Calad edh rin

      Где он?! Неужели конец!       Она бежала по лестницам старых развалин, забыв о том, что метель бьет снегом в лицо и что в ногах уже почти нет сил. Но, кажется, думая о нем… о том, что его могли… она могла бежать бы хоть целые двести миль без передышки, лишь бы помочь ему.       — Кили! — крикнула она, остановившись на большой площадке.       Ответа не последовало, и что-то больно екнуло в груди, дыхание участилось, а лоб обожгло, как пламенем, от прилившей крови.       — Кили!!! — сорвался голос.       Она в ужасе глядела по сторонам, надеясь, что хоть где-то увидит его серые одежды, услышит звон меча.       — Тауриэль! — послышалось где-то вдалеке.       Но она точно знала где: ее слуху, эльфийскому слуху, ничто не могло помешать распознать откуда шел звук, и она бросилась туда, откуда он исходил. Воительница не заметила, как миновала лестничный пролет, и вот уже видела его в окружении орков. В груди разожглось то чувство, без которого она никогда не взяла бы в руки кинжала, ни разу не выстрелила из вверенного лука, и оно было само ярое пламя в душе, оно было — месть.       Выхватив кинжалы из ножен, эльфийка яростно бросилась к ближайшему орку. Его мерзкая, измазанная грязью морда искривилась в последнем вздохе, когда воительница всадила ему кинжал прямо в шею. Черная кровь хлынула на грубые железные доспехи, словно ржавчиной покрывая их, но эльфийка не видела этого: она уже бежала к следующему противнику, желая убить.       — Uglatul ([черн. нар.] Убить их)! — прозвучал до отвращения знакомый голос.       О да, Тауриэль бы узнала его из всех мерзких орочьих голосов, узнала бы через то упоение страхом и немощью врагов, которое рычало через слова черного наречья. Это был Больг, приближенная к самому Азогу тварь. Тауриэль с пламенной ненавистью взглянула на него, но орк, встретив ее взгляд, только улыбнулся и перекинул палицу в другую руку, предвкушая хорошую битву.       Ну нет, позволить ему победить?! Ни за что! Крепче сжав ножи, Тауриэль бросилась к ненавистному орку. Ярость в глазах затмила все, и те, кто стоял на пути, не успевали даже вздохнуть, как воительница вонзала в них эльфийскую сталь, окропляя ее черной кровью. Впереди только цель… Больг…       — Тауриэль! — вновь раздался крик Кили.       Всего на мгновение ее взгляд метнулся в сторону, и тогда она увидела гнома. В глазах его горел страх, жуткий и почти без света надежды, ведь вокруг из-за скалистых уступов выпрыгивали, все не кончаясь, орочьи отродья. Она поклялась давно, перед телами родителей поклялась, что будет убивать орков до тех пор, пока все они не исчезнут с лица Средиземья. А сейчас они пытаются погубить Кили, того единственного гнома, к которому она прониклась чувствами. Но она убьет их всех. Убьет, чтобы Кили выжил.       Времени не было для раздумий. Больг теперь всего в нескольких метрах от нее. Эльфийка бросилась вперед.       Орк занес грубую железную палицу над головой и обрушил оружие на эльфийку. Тауриэль вовремя увернулась, а палица проломила каменные плиты гномьих развалин, кроша их на мелкие камешки. Готовясь нанести удар, эльфийка уже четко сконцентрировалась на спине урода Больга, но тот завертелся, размахивая палицей, как будто отгонял мух. От ударов приходилось уворачиваться без возможности даже занести руку для выпада, и воительнице приходилось нелегко, она пригибалась, прыгала по отвалившимся от старых стен камням, только бы наконец улучить момент для точного удара! Она нанесет его прямо в сердце, и еще нож провернет, чтобы эта мразь помучилась перед смертью, как следует. А еще чтоб лицо Тауриэль видела до конца тех жалких секунд, что ему будут отведены.       Однако момента не было. Больг наносил удары с не меньшей яростью, чем сама эльфийка, кроша и ломая все, что попадалось на пути. Увернулась… Еще раз… И тут плечо орка больно угодило в грудь, отбросив воительницу на край обрыва.       Чувство мести мгновенно исчезло, затмленное болью. Кинжалы вывалились из ослабевших рук, звонко ударившись об холодную каменную плиту, и Тауриэль едва вздохнула, чувствуя невыносимую боль в груди. Она попыталась подняться, но руки были вялыми и не слушались, во всем теле волнами разливалась от каждого движения боль. Лучше уж лежать и не двигаться! Но эльфийка понимала, что теперь уже все равно. К ней идет Больг, эта ухмыляющаяся тварь, которая сумела повалить ее, Тауриэль, наземь, и чья палица вскоре раздробит ей голову. Вот и все.       Эльфийка видела, как Больг заносит оружие, улыбаясь всеми своими почерневшими и полуоббитыми зубами.       «Давай же, убей меня», — мысленно взмолилась она, глядя орку прямо в глаза.       Но тут прямо перед ней невесть откуда выскочил Кили. Подставив меч прямо под удар палицы, гном мельком глянул на эльфийку, и она успела поймать этот взгляд, полный страха за нее. Та теплота, та искренность, и открытая, какой никогда она не видела в глазах эльфов, в глазах гнома сияла, как звезды. Он готов был бороться за жизнь Тауриэль так же, как она была готова бороться за жизнь его, и уже эта мысль помогла забыть боль и отбросить мысль о смерти.       Звон стали отвлек обоих, заставляя вернуться к драке. Огромная железная булава Больга с острыми грозно торчащими зубцами столкнулась с мечом гнома, и искры полетели во все стороны от такого соприкосновения. Кили замычал, еле выдерживая натиск во всю ухмыляющегося орка.       Больг, казалось, и забыл о том, что Тауриэль лежит почти без сил: хватило бы одного удара, чтобы положить конец ее короткой по эльфийским меркам жизни, но огромный жилистый орк был занят гномом. Маленькие глазки так и блестели, словно он представлял, как его булава дробит небольшое тельце Кили.       Тауриэль едва могла смотреть на битву. Ей было так больно, что казалось будто тело сжали и выкрутили, как мокрую тряпку. Обрывки мыслей не могли собраться в одно целое, раздражая и причиняя еще больше боли. Эльфийка хотела подняться, но мышцы размякли, хотела помочь Кили, но не могла…       Гном в одиночку пытался справиться с Больгом, успевая уворачиваться от атак орка в самый последний момент. Воздух сотрясали вопли всей битвы, но здесь, кажется, был слышен только звон скрестившихся оружий: булавы и меча. Тревожное стальное жужжание не прекращалось, подталкиваемое новыми атаками.       Выпад, и неудача. Уворот, и булава снова пролетела над невысокой фигурой гнома. И вдруг в один момент Тауриэль осознала, что нет больше смертельной дуэли, а посреди руин, разинув пасть в зловещей улыбке, Больг сжимает ошеломленного Кили. Острое лезвие с другого конца булавы нацелилось в живот гнома.       Все напряжение, которое прежде пронизывало пространство, в этот момент, казалось, собралось воедино и, окатив Тауриэль колкой волной дрожи, ударило ее прямо в сердце. Сознание перестало существовать совместно с телом. То, что бежит к Больгу, то, что бросается на него, удерживая палицу — всего этого воительница не видела и не чувствовала, руководимая последней мыслью, что осталась в голове: «Эта мразь не тронет Кили!»       Только Больгу хватило всего пары рывков, чтобы сбросить эльфийку со спины. Тауриэль повалилась на каменную плиту, понимая, что больше ничего не сможет сделать. Она хотела отвернуться, хотела не видеть, того, что произойдет, но глаза были прикованы к беспомощно повисшему в руке Больга Кили. В чертах лица и во взгляде черных глаз была безнадежность. Безнадежность, и ни капли страха, и это только больше ужасало Тауриэль. Она не желала запоминать его таким, но теперь была не в силах исправить этого. Заточенный конец палицы победно устремился вниз…       Тауриэль резко открыла глаза и сделала глубокий вдох, из-за которого грудь расперло до боли. Выдохнув, она все еще чувствовала боль в сердце, разбудившую ее. Ноющая и щемящая, она будто сжимала сердце в тиски, желая раздавить. Очень хотелось вырвать его и выбросить далеко-далеко, чтоб не мучаться.       «Только мысли не оставят…»- подумала Тауриэль, прижимая ладони к груди.       Каждый день вот уже две недели ее путешествия на юг этот сон повторялся. Он преследовал, не давая даже заглушить ту боль, что так ранила душу. Было плохо, хуже, чем плохо, но сделать ничего было нельзя. Мысли и сильные чувства не вырвешь. И поэтому она сейчас здесь, одна посреди леса, а не в каменном городе при короле Трандуиле. Она направляется на юг, как можно дальше от места, которое причиняет ей боль, и теперь назад уже не пойдет, даже зная, что король вернул ее из изгнания.       Тауриэль подобрала ноги к себе, усаживаясь на ветви дерева. Пришлось провести ночь в густой листве, чтобы ненароком не угодить в лапы орков, остатки чьих отрядов она видела перебирающимися на юг. К тому же не так далеко был Дол Гулдур — место, все еще опасное и даже после битвы далеко не пустующее. Воительница и сейчас сомневалась, не подстерегают ли ее пауки, хотя хорошо знала все их гнезда в пределах границ Лихолесского королевства и недалеко за ними.       Выглянув из листвы, эльфийка лишний раз убедилась, что все тихо. Лес спал, укрытый зловещими тенями, и едва ли было видно, что происходит у корней. Тауриэль не видела даже старой эльфийской тропы, которая должна была петлять как раз в сажене от дерева, где ночевала воительница. Было очень тихо, как будто в лесу совсем не было животных, бодрствующих ночью, и только шелест листвы доносился сверху — то ветер пробивался через толщу крон, любопытствуя, что же творится в лесу. Тауриэль чувствовала его осторожные прикосновения.       Сердце все еще болело, хотя его биение стало размеренным и спокойным. Так было каждый раз, когда она просыпалась от кошмара ночью: удары тяжелые, словно в грудь изнутри стучат молотом, и при этом кажется, что сердце маленькое и ничтожное. Собственно, таким оно, наверное, и было… Кто она теперь? Никто. Без него она никто. Все ее оставили: родители, Леголас, даже в глазах ее названного отца, Трандуила, холодеет завсегдашнее безразличие. Ей теперь нечего делать. Она все потеряла, и остается только уйти. Уйти туда, где с ней сделают что-то, что убъет ее мысли и чувства, что погубит ее прошлое и даст ей возможность перерождения — ей остается покинуть этот мир и уплыть за море.