Until We Bleed

- Если хочешь, - говорит Чарльз как-то ночью, чувствуя, как тягуче льется рядом чужая мысль. - Я могу всё стереть. Всё плохое, что с тобой случалось. Всё плохое, что случалось с нами. Эрик смотрит на него, не мигая. В полумраке комнаты его глаза выглядят совсем по-другому. Они прохладные, светлые. В расплавленном серебре радужки Чарльз видит отражение прежнего Эрика – худого, нескладного подростка, держащего его за руку под тонким лагерным одеялом, и сердце остро и больно щемит непонятной ему самому тоской. Эрик улыбается. Едва уловимо: - Другими словами, ты можешь стереть меня целиком. - Ты – не совокупность печальных событий, Эрик, - тихо возражает Чарльз, - Ты – нечто гораздо большее. Эрик в темноте ловит его ладонь и, не отвечая, коротко целует тыльную сторону. Сухие губы касаются выступающих костяшек, и Эрик снова улыбается – Чарльз не видит его улыбки, но чувствует её, привычно проскальзывая в открывшийся для него разум. Момент единения – колкий, искрящийся, - кажется ему самой правильной вещью на свете. Эрик перекатывается на кровати, подминает Чарльза под себя и неторопливо, следя за его реакцией, очерчивает пальцами острую линию скулы, абрис челюсти и плавный перекат плеча. Его ладони скользят под футболку. Чарльз вздрагивает, неспособный отвести от Эрика взгляд. - Нельзя держать весь мир под контролем, Чарли, - вслух произносит Эрик и коротко усмехается (в его мыслях жаркой пульсацией бьётся: держи, держи, держи), - Есть то, что менять не следует. Оставь нас на своих местах. Я не хочу терять ни единого момента своей жизни. Даже самые паршивые воспоминания должны остаться прежними, и дело не в том, что я боюсь потерять себя в удалённых кусках памяти. Он неспешно развязывает петлю на мягких домашних штанах Чарльза, и у того перехватывает дыхание. Чарльз смотрит на Эрика молча, чувствуя, как его слова – и мысленные, и произнесённые вслух, - плавятся в сладостной тяжести возбуждения. - Мне нечего терять, Чарльз, и я бы не боялся потерь, если бы еще тогда, в лагере, не встретил тебя. Но это произошло, и ты рядом. Всегда был, - приглушённый голос срывается на шёпот и царапает тёплым дыханием ушную раковину, - И я боюсь. «Не бойся», - хочет сказать Чарльз, но слова застывают в горле – даже невысказанные, кажутся неловкими, скучными, неуместными. «Я рядом», - хочет сказать он, но вместо этого просто тянется вперёд и целует Эрика, упиваясь вспышкой восторга в его мыслях. С первого дня их встречи они не нуждаются в словах, чтобы понять друг друга. И Эрик всё понимает. *** Спустя пару недель в их доме объявляется Эмма Фрост. Она держит телепатический блок, так что Чарльз не чувствует её присутствия до того самого момента, как Эмма не поднимается по лестнице к двери. Она точно такая же, какой Чарльз её запомнил – ослепительно красивая, сияющая бриллиантовыми серьгами и безупречной улыбкой. Рядом с ней на пороге стоит еще один человек, старый друг из такой недавней, но уже успевшей уйти в прошлое жизни. Реми Лебо, лениво усмехнувшись, пожимает протянутую Чарльзом ладонь, пока Эмма невесомо касается губами щеки Эрика, отчего тот недовольно хмурится, хоть и удерживается от резкого ответа. - Мы хотим остаться, - говорит Эмма за них обоих, - Я ушла от Шмидта, а этот очаровательный красноглазый юноша согласился составить мне компанию, тем более что вы с ним уже неплохо знакомы. Так что, - интересуется она, улыбаясь, - В вашей будущей школе найдётся место для двух новых преподавателей? Вопрос, как мы все прекрасно осознаём, чисто риторический: у вас пока даже учеников нет, и вы нам по гроб обязаны, мальчики. А уж ты, Эрик, и вовсе должен быть благодарен нам всем сердцем. Чарльз смотрит на неё с недоумением. Он считывает мысли Эрика уже машинально, но даже сам Эрик не понимает до конца, о чём идёт речь. - Благодарен? – раздраженно переспрашивает он. - Начнём с того, что нет никакой необходимости говорить об этом – уверен, Чарльз уже не просто мечтает дать вам согласие, но и знает, в какие комнаты вас можно заселить, и как нам организовать расписание будущих занятий, и как начать с вашей помощью оформлять документы на школу… Во-вторых, Фрост: не думай, что я забыл о том, что ты сделала для нас тогда в Словакии. Вот только мне казалось, что свой долг я уже многократно успел вернуть. Хотя бы за прошедший год, не так ли? - Это так, - смеётся Эмма красиво и мелодично, - Но я говорю о другом, милый. Шмидт, - произносит она со вкусом, - Понимаешь ли, всё дело в нём. Она будто специально тянет время, нагнетая интригу, хотя Чарльз чувствует, как от одного только звучания имени Клауса сердце у Эрика в груди захлёбывается биением. Он и сам едва подавляет в себе приступ панического страха. Реми замечает их замешательство и обрывает Фрост, уже открывшую было рот для следующего удара по их расшатанным нервам. - Мы принесли с собой хорошие новости, - говорит он певуче, с мягким французским акцентом. – Или ужасные – тут уж как посмотреть. Но вам следует знать об этом: Клаус Шмидт прямо сейчас находится куда ближе, чем вы можете предполагать. Если взглянуть на карту… - Где? – перебивает Эрик на одном выдохе. Эмма улыбается так, будто ждала этого вопроса нестерпимо долго, и вот момент, наконец, настал. - О, милый, - говорит она, стряхивая с плеча Эрика невидимые пылинки, - Клаус Шмидт сейчас находится в Америке. Вообще-то – совсем рядом с вами. Он здесь, в Нью-Йорке. Она молчит пару секунд, в течение которых в комнате становится так тихо, что Чарльз может слышать гулкое биение своего сердца. Но веселье во взгляде Эммы меркнет, когда она добавляет негромко, глядя Эрику прямо в глаза: - И он идёт за тобой. *** Когда время близится к двум часам ночи, Чарльз понимает, что уже наверняка не сможет заснуть. Он лежит с закрытыми глазами, вслушиваясь в размеренное дыхание спящего рядом Эрика, и поверхностно, почти нехотя, считывает течение его мысли. В разуме Эрика – лицо Клауса Шмидта. Его фальшивый, приторный оскал, и мягкая улыбка матери, и мальчик, доверчиво закрывающий глаза за секунду до смерти, и Чарльз, срывающий горло криком. Всё точно так, как было раньше. Вот только сейчас Чарльз, привыкший справляться с кошмарами Эрика, как со своими собственными, испытывает настоящий и неподдельный страх. Он не уверен, что справится с этим. Не уверен, что у него достаточно сил, чтобы продолжать держать и держаться самому. В разуме Эрика – ничего, кроме боли, крови и смерти. Чарльз поворачивается на другой бок и жмётся губами к его оголённому плечу. Когда он открывает глаза, то понимает – Эрик не спит и пристально смотрит на него; в полумраке комнаты глаза кажутся совсем выцветшими и поблекшими. - Оставь, Чарли, - говорит Эрик негромко, - Не стоит беспокоиться. - Я думал, ты спишь. Эрик не отводит взгляда и улыбается, хотя улыбка выходит неискренней и кривой, изломанной на бледном лице. - Можно подумать, ты сам сейчас способен уснуть. Он не даёт Чарльзу возможности ответить. Придвигается ближе и обнимает его за талию. Тянет к себе, прячет лицо в перекате плеча и удерживает так крепко, что у Чарльза перехватывает дыхание. - Оставь, - повторяет Эрик. Целует в изгиб у шеи, щекотно выдыхает, не удержавшись, прикусывает оголённый участок кожи. Его руки разжимают объятия, но лишь на секунду – Эрик тут же наваливается сверху и накрывает ладонью член, еще не отвердевший до конца, но уже весьма чувствительный, из-за чего у Чарльза срывается дыхание. - Нас услышат, - только и успевает сказать он. За секунду перед тем, как Эрик целует его. После этого все слова пропадают сами собой. Когда он, вымотанный, начинает засыпать, Эрик лежит рядом и смотрит на него неотрывно, словно охраняя его сон. Точно как в детстве, успевает подумать Чарльз, а потом закрывает глаза. *** Он просыпается снова спустя пару часов. За окном еще не начало светать, но Эрика в их постели уже нет. Нет ни его самого, ни одежды, обычно аккуратно сложенной на стульях рядом с кроватью, ни даже кожаной куртки на крючке у двери. К стене не прислонен портфель, принадлежащий Эрику, хотя больше ничего не пропало. Чарльз телепатически осматривает особняк, и отголоски разума Эрика удаётся засечь только снаружи, возле дверей. На мыслях его друга – телепатический блок, которому Чарльз сам его научил, и потому невозможно сказать наверняка, о чём думает Эрик, и что происходит с ним прямо сейчас. Впрочем, телепатия здесь не нужна. Он натягивает первую попавшуюся футболку из шкафа, с запозданием поняв, что эта футболка принадлежит Эрику и потому велика ему по длине и в плечах, накидывает сверху куртку, и, как был, в пижамных штанах, спускается вниз. Эрика он находит на лестнице у главной двери. Тот курит, и рыжая искра на кончике сигареты в его руках дрожит и тлеет до алого отблеска. Эрик даже не пытается обернуться, заметив, что Чарльз садится на ступеньки с ним рядом и забирает сигарету у него из рук. Они курят, затягиваясь по очереди, молча, пока от сигареты не остаётся один потухший окурок. Лишь раздавив его носком ботинка, Эрик не выдерживает. - Ждёшь извинений? Чарльз отвечает не сразу. Глядит с подчеркнутым безразличием, а затем отводит взгляд в сторону. - Сдались мне твои извинения. - Чарльз. - Помолчи, будь добр. Вместо ответа Эрик хлопает себя по карманам. Нашаривает пачку, достаёт оттуда новую сигарету. Потом, правда, недовольно морщится и убирает обратно. - Я правда думал, что смогу уйти. - Вот и ушёл бы. - Не так, - говорит Эрик. Не столько говорит, сколько рвёт слова на выдохе глухим, иступлённым отчаянием. Его ладонь опускается Чарльзу на затылок, притягивает ближе, и лбом Эрик упирается в его лоб, крепко закрывая глаза, - Я не хочу уходить, Чарльз. Я не могу этого сделать. - Но ты убеждён, что должен уйти и отыскать, наконец, Шмидта. В тебе до сих пор жива неискоренимая уверенность в том, что наша жизнь не наладится, пока Шмидт не будет мёртв. Только я так не могу, Эрик, - Чарльз произносит это скучным, бесцветным голосом, - Я не собираюсь говорить тебе, что делать. Не собираюсь давать советов. Даже просить ни о чём не буду. Решай сам. Только имей в виду: если уйдёшь сейчас - уже никогда не вернёшься. - А если останусь, - усмехается Эрик, - То уже никогда не уйду, так? - Ты уже обещал, что этого не случится, - говорит Чарльз. Он отстраняется, стряхивает с себя руку Эрика и упрямо отводит взгляд в сторону, не желая сейчас видеть его лица. – А я больше не хочу терять тебя. Находить, и снова терять, и снова, и опять, пока ты, наконец, не успокоишься - а мне уже с трудом верится, что это произойдёт. Если бы я не знал тебя так хорошо… - Знаешь, что я вижу всякий раз, когда закрываю глаза? – Эрик, как всегда, заводится с пол-оборота. Он не повышает голоса, а его лицо застывает непроницаемой маской, но что-то в нём неуловимо меняется – и он становится очень пугающим. Грозным. Опасным, хотя Чарльз наверняка знает, что Эрик никогда и ни при каких обстоятельствах не причинит ему вред. – Я вижу тебя, - отрывисто выплёвывает Эрик, - Мёртвого, искалеченного. Тебя в руках Шмидта. Тебя, каким ты был каждый раз, когда возвращался из его лабораторий. Тебя, кричащего от боли, когда умирала Мойра. Я вижу каждый твой шрам, Чарльз, вижу, как ты… Должно быть, ему сейчас следовало бы разозлиться, как Эрику, или преисполниться разочарованием, или обидой, да чем угодно. Но Чарльз не чувствует ничего, кроме бесконечной усталости. Он обрывает Эрика и договаривает за него на удивление сухим голосом: - …как я стою на пороге твоей камеры, больной и истощенный, и как кричу по ночам, просыпаясь от кошмаров после того, как провёл несколько месяцев среди остальных заключенных. С неконтролируемой телепатией – сомнительное удовольствие. Да и без неё приятного было мало. Впрочем, ты всё это уже давно разделил со мной, верно? Ты знаешь, что я тогда чувствовал, и до сих пор каждый мой или твой кошмар мы проживаем вместе. Еще ты видишь свою мать, Эрик, и её последний взгляд перед тем, как Шмидт спустил курок. Ты видишь ту рейхсмарку, и детей, держащихся за руки, и мальчика, закрывающего глаза, и кровь на полу, и улыбку Шмидта. Я знаю, - у Чарльза всё же срывается голос, но ему уже всё равно. – Я знаю, потому что каждый раз вижу это вместе с тобой. Эрик смотрит на него так долго, что Чарльзу начинает уже казаться, что никакого ответа не последует. Но когда Эрик отвечает, становится ясно: злость в нём ничуть не угасла – лишь отошла на задний план. - Идём со мной, - предлагает он, - Уйдём вместе, Чарли. Нам не впервой, верно? Он собирается найти нас – так, значит, настало время найти его самим. Найти – и убрать раз и навсегда. Мы не сможем жить спокойно, пока не исчезнет Шмидт. Исключено. Ты знаешь это не хуже меня. - О чём мы вообще говорим, друг мой? - Чарльз поднимается на ноги и лишь в последний момент не удерживается от того, чтобы провести ладонью по волосам Эрика. – Мне жаль, но моё место – здесь. - Твоё место – рядом со мной. - Нет, если ты выберешь этот путь вместо того, что мы хотели друг для друга. - Мы хотим одного и того же, - говорит Эрик с твёрдой, холодной уверенностью, - Всегда хотели. Что, Чарльз, откажешься от нас так просто? - Просто? – Чарльз усмехается, не веря собственным ушам. – Ты думаешь, мне сейчас легко? - Я уже не знаю, что думать. Перед тем, как ответить, Чарльз убирает руку с волос Эрика, и тот, забывшись, невольно тянется за его прикосновением. - Я не уверен, что хорошо представляю, что со мной станется, если ты уйдёшь, - признаётся Чарльз. – Иногда мне кажется, что от меня не останется совсем ничего. Будто бы я отдельно от тебя попросту не существую. Но если я сейчас пойду с тобой – если позволю нам пустить наши жизни под откос после всего, что мы сделали, чтобы выбраться на поверхность, - то потеряю себя абсолютно точно, и навряд ли уже смогу отыскать. Но я нужен здесь. Если мне придётся осуществлять эту мечту за нас обоих – я должен хотя бы попытаться. Дело не только в нас. - Чарльз, я… Вместо ответа Чарльза наклоняется и коротко целует его в лоб. Ему не хочется продолжать этот разговор, и Эрик, начавший было говорить, вздрагивает и замолкает. Чарльз шагает в дом, не оборачиваясь. Даже закрыв за собой дверь, он чувствует пристальный взгляд, устремлённый ему в спину. До комнаты так и не доходит – перед глазами всё расплывчато, собственные слова гулко стучат в висках, сердце, напротив, замерло и болезненно ноет в груди. Сил хватает только на то, чтобы прислониться к ближайшей стене и, прикусив губы, удержать зарождающийся в горле тоскливый, тягостный вой. - Два, - шепчет Чарльз, потому что кажется: тишина сведёт его с ума окончательно, - Один, четыре… За собственным лихорадочным шёпотом он не сразу слышит, как раскрывается дверь и едва различимо скрипят половицы под тяжелыми подошвами ботинок. В следующую секунду его уже удерживают и тянут вверх сильные руки, и Эрик, улыбаясь широко и болезненно, сминает в пальцах собственную футболку на плечах у Чарльза. - Хватит, - просит он сорванным шёпотом, - Замолчи, Чарли, достаточно. И Чарльз – сам не понимая, почему, - замолкает и вдруг начинает глухо смеяться, пока смех не затихает, спрятанный в широкой улыбке Эрика.