Until We Bleed

Чарльз слышит их каждый день. Здесь много голосов, и плача, и боли, в каждом вскрике — мольба и страх. Они не замолкают и всегда звучат, иногда — как белый шум, иногда — почти оглушая, надрывно и больно. По ночам Чарльз закрывает ладонями уши, но голоса звучат внутри его головы, и он думает, что сходит с ума, хотя ясность мысли не оставляет его ни на секунду. В концлагерях смерть тяжело дышит в затылок каждому, ты видишь её и чувствуешь — но всё абсолютно иначе, когда каждую смерть ты переживаешь, как свою собственную. «Пусть это закончится», — думает Чарльз и даже надеется иногда со всем малодушием, что всё это прекратится само собой, что его убьют, как многих других, и голоса наконец-то затихнут. Они не исчезают, но со временем он понимает, что способен управлять ими. Убавлять громкость, как на радио, что стояло раньше у них с матерью в гостиной. Это сложно, но Чарльз учится каждый день, и вскоре у него уже получается урвать по ночам несколько часов тревожного и болезненного сна. О его способностях знает только Мойра, но она хранит этот секрет, понимая, какой опасности может подвергнуть друга. Чарльз говорит ей, что никто не должен знать о его возможностях, что немцы выхватят его из толпы, препарируют, разберут на кусочки, залезут в голову, но вскоре выдает сам себя — глупо и неосторожно. Солдаты выстроили их в ряд, разбитая губа саднит, и под колючим взглядом надзирателя Чарльз чувствует себя как никогда маленьким и ничтожным. Сквозь звенящие волны ужаса, исходящие от других заключенных, Чарльз различает мрачное удовлетворение человека в форме. Удовольствие с предвкушением, грязное, липкое, и ему хочется смыть с себя эту гадость, от которой в горле горячо, а в груди — больно. Надзиратель не смотрит на Мойру, только скользит холодным взглядом, но в его мыслях Чарльз видит свою подругу — голую, с торчащими под тонкой кожей костями, прикрывающую впалую грудь ладонями. Он знает, что это значит. Он не может позволить этому произойти. — Нет! — кричит Чарльз сорванным голосом. Голос хриплый и ломкий, слабый, потому что в самом Чарльзе сил уже почти не осталось. Но ему плевать, он не может смотреть, не может стереть омерзительную картинку с подкорки, не может позволить этому случиться. — Не трогай её, ты, сволочь! — и в следующую секунду его бьют прикладом по лицу, и Чарльз падает в грязь, каким-то чудом не теряя сознание. Рядом с ним садятся на корточки, и грубая рука сгребает его за волосы, заставляя приподнять голову. Он чувствует, как дрожит и клокочет в немце желание застрелить его, и почти чувствует холодное дуло форменного оружия, приставленное к виску, но порыв стихает, так и не оформившись в реальное действие. Чужие мысли кружатся в голове — Чарльз захлебывается ими, липкими и въедливыми. Он смотрит в ледяные глаза и, наверное, что-то такое отображается в его взгляде, отчего надзиратель удовлетворенно кивает и отдает солдатам несколько команд на немецком. Чарльза же рывком поднимают на ноги и волокут прочь от выстроенных шеренг. От боли в разбитом лице ему трудно сохранять ясность мысли, и он покорно волочет ноги, уже не пытаясь вслушаться в чужое сознание. В этот день он впервые видит Себастьяна Шоу и понимает, что у страха есть человеческое лицо. Есть улыбка, страшнее, чем смерть, чем глаза умирающих в затхлых бараках, чем липкий взгляд надзирателя на тонкой фигурке Мойры. В этот день Чарльз впервые понимает, что пропал. *** В одиночной камере сыро и холодно, но здесь у него есть собственная постель, подушка и одеяло — невиданная роскошь. Его кормят даже лучше, чем немецких солдат, и больше не нужно работать до смертельного, больного изнеможения, а другие заключенные слишком далеко, чтобы их мысли продолжали терзать его разум. Но всё же Чарльз едва не сходит с ума. К нему приходят каждый день и отводят то в кабинет к Шоу, то в специально оборудованную лабораторию. К вискам подключают датчики, считывают информацию, которую Чарльз не может расшифровать, через капельницы вводят в кровь что-то прозрачное и шипучее. Его бьют током, режут на части острыми скальпелями, пока боль, уже привычная, не сводит горло исступленным криком, а препараты в крови жгут так, что по ночам Чарльз срывается на вой, колотит по стенам кулаками и впивается зубами в худые запястья, пытаясь разорвать, обескровить, выгрызть из себя всё больное, что еще осталось в нем живо. На следующее утро его находят обессиленным и забившимся в угол, перевязывают изодранные руки бинтами, и следующие три ночи он проводит в смирительной рубашке. Зато инъекций больше не делают — телепат для Шоу слишком ценен, чтобы так рисковать, но Чарльз не уверен, радует ли подобная защищенность. Шоу в своем кабинете улыбается широко и масляно, кормит его шоколадом и гладит влажными пальцами по только начавшим отрастать волосам. От грязи и яда в его мыслях Чарльза тошнит. Шоу хватает двух дней, чтобы сломать его и заставить послушно демонстрировать свои способности по первому требованию. Для этого нужно совсем немного — чуть-чуть боли и обещание принести ему в качестве небольшого подарка голову «этой его подружки». Чарльз восприимчив к боли и не выносит её, но нескольких месяцев в концлагере хватило, чтобы привыкнуть хотя бы отчасти. Страх за Мойру перевешивает инстинкт самосохранения, и он начинает говорить. Чарльз никогда не умел предавать друзей — в этом, наверное, его главная слабость, равно как и главное преимущество. А потом появляется Эрик, и тесная камера Чарльза с его появлением расширяется до целого нового мира.