Until We Bleed

Он впервые слышит Эрика спустя две недели своего пребывания в тюрьме Шоу. Мысли не сформированы четко, они разбросаны, раскиданы хаотичными обрывками и горят в воспаленном разуме почти физической болью, так что Чарльз невольно тянется к ним в попытке утешить. Приглушить, насколько это возможно. Он проникает в чужой разум глубже с большим трудом — этот человек далеко, и дотянуться до него непросто, — но уже в следующую секунду жалеет о своих усилиях. Потому что его затапливает ярость. Ледяная, обжигающая холодом, рвущая сердце на части. Чарльз задыхается, падая на колени, и вцепляется зубами в собственную ладонь старым проверенным способом, — нужно прийти в себя, стряхнуть чужие эмоции, потому что это слишком страшно и слишком больно, — пока на коже не выступает кровь, а ладонь не начинает горячо саднить. Боль нисколько не помогает. Человек, в чью голову он проник, повадками похож на раненное животное. На хищника, загнанного в угол. На того, кому терять уже нечего. Он мечется между отсыревших стен, разбивает в кровь костяшки пальцев и кричит, пока не срывает голос. Ярости и ненависти, пронизывающей насквозь, горчащей на языке, в нем так много, что непонятно, как может вместиться столько в одного-единственного человека. Еще один удар по стене отдается в голове болезненной вспышкой, и человек оседает на пол, пряча лицо в ладонях. Его плечи дрожат, но это не смех и даже не слёзы — что-то между, что-то очень больное и страшное. Чарльз видит в его мыслях отголоски воспоминаний, еще свежих и ярких: двое детей, жмущихся друг к другу, дрожащих, и такая знакомая улыбка Шмидта. - Убей одного из них, — говорит Клаус, протягивая пулю без пистолета. — Прости, что нам приходится делать это сейчас, дорогой Эрик, но время пришло. Ты готов, я знаю. И ты в курсе, конечно, я не люблю шантаж, но мне ведь нужно как-то тебя мотивировать, верно? Поэтому – о, мне правда жаль, но если ты не убьешь одного из них сейчас, я сам убью их обоих. Ему раньше не давали оружия. С тех самых пор, как он научился осторожно, шаг за шагом, овладевать своими силами, Шмидт полностью изолировал его от металла, боясь за собственную шкуру. Первая мысль мелькает в голове и заставляет сердце пропустить удар — он может убить Шмидта прямо сейчас, нужно лишь небольшое усилие мысли, но тот смеется, словно прочитав всё на его лице: — Ну, нет, дорогой мой. Я не такой дурак. За нашим кабинетом тщательно наблюдают. Навредишь мне — и тут же откроют огонь. Погибнем и мы с тобой, и эти замечательные детки, — он щиплет девочку за щеку и ласково гладит по тонким волосам. — Они не понимают по-немецки, бедолаги, так что не переживай так. Я сказал, что ты отведешь их к матери. Та, увы, мертва, так что обещание ты сдержишь хотя бы для одного из них. А теперь сделай это, или мне нужно опять сосчитать до трех? Горечь комом встает в горле, эмоции глубоки и открыты настолько, что Чарльзу кажется, будто это в его руке зажата пуля и его же мысли мечутся в панике — Клаус не врёт, не блефует, он убьет обоих, если я не смогу, — так что он не сразу замечает, что его щеки мокрые от слез, но руки слишком дрожат, чтобы утереть лицо краем рукава. Он не уверен, его ли это дрожь, или она передавалась ему от парня по имени Эрик — тот смотрит на одного из детей, того, который чуть старше, и просит сорванным голосом: - Закрой глаза… пожалуйста. Так надо, это ненадолго. Всё будет хорошо, слышишь? Он пытается улыбнуться, но улыбка рваной судорогой кривит губы и исчезает сразу же, как только мальчик доверчиво кивает и прикрывает глаза ладонью. — Сейчас, Эрик, — ласково говорит Шмидт. — Или я начну обратный отсчет. Тогда он переводит взгляд на пулю в своей ладони, почти не видя её из-за пелены на взгляде, и та срывается вперед, повинуясь едва заметному усилию мысли. В следующее мгновение мальчик коротко всхлипывает и падает на пол. Эрик смотрит неотрывно, не может отвести взгляд — кровавый цветок на груди, перекошенный в крике рот, и глаза широко распахнуты, опустевшие, с влажными ресницами. Его бьет крупной дрожью, колени подкашиваются, и приходится вцепиться пальцами в край стола, чтобы не рухнуть на пол. Девочка кричит, и Эрик знает — он знает, черт возьми, он знает, каково это, знает, что сейчас должны сминаться стены и ломаться кости солдат, знает, как в детскую ладонь должна опуститься рейхсмарка, но ничего такого не происходит, — и Шмидт садится рядом с ней на колени, по-змеиному тонко улыбаясь Эрику из-за её плеча. - Я горжусь тобой, мальчик мой, — говорит Шмидт, когда крик обрывается и переходит в сдавленные рыдания. — Хотел бы я сказать, что преследовал сейчас какие-то особые цели, но признаюсь честно: мною руководило лишь любопытство. Было, понимаешь ли, страшно интересно — сколько времени тебе потребуется на раздумья, прежде чем убить ребенка? Когда грубые руки охранников касаются плеча, Эрик машинально пытается вырваться, но получает сильный удар по лицу и, пошатнувшись, почему-то очень быстро стихает. Шмидт коротко смеется, когда охранники в специальной форме, лишенной металла, берут Эрика под локти и тащат к выходу из кабинета: - Как оказалось — совсем немного. Ты приятно меня удивил, дорогой Эрик. Я это ценю. Рычание снова клокочет в горле, и Чарльзу кажется, что если не остановить этого человека, то он и сам закричит с ним в унисон. — Тише, — шепчет Чарльз быстро и сорвано. — Пожалуйста, хватит, замолчи, перестань, прошу тебя, не надо больше… Он чувствует, как замирает человек где-то в далекой камере. Воспоминания обрываются, и их сменяют непонимание и испуг. «Что… что это? Кто здесь?», — вдруг раздается в голове крайне отчетливо, и Чарльз осознает, что его услышали. Что он, оказывается, может не только читать чужие мысли, но и передавать свои. А еще — что это почти так же легко, как дышать, хотя раньше он и понятия не имел, что способен на что-то большее. В другой момент это его, пожалуй, порадовало бы, но сейчас он слишком разбит, раздавлен чужой тяжестью, и потому откликается без малейшего удивления: «Меня зовут Чарльз. Не бойся… Эрик, верно? Я тоже в плену у Шмидта, я телепат, поэтому я тебя слышу, а ты можешь слышать меня». «Убирайся из моей головы, Чарльз». «Прости, но я не могу. Не сейчас. Не после того, как…». «Ты всё видел», — тут же следует ответ, и в телепатическом общении Чарльз еще не так хорошо умеет различать интонации, но почему-то чувствует, что здесь нет знака вопроса, и что его невидимый собеседник растерян и разозлен. «Видел. Это было чудовищно – то, что они с тобой сделали. Мне… мне жаль, правда». «Я убил его. Убил просто так, я…». «Я понимаю». «Ему было не больше десяти. Он закрыл глаза. Шоу сказал, что я отведу их к матери, и он закрыл глаза, стоило мне только попросить…». Чарльз понимает, почему Эрик в отчаянии, понимает, почему ему так больно, но всё равно не может не возразить: «Он убил бы их обоих. Мы оба знаем Шмидта. Он бы убил». «Это произошло по моей вине. Если бы не я, они были бы живы». «Это концлагерь, Эрик. Ты в курсе, что здесь делают с детьми, не пригодными для работы? Газовая камера или опыты — почти всегда. Я видел, Эрик, я был там, я видел всё. Ты принял храброе решение и спас второго ребенка, ты… ты действительно не мог сделать больше». «Я даже не узнал его имени». Чужая боль взрывается в голове алой вспышкой, и Чарльз снова сливается с посторонним сознанием так сильно, что начинает чувствовать и ободранные в кровь костяшки, и губы, искусанные и разбитые, и хрипоту сорванного криком горла. «Пожалуйста, успокойся», — говорит он из последних сил. — «Прошу тебя, успокой свой мозг, гневом и болью ты не сможешь ничего исправить». «Тебе больно?». Чарльз знает, что Эрик сейчас тяжело дышит и пытается справиться с очередной волной подступающих к горлу эмоций. И что чужой голос в голове помогает, и потому он продолжает думать лихорадочно и невпопад: «Это как если бы я на время стал тобой, понимаешь? Я чувствую всё, сильные эмоции — они слишком громкие, их почти невозможно выключить. Когда это только появилось, я чуть с ума не сошел — каждый раз, когда кто-то плакал, молился, умирал или держал на руках умирающих, я переживал это снова и снова. Потом научился сбавлять громкость, а то и вовсе выключать телепатию, хотя это сложно, а с тобой и вовсе было невозможно. Представь, как будто кто-то подходит к тебе вплотную и кричит в ухо — ты не сможешь не услышать, даже если очень постараешься. Так что прости, я не хотел лезть не в свое дело, просто это было слишком… слишком громко». «Значит, тебе всё-таки больно? Прости. Я не хотел, чтобы кто-то это видел». И добавляет после короткой паузы, уже тихо и зло: «И уж тем более — переживал вместе со мной». «Это ведь не твоя вина, Эрик. А как долго ты здесь? И как сюда попал?». Эрик молчит так долго, что Чарльз боится уже не услышать ответ. Но тот всё же думает, приглушенно и холодно, хотя холод в его мыслях напускной — способностей Чарльза вполне достаточно, чтобы отличить искренность от фальши: «Около года. Шмидт убил мою мать». «А мои родители погибли в самом начале войны». «Мне жаль». «И мне жаль твою маму». Они молчат какое-то время, подавленные и растерянные. Чарльзу удается распутать нити, связавшие их крепким и тесным узлом из боли и страха — и ему уже куда легче дышать, хотя горло всё еще саднит, а на сердце камнем висит глухая тоска. «Я не говорил ни с кем, кроме Шмидта, уже несколько месяцев», — думает, наконец, Эрик, и каждое слово отдает едкой горечью. — «Так что я сейчас не самый лучший собеседник. Пожалуй, тебе лучше будет не лезть во всё это дерьмо и оставить меня одного». — Но ты больше не один, Эрик, — произносит Чарльз вслух и вздрагивает, когда его голос гулко отдается от стен. — И больше никогда один не останешься. Связь почти разорвана, но он всё равно чувствует улыбку, слабую и дрожащую, на чужих губах. Они разговаривают почти до утра, и впервые за много недель Чарльз засыпает усталым и опустошенным —, но как никогда счастливым. *** На следующий день он дожидается прихода охранника с едой и говорит очень быстро, пока тот не успел уйти: — Мне надо встретиться с Клаусом Шмидтом. Передайте ему, что я должен поговорить с ним, и как можно скорее. Ему болезненно тычут прикладом под ребра и несвязно бормочут что-то на немецком, но уже спустя пару часов за ним приходят сразу двое охранников и под конвоем — словно у него есть силы, чтобы напасть на кого-то, — ведут в уже хорошо знакомый кабинет. Улыбка Шмидта сегодня кажется еще омерзительнее, и Чарльз не может оторвать взгляда от места рядом с его рабочим столом, где еще вчера расцветало кровавое пятно, а маленький мальчик доверчиво прикрывал глаза. — Я хочу перевода в другую камеру, — говорит он, смаргивая так некстати возникнувший в голове образ. — Не в одиночку. К другому человеку. — В самом деле? — Шмидт скалит зубы и сцепляет пальцы в замок, глядя на Чарльза с искренним любопытством во взгляде. — И кто твой счастливый избранник? — Его зовут Эрик. Он тоже… мутант, как и я, вы его знаете. Переведите меня в камеру к Эрику, — последнее слово дается с трудом, но Чарльз всё равно выдавливает его, потому что того требует ситуация, а он не в том положении, чтобы требовать. — Пожалуйста. — Ну, я, без сомнения, мог бы оказать тебе эту небольшую услугу, — тянет Шоу с издевкой. — Эрик скучает без друзей, и кем бы я был, если бы посмел вам мешать? Но мне почему-то кажется, что тебе есть что предложить взамен. Прости, дорогой, но альтруистом в наше время быть невыгодно, так что… Чарльз даже не рассказывает ему — он демонстрирует всё наглядно. «Этого достаточно, я полагаю», — сухо произносит он в чужой голове и с отвращением наблюдает, как Шоу меняется в лице. Но это взаимовыгодный обмен — информация за услугу, хотя Шоу явно не тот, с кем Чарльзу хотелось бы торговаться. Клаус восторженно подпрыгивает на стуле и хлопает в ладоши. — Великолепно, mein schatz! Просто изумительно! Полагаю, так ты и познакомился с моим подопечным? Затем следует еще час дотошных и въедливых допросов, и Шмидт кажется неприступным, но Чарльз видит в его мыслях, что тот уже давно решил дать согласие. Клаус явно преследует какие-то собственные цели, но умело прячет их от телепатического вмешательства. Чарльз знает, что ему не следовало рассказывать Шмидту о собственных способностях, знает, что это почти наверняка обернется в конечном итоге против него самого. Но когда его отводят в новую камеру в соседнем блоке — просторную и холодную, и в ней есть даже отдельная ванная комната, словно в убогой попытке создать условия, хоть сколько-то напоминающие настоящий дом в слоях камня, пуленепробиваемого стекла и пластмассы, без грамма металла, — и он видит, как Эрик садится на постели, глядя на него ошеломленно, не узнавая в лицо, но зная, чувствуя, кто он — то понимает, что поступил правильно. — Здравствуй, — говорит он, улыбаясь новому другу. — Меня зовут Чарльз. Эрик кивает ему в ответ очень серьезно: — Приятно с тобой познакомиться, Чарльз. И тот ни секунды не жалеет о своём решении.