Until We Bleed

- Эрик Леншерр, - тянет Рейвен с заметным вызовом в голосе. – Надеюсь, последние два года прошли для тебя занимательно. Скажи, хорошо развлекся? - Рейвен, не нужно. Мы уже всё… Эрик угрожающе, нехорошо хмурится. Только сейчас Чарльз замечает, как сильно тот изменился за последние два года. Стал крепче, жестче. Разросся в плечах, даже физически стал сильнее. И взгляд теперь, когда прошел первый шок от встречи с Чарльзом и закончился этот неприятный разговор, его взгляд кажется совсем другим. Ледяным и колючим – так и прежде бывало, но теперь это выглядит куда реальнее. Так, будто ничего другого и не существовало, будто именно таким взглядом Эрик и привык смотреть на окружающий мир. Впрочем, почему нет, думает Чарльз и невесело усмехается собственным мыслям. Разве не за этим ты уходил, друг мой? Всё это выглядит, конечно, эффектно и весьма впечатляюще, но Чарльзу всё равно неприятно смотреть на то, как поменялся Эрик. Таким он кажется старше. Опаснее, жестче. Напоминает хищного зверя, и когда он шагает вперед, приближаясь к Рейвен и глядя на нее с молчаливой угрозой, Чарльз совсем не удивлен. - А ты кто, черт возьми, такая? – негромко спрашивает Эрик. - Его сестра, - отвечает она и растягивает губы в неприятной улыбке. – А ты можешь не представляться. Я и так знаю, что ты тот мудак, который два года назад бросил Чарльза одного. - Ты его… кто? Чарльзу хорошо знакомы эти нотки, обманчивое спокойствие перед ударом, и он быстро делает шаг вперед и удерживает Эрика за плечи. - Мы с Рейвен познакомились вскоре после твоего ухода, - поспешно объясняет он. – Всё это время провели вдвоем. Она тоже мутант, Эрик, как мы с тобой. Мы живем вместе, и, честное слово, она замечательная, и в каком-то смысле я действительно считаю её своей сестренкой, так что я был бы очень вам благодарен, если бы вы обошлись без конфликтов. Рейвен, к тебе это тоже относится. Несколько секунд Рейвен продолжает буравить Эрика неприязненным взглядом, но потом всё же кивает: - Хочешь принять его обратно – дело твоё. Но меня в это дело не впутывайте. - Вот и проваливай отсюда, - щерится Эрик злой улыбкой. – Лично я ни капли не против. - Никто, - обрывает их разозленный Чарльз. – Никуда не уйдет. Да что с вами такое? Рейвен, спасибо за поддержку, но он останется с нами, если сам этого захочет. Так надо, ты же понимаешь. И я не хочу, чтобы это как-то повлияло на наши с тобой отношения. Я не прошу вас двоих подружиться, но давайте обойдемся по крайней мере без этой взаимной неприязни, ладно? Они смотрят друг на друга, а потом и на него долгими взглядами. Наконец, кивают, и Рейвен слабо улыбается, а Эрик отворачивается, глядя на берег, у которого они вот-вот должны причалить. Чарльз читает их мысли, и от них у него опускаются руки. «И как я должна принять его после того, что он сделал с Чарльзом?», - раздраженно думает Рейвен. – «Стоило этому придурку один раз демонстративно пустить слезу, и Чарльз уже готов простить ему всё на свете. Господи, Чарльз, да что с тобой не так? Где твоя гордость?». В сознании Эрика – ревность, яростная и обжигающая. Из-за нее мысли путаются, и горячей пульсацией бьется одно: «Не смотри на него, не смотри, он принадлежит мне, он мой, мой, снова мой, не смей к нему прикасаться, я снова здесь, я тебе не позволю, я…». - Эрик, - обрывает их Чарльз, понявший, что еще немного – и у него голова совсем пойдет кругом. – Прекрати. Эрик удивленно смотрит на него, а потом в его глазах мелькает понимание: - Прямо как в старые-добрые, - ухмыляется он. Катер останавливается, и Эрик ведет ладонью так, что металлический мостик сам выдвигается к причалу. - Извини, - говорит Чарльз. Он всё еще не уверен, как им с Эриком следует себя вести. Хочется обратно. Обратно всё, что только можно вернуть, но ему кажется, что в нем за эти два года перегорело что-то безумно важное. Он не стал любить Эрика меньше, не забыл, не смог вычеркнуть из жизни. Но вот как ему теперь доверять – не знает. Представить их без этого доверия невозможно, и Чарльзу странно даже думать об этом, потому что в одном он уверен точно: он уже не сможет отпустить Эрика снова. Не после этих двух лет. Не после этой встречи, таких разговоров, не после того, как он увидел, что стало за это время с его старым другом. Наверное, что-то такое отражается на его лице, потому что Эрик хмурится, передергивает плечами и, не глядя на него, идет к мостику. «Не извиняйся», - раздается в его голове нарочито безразличное. – «Можешь считать, что я для тебя открыт, если тебе так комфортнее. Я не против». Рейвен подходит к Чарльзу со спины и ласково обнимает за плечи. В её голосе больше нет неприязни и раздражения, и она тихо спрашивает: - Как будто весь мир разом перевернулся, да? - Что, так заметно? - Выглядишь ужасно. Мокрый, растрепанный, а выражение на лице такое, словно тебя бревном по голове огрели. Чарльз против воли слабо улыбается: - Проще говоря, до роли героя-любовника я сегодня не дотягиваю. - Ну, - усмехается Рейвен. – Ты хотя бы не плакал. В отличие от некоторых. - Ты можешь пообещать, что хотя бы попытаешься найти с ним общий язык? - Я постараюсь, братишка. Но если он снова тебя обидит… - Эй, вообще-то это я тут – старший брат, забыла? - Если он обидит тебя снова – я его уничтожу, - Рейвен обрывает его неловкую шутку с неожиданным хладнокровием. – В порошок сотру. Не знаю, как, да хоть подушкой придушу во сне, но он тебя не тронет. - А если он и не собирается делать что-то плохое? Если всё будет в порядке? – глядя на неё, Чарльз невольно думает, что она похожа на Эрика куда больше, нежели ему казалось поначалу. Рейвен - девочка, которая провела юность в лишениях, без тепла и любви. Девочка, вынужденная бороться со своими демонами, девочка, долгие годы прячущая истинную натуру от окружающих, держащая себя в рамках. Девочка, раскрывшаяся, заигравшая новыми красками, стоило ей только встретить человека, взявшего себе за труд присмотреться не к её оболочке, но к сущности. Девочка, с равным энтузиазмом просящая Чарльза прочитать ей перед сном Уайльда и обещающая прикончить того, кто мог причинить ему боль. - Тогда, - улыбается Рейвен с неожиданной теплотой. – Может, мы и подружимся. И легко подталкивает его в сторону причала, где Эрик уже давно их ждет. *** - Если мы хотим открыть школу, нужно озаботиться кучей документов, - говорит Чарльз. В его голосе сквозит сомнение – у них столько целей и такие долгоиграющие планы, что он не уверен, что они смогут справиться со всем сразу. Он сам выкрутился бы, без сомнения. И Рейвен бы вытащил. Но тащить за собой сразу двоих, один из которых что угодно сделает, чтобы помешать, специально или нет, и несет в себе кучу проблем, да еще и упрямства - море… - В первую очередь, нужны дипломы, - Чарльз продолжает, стараясь не замечать, каким каменным становится при этом лицо Эрика. – Нужно получить педагогическое образование. После этого озаботимся получением лицензий. Думаю, сейчас с этим проблем не будет – после войны страна нуждается в таких, как мы, и охотно пойдет нам навстречу. Затем – нужно полностью подготовить дом. Оформить по всем стандартам. Честно говоря, я понятия не имею, какие предоставляются требования к частным школам, но если нанять хорошего юриста… Эрик обрывает его жестким: - Чарльз, к чему этот детский лепет? Он кажется смертельно усталым, но всё равно вскидывает брови в притворном удивлении, и этот жест слишком хорошо знаком Чарльзу, слишком любим, напоминает слишком о многом, и Чарльзу уже тяжело концентрироваться на разговоре о школе. - Документы можно купить, - говорит Эрик сухо. – Все лицензии нам подпишут за милую душу, если найти верные точки влияния. Ты телепат, Чарльз. Сильный телепат. Что, не сможешь убедить пару идиоток из секретариата подписать нужные бумаги? Да даже если не сможешь – не велика беда. Несколько тонн металла, падающие на людей с неба, обычно дают удивительный эффект убеждения. - Эрик, - вздыхает Чарльз утомленно. – Так здесь дела не делаются. - Ну разумеется, - Эрик кривит губы в усмешке. – А ты, конечно, хочешь быть абсолютно честным. Так и скажешь, когда придешь к ним: здравствуйте, я Чарльз Ксавье, телепат, хочу открыть школу мутантов. - А давай без преувеличений? Всегда можно найти компромисс. - Святая наивность, - ухмыляется Эрик. - Знаешь, мне этого жуть как не хватало. Переубедить его невозможно. Теперь, когда ушел военный режим, и надо бы, казалось, научиться жить элементарными бытовыми мелочами, Эрик обнаруживает в себе удивительную неспособность к нормальной жизни. Чарльз внимательно наблюдает, и с каждым днем это вызывает у него всё больше досады и странной, щемящей жалости, хоть и не привык жалеть Эрика, ведь жалость – совсем не то чувство, что они делили на двоих всё это время. Эрик кажется здесь чужеродным. Точно его вырвали из привычной картины мира и поместили в эту уютную пастораль, и он, даже не делая ничего, ничего не говоря, раз за разом заставляет людей оборачиваться ему вслед. Война закончилась, и с каждым днем на улицах всё больше бывших военных, но у Эрика есть что-то особенное то ли во взгляде, то ли в голосе, то ли в целом – в манере держать себя, и он притягивает к себе внимание, точно магнитом. - Знаешь, а ведь это хорошее имя для парня вроде тебя, - говорит Рейвен как-то за ужином. – Магнит. Мистер Магнетизм. Магнето. - Мистер Магнетизм? – смеется Чарльз. – Серьезно? - Он довольно привлекателен и ты это знаешь, - Рейвен пожимает плечами и делает преувеличенно серьезное лицо. – А что, Чарли, ревнуешь? - Мистером Магнетизмом я зваться не буду. Даже не надейтесь, - фыркает Эрик. - А что насчет другого варианта? Знаете, нам всем нужно придумать себе супергеройские имена, раз уж мы особенные, как вы оба постоянно твердите. Вот я, скажем… могла бы быть Мистик. Ты, Эрик – Магнето. Чарльз… - Я как-нибудь обойдусь без прозвища, премного благодарен, - притворно пугается Чарльз, а потом видит на лице Эрика улыбку, мягкую и едва заметную, такую редкую в последнее время, и сдается: - Ну, или… как насчет Профессора? - Слишком скучно, - смеется Рейвен. – Нужно добавить налет таинственности. Чтобы люди слышали твоё имя и знали, что идет не какой-то там замшелый старикан из университета в твидовом пиджаке, а сам… - Профессор Икс, - вдруг предлагает Эрик. – Икс – в честь мутировавшего гена. Его так называли у Шмидта в лабораториях, помнишь? Чарльз, конечно же, помнит. И он пожимает плечами, не в силах спорить. - Профессор Икс, - повторяет он, пробуя имя на вкус. – Звучит нелепо, но мне нравится. Так они и остаются втроем – Мистик, Магнето и Профессор Икс. И Магнето приходится тяжелее всего. Эрик не привык к тому, что люди на улицах, подходящие к нему, чтобы узнать время или уточнить местонахождение того или иного дома, действительно хотят всего лишь задать вопрос, а не потребовать документы на лающе-крикливом немецком и уж тем более – не пытаться поймать, чтобы передать потом в руки Шмидта. Эрик не привык к тому, что пожилая леди в магазине, улыбающаяся ему через прилавок, в самом деле хочет ему улыбнуться. Резкий шум, вскрик, автомобильный выхлоп – и Эрик вскидывает руки в воздух, и металл поблизости гнется, дрожит, тянется к нему, и Чарльзу всякий раз приходится успокаивающе касаться его плеча, перехватывать за запястье, встряхивать, - мол, Эрик, взгляни на меня, успокойся, всё в порядке, слышишь? Эрику, способному приготовить весьма неплохой ужин из пары вялых картофелин и луковицы на полуразваленной кухне, готовка на кухне Чарльза не дается от слова совсем. У него выходит сварить сносный кофе лишь с пятого раза, а когда получается – он отставляет свою чашку в сторону, говорит: - А помнишь кофе у нашего дома в Братиславе? – и улыбается какой-то сухой, безжизненной улыбкой, а потом выливает напиток в раковину, так и не сделав ни глотка. Чарльз знает – Эрику это всё в новинку. Непривычно и неправильно, и он не создан для такой жизни, не создан для мирных будней, похода в бакалею за свежими овощами, покупкой молока у молочника, приготовления завтраков и чая по британской традиции в пять часов; не создан для того, чтобы коротать вечера за неторопливыми, тягучими беседами и игрой в шахматы раз за разом. Это работало, пока они прятались, пока выживали вдвоем против целого мира и исчезло, стоило только начаться мирной жизни. Теперь, когда ошибки (а ошибки ли?) уже совершены, Эрик пытается снова, и Чарльз благодарен ему за эту попытку, но ему всё равно неловко и как-то горько смотреть на Эрика, вздрагивающего от каждого шороха и раз за разом шнурующего высокие армейские ботинки посреди залитой светом прихожей. По ночам Эрику снятся кошмары. Он часто просыпается – с криком, застревающим в горле, и Чарльз снимает слой за слоем с его страхов, надеясь, что те со временем истончатся, цедит их понемногу, боясь взять слишком мало и не помочь, или, наоборот, слишком много и выдать своё присутствие. Это совсем не то, чем если бы они были в одной постели, рядом, если бы Чарльз мог коснуться губами его лба, разделить кошмары Эрика, не скрываясь, поровну, но он не может заставить себя встать и выйти за дверь. Он знает – еще не время. Но чувствовать Эрика, задыхающегося страхом и болью, невыносимо. Разумеется, в целом всё не так плохо. Эрик улыбается всё чаще, он нашел общий язык с Рейвен и рассказывает Чарльзу обо всём, что делал последние два года – и что преследовал Шмидта, теперь называющего себя Себастьяном Шоу, и что отыскал Эмму Фрост, и та присоединилась к нему в поисках. Говорит о том, что готов отложить свои планы. Расставить приоритеты заново, хотя бы попытаться, взглянуть, что из этого выйдет. говорит, по сути, мало – всё больше показывает телепатически, но для них двоих это равносильно полноценной беседе. Эрик рассказывает обо всех местах, в которых успел побывать в своих поисках, и о том, как хотел вернуться. Он без малейшего стеснения смотрит Чарльзу в глаза и показывает себя – пьяного в стельку в дешевом мотельном номере, по памяти рисующего его, Чарльза, лицо. Набросок получается грубым, карандаш то и дело ломается от жесткого давления, но Чарльз на рисунке выходит удивительно живым и похожим. Увидев это воспоминание, Чарльз теряется и не находит слов, но Эрик молча качает головой – не нужно ничего говорить, замолчи, - и, склоняясь над ним, осторожно касается губами взлохмаченного затылка. У них всё не так уж плохо. Чарльзу в тысячу раз лучше, чем было последние два года, но он, вернув Эрика назад, всё равно не чувствует, будто их жизни возвратились на круги своя. Они спят в разных комнатах, хотя Чарльз знает, как Эрик смотрит на него, знает, какие мысли крутятся в его голове. От этих мыслей самого Чарльза бросает в жар, и ему нравится видеть, как неизменно растягиваются в улыбке губы Эрика, понимающего, откуда этот румянец на щеках Ксавье, и почему тот так старательно прячет лицо за повыше поднятой книгой. Чарльз и сам уже устал запираться в душе и, кусая губы до крови, насаживаться кулаком на член и повторять, ожесточенно и исступленно, имя Леншерра. Оно раскатисто звучит на кончике языка, хлестким ударом отдается по нёбу, в нём – колючая проволока и сталь, тающая, когда взгляд обращается к Чарльзу, в нём – теплые касания под одним одеялом, губами к виску, кольцом рук вокруг талии, улыбкой для него одного. - Я не хочу удерживать тебя тут чувством вины, - говорит Чарльз однажды. – Или какими-либо еще требованиями. Так будет только хуже, понимаешь? Я хочу тебя, но не хочу тебя так. - А как хочешь? – спокойно спрашивает Эрик. Он тянется, чтобы убрать с доски пешку Чарльза, и в рыжих отблесках камина его взгляд кажется обманчиво теплым. - Не знаю. Наверное, чтобы ты сам хотел. Я знаю, что это был твой собственный выбор, но он обусловлен чем-то иным, нежели истинным побуждением. Черт, если бы не Эмма, мы с тобой вообще не встретились бы, - морщится Чарльз. – Мне не хочется, чтобы ты был здесь против своей воли. Если ты думаешь, что выполняешь передо мной какие-либо обязательства, или эта твоя попытка извиниться – то оставь. Это не нужно, так ты всё сделаешь только хуже Эрик наклоняется к нему, и его лицо оказывается совсем близко. И тогда Чарльз понимает, что это не рыжий свет от огня и не обманчивое наваждение – взгляд Эрика на самом деле теплый, такой, как прежде, и пускай это лишь на несколько секунд - сердце Чарльза всё равно пропускает удар. - Перестань прогонять меня, - говорит ему Эрик. – Если на самом деле не хочешь, чтобы я уходил. Чарльз качает головой: - С чего ты взял, что я не хочу? - А с чего ты взял, что ты здесь единственный, кто знает нас обоих насквозь? Он честно не представляет, что на это ответить. Эрик, пожалуй, единственный человек на свете, способный лишить Чарльза, сообразительного, с живым и ярким умом, дара речи. Обычно это было не страшно – им далеко не всегда требовались слова, чтобы понять друг друга. Но всё, что может сейчас выдавить из себя Чарльз, это: - Я просто не хочу, чтобы тебе пришлось переступать через самого себя. Не хочу, чтобы тебе было плохо из-за того, что ты по какой-то причине решил, что мне нужна твоя жертвенная самоотдача. - Хорошо. Давай начистоту, - Эрик смотрит на него прямо и отставляет в сторону нетронутый бокал вина. – Мне здесь непривычно и некомфортно. Тут ты прав. - Тогда зачем… - Здесь есть ты, Чарльз. - Можно подумать, для тебя это достаточная причина. - А разве это не должно быть именно так? - Один раз тебе этого уже не хватило. - Ну, тебя тоже можно понять, – Леншерр улыбается одними губами и смотрит очень серьезно. - Но и ты меня пойми: мне здесь лучше. С тобой – лучше. Пускай так и пускай не на своём месте. Я пробовал сделать всё иначе. Пробовал… другое. И всё, что понял: ты - моя цель, Чарльз. То, что мне действительно нужно. Я могу выжить без войны, без борьбы, могу заживо похоронить себя и свои амбиции, убеждения, да что угодно оставить в этом чертовом доме, если ты будешь здесь со мной. Да, мне будет плохо. Я буду винить себя за упущенные возможности и потерянное время, да что угодно, но это всё равно будет лучше, чем без тебя. Это зависимость, Чарльз. Даже хуже, и ты это знаешь. Мы с тобой поодиночке уже не существуем. Хочется мне этого или нет, но я без тебя не могу. Жаль, что мне пришлось пожертвовать нами, чтобы понять это, но… - Ты бы себе не простил, если бы не попробовал. - И ты снова прекрасно всё понял, - коротко смеется Леншерр. Поднимается с кресла, подходит к Чарльзу и опускается на колени возле его кресла. В его глазах – ни покорности, ни смирения. Ни просьбы простить – разве что голод, больной, лихорадочный, и от него Чарльза ведёт, и сердце щемит, и в глазах становится как-то очень колко и сухо. - Ты всегда всё понимаешь, - добавляет Эрик, пряча лицо в коленях Чарльза, из-за чего его голос звучит приглушенно. – Это чертовски бесит. - Ты говоришь, что пробовал… другое, - говорит Чарльз. Не то чтобы его в самом деле это волновало, но внутри от этих слов загорается что-то живое и почему-то горькое. – Кем она была? Он знает – это была она. Видит в мыслях Эрика густую копну кудрей, красивое скуластое лицо и темные глаза. Она красивая. Красивая и совсем не похожа на него, Чарльза, с этой своей красотой, приглушенной и выразительной, с полной грудью, с соблазнительной припухлостью губ. - Её звали Магда, - отвечает Эрик негромко. Образ в его голове вспыхивает в последний раз, а потом меркнет, оставив после себя лишь неявные ассоциации. – И это уже неважно. - Ты её любил? – наверное, это действительно уже не имеет никакого значения, но Чарльзу важно знать это. Он понимает: от ответа, каким бы тот ни был, ничего не изменится, но в этом ответе он нуждается почти физически, и ему хочется, чтобы Эрик сам ответил на этот вопрос честно. Чтобы без телепатии, чтобы без фальши. - Любил, наверное, - Эрик лишь пожимает плечами. – На тот момент это было хорошо и правильно. Закончилось быстро, и я об этом не жалею. - Хорошо. - А что ты хотел услышать, Чарльз? Я тогда вообще не думал, что смогу увидеть тебя снова. Я не… Вместо ответа Чарльз поднимается на ноги. Слабо улыбается и протягивает Эрику ладонь, помогая подняться с колен. - Ты прав, - говорит он. – Это уже неважно. Я рад, что ты здесь. Эрик обнимает его, властным жестом притягивает ближе. У него крепкие руки и сильное, горячее тело, и Чарльз сам делает шаг вперед, чувствуя его жар даже через одежду. Многое изменилось, думает он. Он любит и изменившееся, и то, что осталось неизменным. Он вообще любит всё, что связано с Эриком, как угодно, в любых ипостасях, и плевать, что эта привязанность больная, глухая, безнадежная, плевать, что выхода из нее не видно. Плевать, куда она их заведет. Эрик, Эрик, Эрик. Имя на выдох, на каждый удар сердца. - Как думаешь, - спрашивает он Чарльза, губами уже почти касаясь его губ. – Мы справимся? Чарльз кладет ладонь на его щеку. Замирает, задерживает дыхание, любуясь. - Мы пережили концлагерь, друг мой, - отвечает он с легким смешком. – Пережили Шмидта и пережили войну. Думаю, кризис отношений мы тоже как-нибудь переживем. Перед тем, как поцеловать, Эрик еще долго смотрит ему в глаза. А потом согласно кивает.