Calad edh rin

      Обмылки ночного кошмара тревожили сон Тауриэль до самого рассвета, и когда первые лучи солнца пробудили ее, она совсем не чувствовала себя отдохнувшей. Первые мысли, пришедшие в голову после того, как она открыла глаза, первое слово, которое она прошептала, потому что не могла держать его в себе — все было он, его имя, его образ — бледный, до жути спокойный — мертвый. Грудь сжималась, глаза щурились, пытаясь выдавить слезы, но их не было больше. Не было уже неделю. И вот новый день без него, опять, когда она должна была слезть с веток, плеснуть себе в лицо воду из фляги за поясом, выглянуть из листвы деревьев, чтобы примерно определить время и обозначить путь, и вновь пуститься вдогонку собственному забвению к Серым Гаваням. Весь ее смысл жизни состоял теперь только в этом побеге. Как иронично! Еще не так давно она готова была все отдать, чтобы быть с ним, а теперь делала все возможное, чтобы быть от него дальше, потому что боялась своих чувств к нему.       Когда она ощутила, какова настоящая любовь, вся ее жизнь встала с ног на голову. С тех пор она больше, чем когда-либо, размышляла, пытаясь понять это чувство, терялась в собственных мыслях, изнывала от этого… И это было невыносимо! И приятно… Страшно, но в то же время удивительно прекрасно, и на это невозможно было злиться! От этого можно было только страдать, ведь помимо прочего эти мысли, это чувство, теперь должны были быть с ней вечно. И знание их вечности было горше всего. Много-много лет, бесконечность, без него. Одна.       Каждый день путешествия эти мысли возвращались через воспоминания и сны и постепенно опустошали ее. Горестная печаль, гнев, обида и другие эмоции без конца сменяли друг друга, пока наконец не вышли почти все. Осталась только эта непонятная тянущая боль в груди. Что это было: тоска? Может, безразличие? Можно ли было назвать эти ощущения безразличием? Было ли ей безразлично при мыслях о нём? Нет, конечно нет… Она ведь не могла его вот так забыть. Она бы не простила себе этого, она бы, наверное, убила себя, поймав на этом, что это действительно так. Значит – все-таки любовь. Вот так. Любовь терзала ее даже тогда, когда казалось, что терзать в ее душе уже было нечего.       Поэтому она и решила, что не хочет любить. Поэтому решила отправиться в Валинор, чтобы избавиться от всего, что было в этой жизни. Это было отвратительно, неправильно, и вообще она даже не знала, хотела ли этого на самом деле или это просто пришло от беспомощности, но что еще ей было делать?       Она, Тауриэль, привыкшая не сомневаться, всегда быстро принимать решения, потому что была рядовым воином, а не военным генералом, теперь не знала себя и вязла в противоречиях. Они не давали ей отдыхать, ее голова была занята мрачными мыслями и воспоминаниями всякий раз, когда она брела в одиночестве по лесу или занималась чем-то обыденным, вроде розжига костра. Она бы и хотела избавиться от своих страданий, но для этого надо было перестать чувствовать! А здесь и сейчас это было невозможно…       Все, что она могла - пытаться хотя бы отвлечь себя. И знала один способ: охота. Именно поэтому, уходя из чертогов Лесного царя, она взяла с собой не лембас, а огниво и прикрепила к поясу еще один колчан. Ничто же другое из прошлых любимых занятий не помогало ей забыться, даже ночные прогулки под звездами и на рассвете, во время которых она обычно мечтала, уходя от реальности. Вот и сегодня, когда солнце взошло алым, как вино в погребах лесного замка, а ленты его лучей, тканые прозрачным красноватым светом, широко простерлись над лиственным полотном Лихолесья, все, о чем подумала Тауриэль, — это о старинной пословице: «Если рассвело красным — кто-то ночью умер». Эту мысль она привязала к своему кошмару и не могла отделаться от нее. Рассвет казался ей кровавым, а туманно-сизые небеса — мертвенно холодными и тяжелыми.       Даже отправившись в путь Тауриэль продолжала размышлять о том роковом для нее дне, который она снова пережила во сне. Она многократно перебирала события сражения, проверяя, могла ли сделать хоть что-то, чтобы не дать Больгу убить его, но нет… Сотню раз уже передуманные мысли опять сходились к одному: ничего нельзя теперь изменить. Лучше было бы отпустить, забыть все это, да слишком сложно! А еще — Тауриэль боялась себе в этом признаваться — забывать совсем не хотелось…       Тауриэль с досады пнула камешек, подвернувшийся под ногу, и тот покатился по земле, взъерошивая талую листву. Ненадолго эльфийка застопорила на нем взор и, пытаясь отказаться от размышлений, прислушалась к звукам леса. Ответом ей было безмолвие. Здесь, всего в паре-тройке миль от Дол Гулдура, не было ничего живого. Ни птиц, ни зверей: они боялись выходить из своих нор. Только безжизненное дуновение ветра, застрявшее в листве, тревожило воздух шипением. Отвратительно и страшно. Лес словно еще больше зачах после недавних событий! Кажется, если пробудешь здесь дольше, чем следует, он и тебя точно так же высушит. Наверняка в такой атмосфере виновато колдовство Некроманта, пропитавшее собою каждый искривленный годами ствол дерева в этих местах…       Но вот и ветер смолк, будто и его убили темные чары. В глухой чащобе ничто не шуршит, не скрипит, не ломится, так что даже на дюйм сделай шаг, и его станет слышно. Эту, казалось, абсолютную тишину не нарушает ничто, но вдруг Тауриэль удается уловить в ней новый очень-очень далекий звук. Гул. Он усиливается, так что через пару секунд Тауриэль уже может разобрать в нем рычащие крики. Рука бессознательно трогает лук за спиной. Мысль, возникшая в голове, подсказывает, что надо прятаться: «Орки!»       Воительница окинула взглядом небольшую поляну, куда привела ее старая тропа, и увидела несколько булыжников и небольшой уступ справа, откуда клетью свисали корни растущего на нем могучего дерева. Лучше укрытия найти было нельзя. Она ринулась туда, вжалась во влажную черную землю, так чтобы орки не учуяли запах. В руках уже зажат лук, а на тетиве лежит стрела, но натягивать рано. Тварей может быть много, и лучше тогда притаиться и молчать.       Она терпеливо слушала. В гуле уже можно было отчетливо различить ругань черного наречия. Тянуло плеваться от этих слов, хотелось прирезать тех, чьи губы выговаривают их, но надо сидеть тихо. К тому же, почему орки кричат? Может, гонятся за кем? Тогда на нее могут не обратить внимания.       Сверху зашуршали кусты, и прямо перед эльфийкой на тропинку выскочила темная фигура в сером плаще с капюшоном — мужчина. Незнакомец на секунду остановился, оглядываясь, и побежал дальше.       «Это точно не орк», — подумала Тауриэль, чуть ослабляя хватку вокруг рукояти лука.       Хочется окликнуть незнакомца, но тогда возглас выдаст ее. Нет, нельзя: орки слишком близко. Словно в доказательство один из них выпрыгнул сверху и, потрясая кривым мечом, бросился за мужчиной в сером плаще. В другой руке орк держал болу*, раскручивая ее и готовясь бросить.       Увидев, что он замахивается, Тауриэль натянула тетиву. Стрела легла меж пальцев, эльфийка прицелилась. Вдох. Тетива завибрировала в воздухе, издавая едва слышимое жужжание. Мгновение, и мерзкое отродье, только что вприпрыжку бежавшее впереди, рухнуло наземь.       Тауриэль мельком оглядела оружие орка и ужаснулась. Меч на месте, но нет болы. Неужели успел бросить? Эльфийка осмотрела всю тропу в попытке найти меж деревьев фигуру в сером плаще. Орк ведь мог попасть, и тогда у незнакомца едва ли есть шанс выжить… Нельзя его так просто оставлять, кем бы он ни был! Только вокруг одни деревья, да несколько каменных глыб, торчащих из земли. Куда он исчез?       Времени искать незнакомца не было: около дюжины орочьих тварей выпрыгнуло из-за деревьев на тропинку. Крупные, жилистые, с грязной зеленовато-желтой кожей, они скалили гнилые зубы, как животные, и принюхивались. В руках каждого был крепко зажат грубо выточенный меч, а у некоторых при себе имелись и луки. Из доспехов — только дубленая кожа и несколько железных пластин на локтях и груди, не очень крепкие.       Самый больший из орков, головы на три выше Тауриэль, осмотрев труп, отдал несколько приказов, и отряд зеленокожих разделился. Трое убежали дальше в лес — видимо, искать мужчину в сером плаще, — другие же остались на поляне и стали прочесывать ее в поисках убийцы собрата.       Тауриэль не шевелилась, боясь себя обнаружить. Орков было слишком много для нее одной, всех не перестрелять — не успеешь. Лучше притаиться и выждать какое-то время: глядишь, уйдут. Но тихо, без единого движения! Иначе несдобровать.       Эльфийка следила за тем, как орки, точно звери, ищут ее. Медленно крадутся, принюхиваются, радостно хрюкают, когда им кажется, что они что-то учуяли. В их глазах горит та же тупая ярость, что и у гончих на охоте, в движениях видна собачья ребячливость. С трудом верится, что эти существа научились говорить… Они ведь не больше, чем звери!       Тауриэль передернуло от отвращения, когда она заметила, как один из них удовлетворенно почесывает зад.       — Чего стоишь, бууб, — к нему подошел тот крупный, самый армированный орк и с размаху отвесил подзатыльник, — ищи шара!       Зазевавшийся орк тихо выругался в сторону и продолжил оглядываться по сторонам. Его взгляд стал тщательно шарить в кронах деревьев, обегал упавшие листья, скользил вдоль корней и уступов. И вот повернулся к ней. Воительница затаила дыхание. Сердце в этот момент показалось ей стучащим, как военный барабан, который она слышала в битве у Эребора, а взгляд от усилившегося волнения не мог найти себе места и бегал из стороны в сторону. Она старалась реже глядеть на поляну и не смотреть на искавшего ее орка в упор, чтобы ненароком не пересечься с ним взглядами, но это было тяжело. Не видеть врага, не знать его действий сейчас и наперед — ей было непривычно это. Вся эта скрытность. Мурашки пробирали Тауриэль каждый раз, когда ей казалось, что взгляд орка обращен четко к ней, а она не могла даже проверить, боясь выдать себя.       Но что будет, если он заметит ее? Что она сделает? Побежит в лес сквозь дождь орочьих стрел, прятаться за деревьями? Не поможет: если удастся скрыться, орки все равно загонят ее, их больше… Что же тогда, сражаться с ними и погибнуть в бою? Забрать как можно больше тварей в могилу?       Тауриэль не успела ответить себе на вопросы, потому что, вновь бросив краткий взгляд на поляну, она уловила, что орк перестал искать. Уродец остановился и пристально посмотрел в ее сторону. Приблизился на пару шагов, щурясь и пытаясь что-то разглядеть своими маленькими, блестящими злобой глазками, и вдруг снова замер. Сердце Тауриэль с волной дрожи ушло в пятки: ее обнаружили.       Орк в безумной радости раскрыл рот, чтобы поднять тревогу, и тут же получил эльфийскую стрелу в горло. Воительница выскочила из-за корней, на бегу стреляя в обескураженных зеленокожих тварей, — промахивалась, попадала, но не смертельно. Орки спохватились и с криками бросились к ней. Две стрелы влево, одну вправо — лучники упали замертво, не успев и дотянуться до колчанов, — а тут уже надо увернуться от дубины, нацелившейся в голову. Вокруг четверо орков, и еще трое бегут, а там, сзади, еще стрелок, уже прицелился! Надо выживать…       Тауриэль с внезапно возникшей легкостью уклонялась от ударов, пытаясь улучить момент, чтобы убить последнего лучника. Порывистое волнение колотило ее, взгляды, движения были такими быстрыми, как никогда раньше. Подумать только, она — против дюжины! Даже секунда слабости будет стоить ей жизни. Нет, выжить и только!       Выхватив из-за пояса кинжал, эльфийка в очередном увороте перерезала орку сухожилие, и тот со стонами повалился на бок. Вот и момент! Не раздумывая, она швырнула в лучника кинжал. Угодила рокоятью в кадык. Орк, забыв про битву, схватился за шею, а Тауриэль, убедившись, что он вскоре задохнется, обернулась, чтобы успеть отразить атаку врага, которую услышала краем уха, но увидела только огромный кулак, летящий в лицо.       Удар. Отнялась челюсть, уши резко прожгло болью. Еще удар, сбоку, такой мощный, что швырнул легкую эльфийку в сторону. Пространство потерялось, весь мир в глазах и сознании превратился в кашу. А затем внезапно собрался воедино. Ноги споткнулись об землю, и Тауриэль повалилась на ноющую от жгучей боли спину. Спазмы в груди не давали дышать, губы беспомощно хватали воздух, но будто не могли поймать его. «Надо найти силы, чтобы подняться!» — кричало сознание. А руки и ноги не слушались. Не слушалось все тело, и была только боль.       — Mat, glob ([черн. нар.] Умри, гадина!)       Мерзкие, клокочущие слова были где-то недалеко, но сколько Тауриэль не силилась разглядеть ту тварь, что их произнесла, видела лишь искры, парящие в глазах золотым снегом. Слушая, эльфийка с трудом сквозь звон различала медленные, тяжелые шаги. Они приближались. Сердце стучало им в такт, с каждым ударом все больше и больше напирая, словно желало вырваться и спастись. Тауриэль судорожно пыталась встать, но каждый раз, когда она делала над собой усилие, руки только беспомощно рвали траву, цепляя ее пальцами и выдирая вместе с землей. Эльфийка едва могла приподняться на локтях.       Орк навис над ней. Теперь она смогла его разглядеть, хотя образы перед взглядом еще плыли. Большая груда мышц в железных доспехах, стоит горой и ядовито ухмыляется. Она ждет, глядя на него в упор. Сердце так сильно стучит, что этот стук, перекрывая мысли, гулом отдается в голове. Страшно ждать смерти, но эльфийка не отводит взгляда. Она не может позволить орку чувствовать себя победителем.       «Всё», — успевает мелькнуть в голове, когда он замахивается тесаком.       Следующее мгновение теряется. Глаза не видят и не хотят видеть ничего. Напряженные мышцы, кажется, в одночасье разрываются, и живот будто прожигает пламенем, а затем… затем ничего… Ощущение исчезает, и остаются только мурашки в том месте, которое только что сильно жгло. И еще неопределенность, тревожащая пустота. А в ушах почему-то резко, оглушительно гремит лязг.       — Поднимайся! — пробивается к эльфийке низкий, напряженный мужской голос. — Ну же, я не смогу долго его сдерживать!       В это момент Тауриэль показалось, что мир со всей тревогой и тяжестью рухнул на нее. Слышны клекочущие орочьи крики, над головой живо лязгает сталь, оттого что клинки сталкиваются и расходятся раз за разом. А взгляд Тауриэль не отрывается от целого, не развороченного тесаком живота. Она все еще жива.       — Давай! — почти рычит спаситель.       Больше повторять не нужно. Тауриэль, крепче сжимая в руке лук, с трудом перекатывается набок, выползает из-под чужих ног. Конечности слабы и дрожат, по спине разливается боль, но эльфийка борется с собой, чтобы двигаться. Неуклюже встает.       Что делать? Что делать дальше! Бежать? Драться? Взгляд беспорядочно рыщет вокруг. За спиной незнакомец-спаситель сражается с орочьим командиром, слева остатки зеленокожих тварей, которые ранее убежали в лес, а теперь, видимо, вернулись на крики, спешат ему на помощь, а впереди, почти в паре шагов, — деревья и разросшийся куст. Больше всего тянет в лес, прочь от битвы. Даже через боль Тауриэль успеет, юркнет в кусты, убежит, и никто ее не увидит! Но… разве может она бросить воина в сером плаще, холодно орудующего мечом за ее спиной, — человека, который ее спас? Одного орки его зарубят, неужели она позволит ему умереть?       Нет, нельзя изнывать в стороне.       Морщась от боли в боку, где наверняка уже надулся здоровенный синяк, Тауриэль разворачивается. Пальцы трогают оперение стрел в колчане, пересчитывая их. Осталось всего три: остальные выпали или переломились после падения. Но Тауриэль берет все и кладет первую на тетиву, думая о том, что не может позволить себе промаха.       Взгляд выбрал в куче орков одного. Острие наконечника следит за его движениями. Тауриэль, прицеливаясь, мысленно просчитывает выстрел. Полет стрелы для нее ясен, как будто тетива уже отпущена, эльфийка знает, что попадет, и знает, куда и как. Сейчас она охотник.       И у ее жертвы нет шансов…       Пальцы разжимаются. Тауриэль не замечает, стреляя другими снарядами, как орк с пробитой головой оседает наземь. Вслед за ним падают и двое его соратников, пораженные в шею и грудь. Эльфийка едва кривит губы в улыбке, но радоваться рано: осталось еще двое орков. Они добежали до командира и беспорядочно сражаются с незнакомцем, подходя к нему с боков. Человек блокирует удары, как может, но все равно не в силах уследить за каждым противником. Пару атак он не отклонил, и в тех местах, куда они пришлись, кольчуга прорвалась, и вылезший поддоспешник был красным от крови.       Тауриэль, отбросив лук и достав из-за пояса последний кинжал, поспешила на помощь. Ее всю колебало холодное волнение. Оно высушило ей руки, от него чувствовалась каждая капля пота, стекающая по ложбинке на спине, в жилке на лбу билась кровь. Но Тауриэль не было страшно — наоборот, это волнение было ее уверенностью, ее боевым запалом и силой, готовой вырваться наружу полностью, без остатка. Она начала верить, что этот бой будет за ней.       Когда она приблизилась к оркам, стоило только одному из них повернуться, как ее кинжал рассек его грудь. Со вторым пришлось труднее: она отвлекла его от незнакомца, но неожиданно ударить уже не могла. Пришлось уворачиваться от атак. Орк каждый раз как нарочно рубил со стороны больного бока. Тем не менее, несмотря на травму, Тауриэль хватало сил теснить его. Она отвечала противнику точными, последовательными и резкими выпадами, уворачивалась, контратаковала. Справа, слева, финт! И выбила топор из рук орка. Дуэли конец.       Глупость и растерянность так навсегда и застыли в глазах желтокожего, а Тауриэль даже не увидела этого, всадив ему нож в горло и тут же выдернув. Она думала совсем о другом: теперь оставался только орочий командир, ее неудавшийся убийца. Крутанув кинжал и крепче сжав его рукоять, воительница подскочила к громиле и решительно нанесла первый удар.       Орк взревел, почувствовав, как в спину воткнулся вражий клинок. Атаковал с разворота, пытаясь задеть Тауриэль тесаком, но эльфийка пригнулась, а орка тут же ударил мужчина в сером плаще. Между ними тремя разгорелось решающее сражение. Звон клинков, рассекающих воздух и встречающих друг друга, тугие вздохи, крики ярости — все это вместе сотрясло воздух над мертвой, усеянной трупами орков поляной в глуши Лихолесья. Запах крови и взрытой сапогами земли окружал бьющихся, забивался им в ноздри и туманил сознание, как чумой заражал боевым ражем.       Сражение не было быстрым. Эльфийке и человеку было не занимать в искусстве боя: у нее была вековая выучка, а у ее союзника — определенно натренированная выносливость и навыки, закаленные нигде, кроме как в сражениях, — она успела заметить, как легко и плавно, несмотря на ранения, он орудует мечом и как расчетливо у него получается вести бой. Их же противник, пускай был и не столь опытен, но имел огромный рост и силу. Он был гораздо крупнее их обоих, плотнее, и те порезы, которые им все-таки удавалось ему нанести, он, казалось, совсем не чувствовал. Запах и вид собственной крови будто только раззадоривали его, и широкие удары, которыми он мешал подобраться к себе, становились быстрее, яростнее с каждым полученным ранением. Его невозможно было взять умением — нужна была хитрость.       Тауриэль сражалась и в перерыве между ударами заметила, как ее спаситель, увернувшись от очередного взмаха врага, пристально посмотрел ей в глаза, а затем обратил взгляд к орку — сначала к его голове, а затем к ногам. По его отрывистым, явно намекающим движениям локтей и корпуса эльфийка поняла, что он готовит ложный удар. Сама увернувшись от новой атаки орка, она поймала еще раз взгляд союзника и легонько кивнула ему. Все ее тело напряглось в ожидании обмана, который готовил человек. В мыслях Тауриэль пыталась продумать, как отреагирует орк и что сама сделает в секунды его промедления.       И вот, парировав удар орка, человек атаковал. Громила, ожидая, что удар придется высоко, у груди блокировал лишь воздух — воин рубанул по плохо защищенным ногам. Орка подкосило — видимо, удар пришелся глубоко — и он не успел помешать эльфийке атаковать. Тауриэль, собрав все свои силы, которые еще оставались, прыгнула орку на спину и вонзила кинжал ему в плечо. Повисла на громиле, обвив ногами поясницу, а руками пытаясь удержать предплечье, чтобы он не замахнулся. Орк стал вертеться, высвобождаясь, Тауриэль, с трудом удерживая его, напрягла все мышцы. Ее бок невыносимо горел от этих усилий, но когда об него вдобавок стали тереться грубые края железного налокотника на руке орка, Тауриэль уже не смогла удерживать вопли в груди. Она кричала и не слышала своего крика, не видела ничего, что происходит, потому что от боли темнело в глазах. Она едва помнила то, что должна держаться, и держалась…       Когда секущий удар вспорол орку живот, и громила повалился наземь, Тауриэль упала вместе с ним. Ей было безразлично всё. Она даже не шелохнулась, когда совсем недалеко от ее лица союзник вонзил клинок в голову орку: ей было так больно, что ее тошнило; ей казалось, будто кожу на боку разрывают пиками. Вместо звука из ее рта уже выходил какой-то беззвучный рев.       Тауриэль не знала, сколько времени прошло, но когда боль чуть заглохла, эльфийка наконец-то поняла: громила мертв, и битва закончилась…       Вставать все равно не хотелось. Тауриэль только перекатилась подальше, чтобы кровь орка не запятнала лицо и волосы. Лежа где-то на грани того, чтобы потерять сознание, эльфийка смотрела сквозь еще не совсем прошедшую черноту в глазах на далекие бордовые кроны деревьев, и слушала свое тяжелое дыхание. Каждый вздох она принудительно повторяла про себя: так казалось, что боль в боку ощущается слабее и не горит, как след от только что выжженного клейма. Вначале дыхание было прерывистым и трудным, но с каждой секундой выравнивалось, и довольно скоро Тауриэль задышала размеренно.       Облегчение. Наконец-то пришло облегчение…       Тауриэль повернула голову и посмотрела на своего случайного союзника, так кстати оказавшегося рядом. Она нашла его уставшим и грязным — таким же, какой была и сама. Вся его одежда, он весь были запачканы землей и кровью. Дымчатого цвета котта** без рисунка местами порвалась, а на одном из кожаных наручей не доставало ремешка. На носках сапог уже виднелись потертости, подол ворсившегося серого плаща истрепался, и только серебряная звезда фибулы*** блестела на нем так же ярко, как ее тезка на ночном небе. По этой звезде Тауриэль поняла, что перед ней не просто умелый воин — перед ней страж из дунэдайн.       Мужчина заметил, что Тауриэль смотрит на него и, приложив руку к сердцу, слегка поклонился. Его опустошенное и прежде несколько суровое запачканное кровью лицо смягчилось, когда он заговорил:       — Gen hannon o hedraith non, nandor. Im Branadan ([синд.] Благодарю, что спасла меня, нандор. Я Бранадан).       — Nin estar Dauriel ([синд.] Зови меня Тауриэль), — отчеканила она в ответ. __________________________________ * Бола — ручное метательное орудие в виде веревки с привязанными к ее концам грузами. Использовалось, чтобы опутывать врагам ноги, если они убегали. ** Котта — туникообразное надоспешное одеяние. *** Фибула — застежка для плаща, которая могла служить украшением.