Шерлок примется изображать из себя еще сильнее бесящего мерзавца, чем обычно. Но при теперешнем положении дел Джону хотелось только, чтобы Шерлок, черт его возьми, уже освободил его и спустился вниз по срочным делам. Тогда, вырвавшись из заключения, Джон убежал бы за тридевять земель, чтобы никогда не оказываться в этой комнате снова. Или, может быть, просто выблевал бы в своей ванной. Смотря, что проще, если честно. — Шерлок, ты когда-нибудь услышишь меня? Все так же никакого ответа. Глаза Шерлока слегка остекленели, мозг, с почти различимым жужжанием, на молниеносной скорости прокручивался на месте, не в силах сдвинуться вперед. Решив, что, возможно, все дело в громкости, Джон прибавил звука и повторил еще раз: — Пожалуйста, я абсолютно серьезно. Пожалуйста, освободи меня. Кажется, вывести Шерлока из оцепенения удалось, но, вместо того чтобы исполнить просьбу, он покачал головой. — Нет, я не могу отпустить тебя. Пока не могу. Разве ты не слушал, когда я сказал, что нам нужно поговорить? Шерлок взглянул на Джона с точно таким же выражением неверия на лице, какое у него всегда появлялось, когда Джон, по его мнению, произносил редкостную глупость. Но теперь все изменилось. Теперь Шерлок держал Джона прикованным к кровати, так что они могли "поговорить", что бы это ни значило. Теперь Джон был так смущен, что ему хотелось сжаться в комок и где-нибудь умереть — где угодно, лишь бы не здесь. Теперь отвращение грозило полностью поглотить Джона, стоило ему осознать, к чему привели его поступки, и понять, что они значат для его друга. Боже, что же я натворил? Шерлока не интересуют такие вещи, никогда не интересовали, о Боже, что же было? Из-за начавшей овладевать Джоном паники мысли стали путаться, в то время как он изо всех сил старался не натягивать все еще удерживавшие его на месте наручники. Шерлок, казалось, по-прежнему не замечал, в каком тяжелом положении находится Джон. Он расхаживал взад-вперед, его движения делались все более и более порывистыми, отчего Джон чувствовал себя еще больше взволнованным и расстроенным. С трудом сохраняя голос спокойным, Джон спросил: — А мы не можем поговорить так, чтобы на мне не было наручников? Мне совершенно не доставляет удовольствия эта "привязавшаяся" штуковина. Шерлок просто пренебрежительно отмахнулся от него и ответил: — Конечно, нет, ты же тогда уйдешь. А нам нужно разобраться со всем произошедшим сейчас. Но, несмотря на настойчивое "разобраться", что бы Шерлок ни подразумевал под этим словом, он явно не горел желанием приступать к решению проблемы. Джон мог видеть, до какой степени смущен и встревожен его друг по тому, как напряглись его руки и ноги, а в глазах заметалось беспокойство. Все это лишь способствовало тому, что зародившееся глубоко внутри чувство вины и ненависти к самому себе окончательно вырвалось из-под контроля. Одна только мысль о том, что он, скорее всего, сотворил с Шерлоком прошлой ночью, заставляла Джона ощутить тошноту, заставляла его почувствовать себя так, что он немедленно пожелал забиться в нору и никогда больше не выходить оттуда. У Джона закружилась голова, когда вина, ненависть к себе и ужас, сминая все своим сокрушительным весом, каменной плитой навалились на него, лишая возможности дышать, думать или же сделать хоть что-нибудь и оставив одно только ощущение паники. — Пожалуйста, Шерлок, мне нужно встать. Мне нужно принять душ или что-то вроде того, пожалуйста. Голос Джона дрожал и срывался, но он ничего не мог с этим поделать. Он ничего не мог поделать с тем, что ощущалось сейчас как полномасштабный приступ страха, и с тем, что он ничего не хотел больше, чем оказаться у себя и дать уже эмоциям волю. Он не собирался целиком терять голову прямо сейчас — но если и существовало некое обстоятельство, способное оправдать такой срыв, то им являлось понимание того, что ты, вероятно, домогался друга, не желающего иметь ничего общего с сексом. Даже если бы Джон приложил все усилия, он, конечно же, не сумел бы скрыть от Шерлока свое состояние. Стоило Шерлоку почувствовать в голосе Джона откровенную панику, как он обернулся к нему, язвительно изогнув губы в презрительной усмешке, превратившей его лицо в безобразную маску. — О да, превосходно. Сексуальный кризис — как потрясающе оригинально и уместно в сложившейся ситуации. Голос Шерлока наполнился презрением, привычный глубокий баритон исказился от сарказма и безжалостной жестокости, обычно приберегавшихся для таких вещей как скука, глупые клиенты и Андерсон. Джон отпрянул, как от пощечины. Так вот что Шерлок думает о нем? Что он ударился в панику из-за какого-то кризиса самоопределения, или что виной всему половая принадлежность Шерлока? Что Джон в действительности до такой степени ограничен, что из-за нее он сомневается в себе? Гнев и отчаяние нахлынули на Джона и заставили выпалить, совершенно не заботясь о том, как звучат его слова: — Этот кризис вовсе не из-за моей половой жизни, ты, тупица, у меня кризис из-за того, что я сделал с тобой. На последнем слове голос Джона сорвался, волнение, злость и ненависть к себе заставили его почти задохнуться. Теперь была очередь Шерлока отшатнуться, на его лице застыли удивление и растерянность. Широко распахнув глаза и слегка приоткрыв рот, он уставился на Джона, пытаясь обработать его слова. — Со мной? Да что ты мог мне сделать, когда именно ты оказался прикован наручниками к кровати? Все страхи и волнения Джона разом вырвались наружу, и даже не задумавшись о том, что он говорит, он отчаянно выпалил: — Я... О Боже, брось, Шерлок. Во всем случившемся только моя вина, во всем. Именно я уговорил тебя выпить, хотя ты не хотел, именно я купил еще вина, когда нам следовало остановиться, именно я заставил тебя выпить еще! Это все я! Я знал, что ты не хочешь давать себе волю, что ты не занимаешься такими вещами. Тебя не интересует секс, у тебя никогда не было секса, а я спровоцировал тебя, хотя мне не следовало, только потому, что мне этого хотелось. Только потому, что я не смог себя контролировать, и вот теперь я совершил с тобой нечто ужасное, и ты возненавидишь меня за это. Я... Мне следовало остановиться, а теперь я все разрушил. Джон замолчал. Стыд и отвращение к своим поступкам переполняли его. Все теперь было уничтожено. Возможно, их дружбе настал конец, и Джону некого было винить в случившемся, кроме себя. Зачем Шерлоку хотеть оставаться его прежним другом после того, что Джон сделал с ним? Когда Шерлоку постоянно будет вспоминаться та ошибка, та слабость, тот отвратительный проступок, что он совершил благодаря Джону и его неотступным уговорам? Джон, казалось, все глубже тонул в ненависти к себе, когда Шерлок мягко произнес, прерывая течение его мыслей: — Идея выпить, возможно, и была твоей, но, если я все помню правильно, секс, вообще-то, предложил я. Как и наручники. — Что ты говоришь? — медленно спросил Джон, сомневаясь в том, что Шерлок пытается сказать ему. Он что... он же не может чувствовать себя в порядке после такого, да? Последовала короткая пауза. Шерлок вдохнул, словно собирался с силами, чтобы произнести то, что задумал. Когда он, наконец, заговорил, то очень старался смотреть куда угодно, только не на Джона, а его голос был едва различим в тишине комнаты. — Ты ничего не разрушал, Джон, в произошедшем нет твоей вины. Очевидно, мы оба в какой-то мере хотели этого, не только один ты. Тишина в комнате сейчас сделалась, пожалуй, еще более оглушительной. Казалось, сам воздух затаил дыхание в ожидании. — И ты не чувствуешь... отвращения? Ужаса? Злости? — с надеждой спросил Джон, едва осмеливаясь поверить в то, что слышит. Но Шерлок покачал головой в ответ на каждый вопрос, заставив Джона от облегчения почувствовать себя так, словно из него вынули все кости. — Но я думал — я думал, тебя не интересует это, — взмахом свободной руки Джон указал на себя, комнату и нелепую ситуацию, в которой они оказались. Во взгляде, брошенном Шерлоком в сторону Джона, тщательно вымеренном и обдуманном, проскользнул крошечный намек на улыбку, заставившую засверкать его глаза. — Если бы ты потрудился обратить внимание, Джон, ты бы меня расслышал, когда я сказал, что секс меня не пугает. То, что у меня не было секса в последнее время, еще не означает, что у меня его не было вообще, — Шерлок замолчал и пожал плечами. Видеть рационально необоснованный жест у человека, обычно настолько сдержанного и контролирующего каждое свое движение, было очень странно. Но если принять во внимание, что практически все этим утром с какой-то стороны было необычно, конкретно эта странность заботила Джона в самую последнюю очередь. — Просто никак не складывалась подходящая ситуация — да и, по правде говоря, подходящего человека не было. — Я... ох. Второй раз за утро Джон утратил дар речи. Ему никогда не приходило на ум, что у Шерлока был или что он когда-нибудь хоть отдаленно интересовался чем-то настолько беспорядочным и хаотичным, как секс. Но вот же он, говорит Джону, что секс его вовсе не ужасает. Ну а если легкий румянец, заливший лицо Шерлока, или то, как старательно он избегал смотреть в глаза Джону, было тем, чем следует руководствоваться, то тогда секс даже доставлял Шерлоку удовольствие. И, возможно, заинтересует снова. У Джона было такое чувство, словно весь мир за несколько секунд перевернулся с ног на голову, не оставив ему никакой опоры и ни малейшего представления, как теперь с этим быть. Поэтому как всякий истинный англичанин, столкнувшийся со сложноразрешимой проблемой, Джон прошел мимо, проигнорировав ее. — Да, что ж... хм... я рад, что мы с этим... хм... разобрались. Если честно, у меня такое чувство, что у меня рука сейчас отвалится, поэтому ты не мог бы найти ключ от этой штуковины и освободить меня? Шерлок беспомощно посмотрел на него, и сердце Джона камнем рухнуло вниз. — Ключ? — с потрясающим простодушием переспросил он. — Я украл эти наручники у Лестрейда, с какой стати у меня должен быть ключ от них? Мир побагровел. Джон был уверен, что, должно быть, сломал что-то, изо всех сил стараясь не взорваться внезапно нахлынувшим неконтролируемым бешенством. — У тебя... нет... ключа? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, медленно вдыхая и выдыхая через нос, чтобы сохранить хотя бы чуточку спокойствия. — Но тогда как, черт тебя подери, мне избавиться от этой хрени? Ответная ухмылка Шерлока, пожалуй, могла бы быть принята в суде как неопровержимое доказательство правомерности убийства, окажись Джон достаточно близко, чтобы дотянуться до него. К счастью для Шерлока, он все еще был гораздо дальше расстояния вытянутой руки. — Джон, пожалуйста. С чего ты решил, что мне нужен ключ? — самодовольно ответил он. Одним движением длинных невозможных ног, игнорируя протестующий хрип Джона, вызванный тем, что они оба все еще чересчур голые, Шерлок взгромоздился на кровать. Не проявляя абсолютно никакого уважения к тому, как неудобно Джон выгнулся, он, встав в постели на колени и сосредоточенно сощурив глаза, принялся ковыряться в замке извлеченной откуда-то шпилькой (Джон ни на секунду не пожелал знать, откуда она появилась). Джон почувствовал, как его лицо пылает все сильнее и сильнее. Он пытался сделать что-нибудь, но мог думать лишь о том, как близок к нему Шерлок, или о длинной бледной плоти рядом с его лицом, или о том факте, что обрывочные воспоминания о прошлой ночи выбрали для своего повторного возвращения самое неподходящее время из всего возможного. Конечно, Джон пытался справиться. Безуспешно. К тому времени, как замок со слабым щелк открылся, Джон почти забыл о своей бедной руке из-за прилившего к лицу неловкого жара и стабильно встающего и чрезвычайно отвлекающего члена, который он усердно пытался скрыть под натянутым на колени одеялом. Но он моментально позабыл об этом специфическом дискомфорте, стоило ноющей руке, наконец-то освобожденной от наручников и лишенной какой-либо поддержки, рухнуть ему на лицо. Джон с минуту пролежал так, с онемевшей рукой на лице. Он никак не мог собраться с силами, чтобы покончить с этой нелепой ситуацией. Потрясающе. Чертовски охрененно. Но пока Джон так лежал, проклиная алкоголь, плохие идеи и свою судьбу в целом, в пронзительные укусы впившихся в руку булавок и игл вмешалось такое нежное прикосновение пальцев, что он едва различил его среди боли. Распахнув глаза, он обнаружил, что Шерлок взял поврежденную руку в свою и принялся поглаживать по кругу онемевшую плоть, чтобы быстрее восстановить кровообращение и чувствительность. Вдох застрял в горле, когда Джон увидел, как нежно действует Шерлок и как мягко смотрят его глаза, когда он осматривает ободранную кожу и оставленные грубым металлом наручников синяки. Джон не осмеливался шевелиться, боясь разрушить мгновение и никогда больше не увидеть эту сторону Шерлока снова. Грациозные пальцы порхали по коже, возвращали руку к жизни, прогоняя боль и успокаивая пламя, свирепствовавшее в ней. Чувствительность возвращалась к протестующим мышцам и пылающим нервам. И тогда движением, от которого сердце Джона почти остановилось, Шерлок поднес искалеченную руку к губам и приник нежным поцелуем к окровавленной и истерзанной коже. Губы Шерлока почти невесомо, мягко и нежно, коснулись раны, тепло его дыхания, кожи и невероятной близости волнами затопило Джона. Извинение, благодарность, "пожалуйста, не сходи с ума" — все в одном простом поцелуе. Но важнее всего был содержащийся в нем вопрос. Способ без слов спросить о чем-то большем, чем-то новом, чем-то, чего они оба хотели, но слишком боялись сказать об этом вслух из опасения все разрушить. Джон чувствовал, что его сердце колотится так сильно, словно готово взорваться, словно готово развалиться на части прежде, чем ему хотя бы станет ясно, как далеко все это способно зайти. Но будь Джон проклят, если он позволит страху встать на пути к его желанию, только не сейчас. Джон никогда не был человеком, при первой же опасности бегущим, куда глаза глядят, даже когда эта опасность принимала облик его блестящего, прекрасного, абсолютно сумасшедшего соседа, который еще раз перевернул мир Джона вверх тормашками. И тогда, неосознанно откликаясь на движение, которое он не помнил, Джон Ватсон еще раз потянулся вперед, чтобы приникнуть к Шерлоку Холмсу в неловком, неуверенном, превосходном поцелуе. Этот поцелуй был куда более осторожен, чем первый, сузившийся до одного только туманного воспоминания. Мягкое прикосновение нерешительных губ с осторожной нежностью спрашивало: "Все в порядке?". Но все совершенно точно было в порядке, все было более чем в порядке, и второй поцелуй подтвердил это, развеивая всякие сомнения. Все беспокойство о желании или уверенности Шерлока мгновенно исчезло, когда Джон почувствовал, как язык Шерлока исследует его губы, а ладонь взяла его подбородок. Шерлок целовал с большей страстью, чем Джон вообще мог себе вообразить. Он целовал с полной самоотдачей, каждой унцией, каждой клеточкой своего потрясающего разума нацеленный на то, чтобы губами и языком свести Джона с ума. А Джон возвращал поцелуй так полно, как мог, пытаясь сказать Шерлоку все слова, какие скрывал в себе, и рассказать обо всем, что прятал так долго. Он знал, что им надо будет поговорить, действительно поговорить, рано или поздно. Что то, что они сейчас делают — просто отсрочка неизбежного разговора о значении случившегося для них и их отношений. Но сейчас Джон был рад не обращать внимания на необходимости, вместо этого утратив себя в танце губ Шерлока вокруг его губ и недоверчивом счастье, что грозило поглотить всего его целиком. Джон чувствовал себя так, словно он тонет в ощущениях, словно он погружается в мир, который состоит из одного только скольжения губ, переплетения языков и омывающего его горячего дыхания. Пальцы Шерлока очерчивали его подбородок, двигались неустанно, без пауз, чтобы с нежным благоговением покрыть, коснуться и занести в каталог каждый дюйм его кожи. С губ Джона сорвался стон, хриплый, жаждущий и не имеющий совершенно ничего общего с его обычным голосом, но его это не волновало. Почему он должен заботиться об этом, когда Шерлок заставляет его так себя чувствовать, когда его касаются эти превосходные губы, а эти изумительные руки оставляют огненные следы на коже? Не в силах остановить себя, Джон протянул руку, запустил пальцы в нелепые кудряшки Шерлока, крепко вцепился в них и стал тянуть за растрепанные волосы с каждым вздохом и пробегавшей по телу дрожью. Джон разваливался на части, рушился и вновь собирался воедино с каждым поцелуем и толчком этого дьявольского языка. Он все еще был без ума от поцелуев, когда Шерлок окончательно отстранился, переключив все внимание на шею Джона и покрывавшие ее бесчисленные укусы. Он осыпал шею и грудь Джона нежными поцелуями, едва касаясь каждого синяка и каждого укуса легким, как перышко, прикосновением губ, словно извиняясь за причинение таких болезненных ран. Конечно же, он не извинится на словах. Слова — это слишком сложно, слишком грубо, чтобы применять их к Джону, особенно сейчас, когда весь их мир перевернулся с ног на голову за один-единственный вечер. Для Шерлока поцелуи были гораздо более эффективным способом показать, как он сожалеет, что так сильно избил Джона, вызвал всю эту боль. С мягкой нежностью он целовал каждый синяк, вылизывал, с помощью поцелуев медленно прокладывал себе путь вниз по телу Джона, неосознанно повторяя те действия, что совершал только несколько часов назад. Джон нетерпеливо извивался под губами Шерлока. Он жаждал больше прикосновений, больше языка, больше чего-нибудь, но не желал утратить этот миг целиком и полностью принадлежащего ему внимания Шерлока. Впрочем, в конце концов, Джон не смог больше выносить эти губы. С неожиданным броском он столкнул с себя Шерлока и опрокинул его на кровать, одним стремительным движением набрасываясь на него и широко разводя ему ноги в стороны. — Моя очередь, — тихо прорычал Джон на ухо Шерлоку, зловещей ухмылкой приветствуя дрожь, что пронзила его при этих грубых и хриплых словах. Уверенным движением — следствие долгой практики, Джон схватил обе руки Шерлока за запястья и прижал их к кровати над его головой, вздрогнув от удивленного "Ох!", а потом еще раз содрогнувшись — уже от возбуждения. Джон наклонился и прижался к губам Шерлока, игриво покусывая эту великолепную полную нижнюю губу, которая просто умоляла о часах поцелуев, посасываний и покусываний. Но для этого будет уйма времени позже. Сейчас вставали куда более насущные вопросы. Жадными прикосновениями языка и опьяненными касаниями губ Джон прокладывал себе путь вниз по подбородку и шее Шерлока, осыпая его поцелуями, укусами и нежными полизываниями, от которых Шерлок напрягался еще больше. Быстрый укус в эту невозможную ключицу заставил Шерлока задохнуться, а поцелуй в ямочку у горла вызвал вздох. Джон даже не подозревал, что он может издать такой звук. Джон желал больше, больше этого уступчивого и возбужденного Шерлока, хотел покрыть поцелуями и почувствовать каждый его дюйм, но его руки все еще были заняты, удерживая запястья Шерлока над головой. Джон наскоро обдумал возможность повторного использования наручников, но любовник, который способен вскрыть замок наручников, будучи прикованным к кровати, был последним, в чем он нуждался. Неожиданная идея, вспыхнувшая в голове Джона, заставила его возбужденно и страстно ухмыльнуться, едва он взглянул на почти сошедшего с ума из-за невозможности отнять у него руки Шерлока. — Так что ты сделал с моим ремнем? Думаю, я только что нашел ему достойное применение. * По телефону снова ответила голосовая почта, оставив детективного инспектора Лестрейда раздраженно вздыхать на тротуаре Бейкер-стрит у "221Б". Опять. Ему следовало этого ожидать, правда. Шесть лет знакомства уже должны были научить его, что даже когда он из кожи вон лезет, чтобы подстроиться под Шерлока, тот все равно делает все, что в его силах, чтобы максимально осложнить ему жизнь. Как, например, когда Лестрейд специально приехал на квартиру к Шерлоку, чтобы отвезти его в участок для дачи показаний и заполнения документов, потому что знал, что сам Шерлок там никогда не появится. Или даже когда он ждал, пока не минует слишком ранний утренний час. Или когда не арестовал этого гребаного кретина только из принципа, хотя он так всех достал. Но ничего другого не оставалось. Ему были необходимы показания Шерлока и Джона сегодня, если они собирались продвинуться в деле. Лестрейд набрал проклятый номер снова, твердо решив не отступать, даже если Шерлок собрался его игнорировать. На свете не существовало силы более упрямой или выводящей из себя, чем решительный и упертый Шерлок. С усталым вздохом Лестрейд нажал звонок от "221А", молясь, чтобы многострадальная миссис Хадсон оказалась дома и пустила его в квартиру наверху. Дома она была, но нагло прищурилась, едва открыв дверь, и взмахом руки указала на лестницу. В этом следовало разглядеть указание на то, что что-то не совсем правильно, но в жизни Лестрейда сплошь и рядом попадались ложные указания, фальшивки и тупики. Конечно, он мог себе позволить ненадолго отказаться от постоянной настороженности и принять уже что-нибудь за чистую монету. Он не мог больше ошибиться. Когда стук в дверь квартиры остался без ответа, Лестрейд толкнул ее и осторожно вошел в гостиную, руководствуясь опытом человека, побывавшего не в одной неприятной истории. Большая часть которых случилась в этой квартире. Но на этот раз не было никаких выстрелов, никаких раскиданных по комнате частей тел и никаких скучающих сварливых детективов, готовых оторвать тебе голову только за то, что ты появился. И все же, несмотря на пустоту комнаты, Лестрейд ощутил, как у него подскочил пульс, а брови взмыли вверх в тревоге, вызванной состоянием квартиры. Здесь царил полный разгром. Учитывая то, что и в лучшие дни эта квартира не была образцом чистоты и порядка. Но обычно беспорядок в основном заключался в ее внешнем облике и сдерживался усилиями Джона и миссис Хадсон, в отличие от полнейшего хаоса, царившего сейчас. Складывалось такое впечатление, что здесь устроили обыск, и он вовсе не напоминал аккуратные полицейские досмотры, нацеленные на поиски вымышленных наркотиков. Мебель была перевернута, бумаги разбросаны по полу, и Грег пребывал в твердой уверенности, что одна из висящих на стене картин в раме порвана. Но как только он потянулся за телефоном, чтобы вызвать подмогу, стало ясно, что она здесь будет лишней. Причиной этому стала пустая бутылка из-под шампанского, стоявшая на полу, и еще одна рядом с ней, и еще. С улыбкой Грег понял, что здесь должно было случиться. Усмехнувшись про себя, он представил, каким должен быть пьяный Шерлок, с усмешкой потряс головой и почувствовал решительную жалость к бедному Джону, которому пришлось иметь с ним дело. Мысль о Шерлоке с похмелья была поистине ужасающей, и Грег истово порадовался отсутствию у себя такого опыта. Но как только Лестрейд решил позвать с лестницы Джона, чтобы выспросить у него, что же случилось прошлой ночью, неожиданный шум заставил его замереть как вкопанного. Или, если быть точным, несколько громких, ритмичных, мощных звуков в ужасе заставили его оцепенеть в абсолютной неподвижности. Потому что не могло быть ни малейшей ошибки в характерном ритме, в котором угадывались глухие удары, или в том факте, что доносились они из комнаты Шерлока. И, словно чтобы подтвердить его ужасающую теорию и нанести душевную рану, шрам от которой останется на всю жизнь, из той же самой комнаты раздался голос, который Грег узнал бы где угодно. Этот голос обычно выкрикивал команды, был полон презрения или просто чаще всего разрушал жизнь Грега — но сейчас ничего такого не было. В принципе, он звучал отчетливо и очень счастливо. — Ох, Джон, да! Без раздумий детективный инспектор, арестовавший несколько самых опасных лондонских преступников, развернулся на каблуках и бегом бросился прочь. Он не мог сказать, вызваны его ощущения этим голосом или же стали следствием отвращения либо возбуждения. Но, в любом случае, у него не было ни малейшего желания задумываться об этом. ____________________________________________ От переводчика. * Существует мнение, как минимум в английском фандоме, что прозвище "Джон Трехконтинентальный Ватсон" употреблено в "Знаке Четырех". Слово "трехконтинентальный" использовалось для того, чтобы обозначить любовные успехи Джона, как если бы у него были отношения с женщинами с трех континентов. На самом же деле, подобное прозвище в "Знаке Четырех" не употребляется, это целиком выдумка фанатов. ** Диссоциативная фуга (от лат. fuga — бегство) — расстройство, характеризующееся частичной потерей памяти. Чаще всего человек в таком состоянии внезапно, но целенамеренно переезжает в другой город, полностью забывает свое имя и прежнюю биографию и начинает вести жизнь с чистого листа. Продлиться такое состояние может от нескольких часов до нескольких месяцев, после чего память резко возвращается, но о том, что с ним было все это время, человек ничего не помнит. http://ru.wikipedia.org/wiki/Диссоциативная_фуга