У старого ельника

По холодному загадочному небу, усеянному белыми точками звезд, в обманчиво-безмятежную летнюю ночь, над еловыми вершинами, неслась на растрепанной метле статная женская фигура. Лился заманчивый лунный свет на серебрящиеся травы, черная почва упивалась сиянием. Оживали, вспыхивали таинственными неземными ароматами поникшие вечером цветы, и дикая первобытная сила овладевала затихшим миром, зачаровывая, увлекая, нашептывая мотивы старинного давно забытого танца, исчезая с лучами поднимающегося рыже-красного солнца. Цветы ночи звали вдаль, ветер посвистывал и указывал дорогу к чернеющей где-то горной вершине. На сердце Вивеи было неспокойно. Пальцы теребили венок, сплетенный под желтыми лучами из душистых полевых трав, босые ноги переступали по полу старого деревянного дома, ставшего чуть поодаль от остальных, ближе к темной гуще хвойного леса. Свеча то горела, то гасла, из синей маленькой точки возрождаясь оранжево-золотым огнем, зыбким и отчего-то недобрым. Воздух за порогом взбадривал, навевая причудливые видения – то зловещие, сладко-пугающие, упорно призывающие остаться за стенами, то чудные, обещающие невиданные красоты за сливающимся горизонтом, манящие под сень колючих ветвей. Сколько, сколько дев побывало на свете, с замиранием наблюдавших прекрасную белую красавицу луну, сиятельное и одинокое величие среди усыпляющего мрака? Большинство превратилось в милых старушек, щедрых бабушек, под закат рассказывающих засыпающим внукам древние истории о боярских дочерях, героях-царевичах и отступившей навеки нечистой силе. Другие заплутали в потемках судьбы, затерявшись, растворившись в толпе, превратившись в подозрительных сгорбленных старух. Были и те, что исчезли, не оставив и вести. А уж что с ними сталось, не скажет никто. Некоторые сплели себе иную славу. Недобрую, роковую славу ведьмы, грешной колдуньи, с которой бессовестно и заводить разговор. Витиеватая тропинка ускользала под сень колючих крон. Стрекотали во мраке сверчки. Вивея поставила свечу на низкий, чуть треснувший стол и шагнула из избы. Безмятежный до того мир вдруг резко переменился, сбросил леность, насторожился, возвел предупреждения из яростно торчащих веток и запутанной светлой полоски, почти заросшей, протоптанной когда-то давно множеством человеческих ног в угрюмую глушь. Сладкий аромат словно специально дурманил, уводил в незнакомую даль, кружил черноволосую голову. Сияние луны перестало казаться добрым и мягким. Обольстительный холодный свет полновластной хозяйки ночи скрывал человеческие грехи и страданья, горькие и прикрытые мглой. Девушка стояла, обхватив руками белые плечи, неприятно дрожа от внезапно подоспевшего холода и напряжения, разлитого в двуликом пространстве. Одиночество упорно звало назад. Она поморщилась и отступила за порог, к еще теплой отгоревшей свече и слегка треснувшему, но все-таки крепкому столу. Морок, заумная паутина с неузнанным пауком и пьянящими цветами, влекущими к черной и страшной погибели, кличу которой не стоит поддаваться. *** - Вриена! Что же ты с собой сделала, Вриена? Рассвет пестрил небо розовыми и янтарно-желтыми красками, медленно окутывал теплое оранжевое голубым, убирал с глаз долой баклажанно-фиолетовые полосы. Вриена лежала, обмякшая, нетрезвая, затанцевавшаяся, с растрепанными каштановыми волосами, побледневшая. Обнаженное разгоревшееся после пляски тело остывало, зелено-карие глаза нездорово и устало, но почти осознанно блестели, метла отлетела в сторону. В который раз исчезала длиннокудрая ворожея, растворяясь во всесильной тьме, всегда возвращаясь взмыленной и хмельной с самой вершины злополучной горы с ее бесовским весельем. Вивея покорилась неизбежным вечерним отлучкам, дневным уходам в зеленые дебри и лихому нраву своей марьяжницы, сулившему большие беды окрестностям, а будь девушка настойчивее - и частые бесполезные раздоры. Только ссор Вивея избегала, не желая лезть в таинственный и дьявольски привлекательный омут колдовства, обрекая на гибель свою и без того запятнанную тяжким грехом душу. Уходил гнев, уходили муки совести. Шло время, и все гадкие дела отчаянной ведьмы воспринимались обыденнее, только изредка напоминая о преданной вере и справедливости. Пусть полюбовница теперь служанка Сатаны, творящая вред и беззаконие, насылающая болезни и отнимающая молоко у коров, справляющая дикие оргии на лысых каменистых пиках. Нельзя очистить заблудшую душу. Да и грешнице ли ведьму судить? А чары постепенно уходили. Исчезли яркие звезды-бриллианты, набежали белоснежные облака, солнце поднималось с востока, освещая свои бесконечные владения, призывая к жизни и теплу. Миром правила другая сила. Вриена, оправлявшаяся от изнеможения и выпитого вина, заснула, скрючившись на белой ткани, не двигаясь и безмолвствуя. Вивея тяжело вздохнула и повернулась к окну – навстречу утру. *** - Недобрые дела в деревне творятся, - шмыгала коротким носом полнотелая Захария, чинно рассевшись за столом. – Ты, Веюшка, недавно-то здесь с сестрой живешь, многого не знаешь. А я тебе скажу, разбушевалась нечисть нынче, никакого сладу нет. Три раза дом кропили! И что? Как корову доить начнешь, молока нет, кровь одна. Да это-то что… Детей от себя отпустить страшно, вон сколько людей в лету кануло… Говорят, будто упырь в ельнике поселился. Он их всех к себе и уносит – пиши пропало. Да разве ж справиться всем нам без помощи Божьей? Три раза дом кропили, три раза! А все молока нет, крысы – не знаю, откуда столько взялось – бесчинствуют пуще прежнего, недуг не отступает… Больно злая ведьма за нас взялась, Веюшка, вот она, беда-то! И с чего напасть такая, один Бог ведает. Тяжело жить стало, Вея, больно тяжело! Захария с чувством хлопнула правой рукой по дереву, утирая толстым кулаком левой навернувшиеся слезы. - Правду говоришь, Захарушка, - Вивея потупила серые глаза, делая большой глоток душистого травяного напитка. – Горько сейчас. Ветер свистел, срывая нефритовые листья с веток, но серость и не думала закрывать пеленой золотое светило. Дождя не предвещалось вот уже второй день подряд. - Замуж вам с Еной выходить надо, девоньки. Уезжать отсюда. С места нечистого. Вы-то красивые, авось кто сироток и возьмет… И волков тьма тьмущая, - жалобно продолжала пышногрудая, крепко сложенная женщина. – Откуда столько берется? Видно, все чары ведьмины. Найти бы проклятую… Захария резко замолчала. Обреченно махнула рукой, утирая мясистый нос. - Вон, на этой седмице у Архипа сын пропал. Лещик, все в городе побывать мечтал… И Зоюшка, дочь Никандра… Видела Вивея и сметливого белобрысого Лещика, и Зоюшку, тихую улыбчивую девочку с большими темными глазами и пушистыми черными локонами. Чуяла, куда могли подеваться дети средь бела дня. Догадывалась, почему… Много ли судеб изломала ты, чародейка? Вивея никогда не знала, чего ждать от своей норовистой полюбовницы. Не могла мнимая сестра и удержать темную ворожею. А если бы и попыталась, что стоило ведьме обернуться собакой или сорокой, ускользая от нежеланного взора? Спутница ведуньи сама прочертила себе дорогу, уйдя за каштановолосой от родных. Оттого и не должно было быть жалоб на злую судьбу да увядшие беспечные дни. Не судьба покрыла их горестью. И все же, горел в сероглазой едва не потухший, маленький и незаметный огонек, затаившийся, порой больно жегший остатки совести в неистовом жалком танце за правду. Правду, что не принесет блага ей и Вриене, лишь толкнет их на вилы и нож, счастье, если к простому полету на метле. Вриена, может, спасется. А Вивея нет. Вновь и вновь тушила в себе ненавистное прожорливое пламя девушка, не давая ему разгореться красно-рыжим пожаром и натворить бед на земле. Вскинувшийся жар осел, праведный гневный румянец исчез с молодого лица, пересохшие губы не произнесли необдуманных слов. Время учит смирять бурлящие эмоции. Даже если не хочется. *** - У Захарии была, лапушка? – колдунья сидела за столом, согнувшись, прижав ладонь к высокому белому лбу и вымученно улыбаясь. Отстраненность и бледность умаляли дивную прелесть, леденили черты и сводили на нет чудесные жесткие волосы, курчавившиеся по груди. Ночной шабаш не прошел даром, ослабив тело и дух, яро взбодрив и оставив изнурительные боли наутро. Но каре-зеленые очи смотрели осознанно и колко, ясно говоря об одном: чародейка наконец решилась совершить задуманное на одном из нечистых сборищ на печальной дьявольской горе. Тайно, нечисто, быстро и верно, пока не сядет огненное светило и не минует очередной красочный день, унося с собой это приятное, но исполненное грешных дел лето. - Потупились очи черные, рдеют жаром ланиты… - нараспев и неожиданно бодро произнесла небожительница. – Ты, голубушка, умаялась. Или Захария на праведный путь наставила? Насоветовала утопить в чистом озере треклятую ведьму да вогнать ей кол меж лопаток? Вивея ничего не ответила, устало и тревожно покосившись на сожительницу – ту, из-за которой творились на деревне беды и пропадали добрые люди, мало в чем провинившиеся, а то и вовсе попавшие под горячую ведьмину руку. - Насоветовала, - Вриена отняла ладонь ото лба и села, обхватив руками колени. – Только зря. Не тому сказала. Ей бы Никандру позлословить, мол, ведьму найди, проучи за все несчастья! Так проучи, чтоб больше никому зла не сделала… - Ена! - А ведь скажет, голубка моя, скоро скажет. Пока они дома кропили да мак перед порогом сыпали. Не помогает. Вот и пойдут с лопатами на вредительницу, как узнают, кто она… Вивея поморщилась и ускорила шаги, ища что-то, изо всех сил стараясь увильнуть от неприятного разговора. - Молока здесь нет, ткань ты не ищешь. Что высматриваешь, лапушка? Травы мои. Небось, в ведьмы решила податься? На этой метле полетать захотелось? Девушка застыла на месте, сжав зубы, неспешно и густо багровея, теряя прежнюю мудрость и самообладание. Она любила Вриену. Но и искренне любящее сердце можно разозлить. - Не надо, Вриена. - Людям вредить не хочешь? Боишься взять грех на душу? - Не боюсь. - А что же? Что, лапушка? Почти затоптанная искра взвилась пожаром. Много, много раз давили ее, заливали водой слез, пытались утихомирить нежными ласками и чарующим воркованием. Травили отголосками погони и заговаривали людскими пороками. Но красные отблески заиграли все равно. - Нехорошо это, Ена. Бессовестно. Нельзя сытиться на чужом горе. - Не верю. Люди хотят счастья, хотят богатства и почестей. Только за что оно им? Что сделали они благого? Захария исхлестала сына за нерасторопность. Доброе это дело, красавица? Исполненное святости? – Вриена оживилась, с щек вдруг спала дурная болезненная белизна, горькая улыбка отразилась ядовито-торжествующей насмешкой. – Никандр с Зоей обращался хуже некуда… Пусть девчушка в волчьей шкуре побегает на воле. Ей же лучше. - Это не смертные грехи. - Но грехи же. - Они не стоят насланных бед, Вриена. - Расплата всегда приходит. И бьет сильнее вдвойне. Стоят, голубка моя. Еще как стоят. Часто ли задумывалась колдунья о справедливости? Только она это и знала. Знала, что врет, яростно отбивалась от обвинений, хватаясь за нелепое нагромождение поруганной ею же веры. Неимоверные способности требуют больших жертв. Ведьма расплачивалась чужим благом. Вивея хорошо изведала свою каштановолосую возлюбленную. Предполагала и эту тягостную возможность. Но верить вовек не хотела. *** Зловещ старый ельник. Дремуч, угрожающе неприступен, силен и высок. Тянутся вверх колючие пики, веет над мрачной хвойной красой древняя и дурная мощь, отводящая любопытных, зазывающая обходить лес подальше, не испытывая потухающую удаль. Только волки, зайцы да гадюки и селились в нехорошем месте, скрываясь от людских взоров под тревожной чернотой густых деревьев. Раненый волчонок полз среди стволов. Ни внезапного шороха закопавшейся в земле мыши, ни легкой поступи учуявшего добычу падальщика… Абсолютная, странная, могильная тишина властвовала под игольчатым занавесом, непоколебимая, единолично правящая вот уже много лет, лишь порой тревожимая недолгим воем или писком лысого изголодавшегося птенца. Неуловимая опасность ощущалась, впитываясь в могучие корни, устремляясь к полускрытому солнцу, давила веселье и заставляла притихнуть буйную громкую жизнь. Поскуливал, загребал лапами желтый лесной прах серый зверь, подвывал, двигался неловко и упорно, держа диковинный путь к домам и дорогам, вдвойне чудной для потомка тех, кто, укрытый пушистыми ветвями и леденящей душу магией, спокойно жил, храня себя от роковой и ненужной встречи с человеком. А неподалеку расстилалась деревня – гомонящая, вечно занятая, теплая. *** - Красавица! Какая же ты красавица… Вриена с упоением вглядывалась в бледное и спокойное Вивеино лицо, довольно улыбалась, глядя на соболиные брови и карминные губы, расплетала тугую косу из черных шелковистых локонов, водила длинными пальцами по тонкой белой шее. Очередное варево остывало, дивный запах колдовских трав витал вокруг, ненавязчивый, приторно-приятный, отчего-то напрягающий и бедовый. Светлая пряжа лежала на лавке. - То-то на тебя Остап заглядывается, - говорила темноокая колдунья. – думает, раз девка без мужа, и за такого жениха пойдет. Нет, лапушка! Не выйдет у него ничего. Не ему голубку мою ласкать! Хохотала ликующая ведьма, умиротворенно щурила большие чуть косящие зеницы*. - Ну, что загрустила? Не мила я тебе? Или о жемчугах мечтаешь? Я тебя, заюшка, и жемчугами, и самоцветами одарю! Только погоди, не время еще. Вот завертит вьюга – хоть коня вороного проси. Казалось, две Вриены есть на свете. Насмешливая горделивая ведьма, не жалеющая детей и влюбленных сердец, стариков и доблестных воинов… Одна личина, злая и корыстная, пугала, внушая подлые мысли о бегстве и монастыре даже терпеливой Вивее. Но была у чародейкиной сущности другая грань. Яркая, неумолимая, знающая и влекущая. Возрождалась на миг вера, просыпалась истерзанная любовь. Часто представлялась Вриена безумной своей «лапушке» да «голубке». Но порой и в безумие хочется нырнуть. Весело смеялась, целовала возлюбленную чаровница, подданная могучей нечистой силы. Лукаво блестели каре-зеленые глаза, рассыпались каштановые волосы. - Экий барин Остап! На баринах таких на шабаши летают! Не увезет он тебя, светушка. А попробует – в гроб ляжет! Заглядывается боров на яхонт лазоревый**! Ему бы не о девичьих прелестях думать, а о молитве! Что забавного нашла Вриена в своих речах? Только изогнула тонкие уста хитрая усмешка. Наваждение испарилось неожиданно, не оставив и следа, забытье ушло, встрепенулась в сердце тревога. Вскочила с места разомлевшая ведьма, побледнев, потянула Вивею к душистому отвару. - Сбрасывай одежку, красавица! Сбрасывай быстро! Ворожея металась, то устремляясь к стоящим на печи мазям, то пытаясь сперва стянуть с себя сарафан и рубаху, хватаясь за ощерившуюся метлу. Бросилась к зелью ведунья, толкнула к нему застывшую на миг «сестру». Нетвердая ведьмина рука умыла колдовским отваром опешившую девушку. *** - Проклятье! - Ведьма чертова! - На костер ее! Выходи, бесовка, выходи! Народ сошел с ума. Жуткое, сумбурное море людей шло, крича и грозясь, упрямо, быстро, разноцветной вооруженной кучей угрожающе продвигаясь к небольшой деревянной постройке у дикого густого леса. Никто бы и не подумал, что зло найдется так скоро. Что мстить выйдет вся деревня. Что раненый серый звереныш приползет к порогу Архипова дома, а игравшие неподалеку мальчишки, не разбежавшись, возьмут да и обвяжут ради шутки волчонка прочным отцовским поясом. Что обвязанный превратится в хрупкую темноглазую Зоюшку. Люди боятся ведьм, но страшен гнев толпы. Разъяренные, жаждущие преступной крови, сплоченные потомки изгнанников из Рая напрочь позабыли дедовские жуткие байки и предостережения, живя одним – расправой над обманщицами и обидчицами. Они верили в крест и святую воду, не боясь уже ничего. Вилы, рогатки, ножи, холеное боевое оружие и заправский кнут - все служило богоугодному делу. Сжечь избу, вытащить окаянных ведьм, учинить короткую жестокую расправу, чтоб ни одна прислужница Сатаны и думать не посмела больше ступить в натерпевшуюся мучений деревню. Большое, пылкое, гордое желтое солнце степенно красилось в алый. Легко поддалось неумолимому напору деревянное строеньице, подхватил чарующий травяной аромат поднявшийся недавно ветер, оборвались громкие призывные крики и хриплая ругань. Внутри не оказалось никого. Лежали на полу скомканные, снятые в невиданной спешке вещи, глиняный горшок разбился, и демонская лимонно-желтая мазь, крепко отдававшая серой, виднелась на коричневых черепках. Сбежали отсюда грешницы. Вриена чуяла беду. *** Светились в высокой мерно колышущейся траве крупные зеленые светляки, ночные чары околдовывали хвойные вершины. По темному холодному небу при свете таинственной властительницы луны плыли царственно и безмолвно на взъерошенных метлах две неясные женские фигурки. Растрепанные волосы стелились по синеве, падало жемчужно-желтое сияние на нагие белые тела. И неразгаданный ведьмин огонь пылал в отдающих зеленым очах… ---------------------------------------------------------------------------------------------------- *зеницы – глаза **яхонт лазоревый – сапфир