За поворотом

Я внимательно разглядываю Дэнни, но не вижу на его одежде и коже ни капли крови. − Куда врезал? — лихорадочно спрашиваю я. — Дэнни? Что происходит? Он прижимает ладонь к груди и пытается отдышаться, жмурясь от боли, а я кручу головой, тщетно пытаясь понять, сколько нам ещё сидеть в этом проклятом автобусе до того, как нас вытащат. − Ты болван. Почему ты ничего не сказал? — в сердцах выпаливаю я. Дэнни приоткрывает глаза и косится на меня почти подозрительно, должно быть, удивлённый таким откровенным беспокойством с моей стороны. Мне хочется потрясти его как следует, чтобы вытрясти это недоумение, потому что — он ведь не думает, что я на самом деле терпеть его не могу? Да, иногда я одёргиваю его, порой довольно резко, но только по делу. − Я подумал сначала, что это просто ушиб, − отвечает он, на мой вкус, недостаточно виновато. − А сейчас ты что думаешь? − Что, наверное, у меня сломана пара рёбер. Слыша его влажные хрипы, я почти уверен, что дело не только в этом. Звонить в полицию напрямую бесполезно. Я связываюсь с оператором фирмы и как можно более спокойным тоном сообщаю, что мой напарник Дэнни оказался идиотом, и его — да и всех нас за компанию — нужно освободить поскорее. Да, мы больше не можем ждать. Нет, я не знаю, что с ним, но у него одышка и губы синие, и дело не терпит отлагательств; будь так добр, поторопи спасательные службы, а не то я сам буду пытаться вылезти из покорёженного автобуса, а это затруднительно, потому что дверца с моей стороны прижата к земле. − Кто знает, из скольких камней состоит Стоунхендж? — От неожиданности я вздрагиваю. Дэнни опять принялся за своё. — Пятнадцать? Кто-то явно недооценивает его величину. Двадцать? Всё ещё мало! Сорок?.. Вот сейчас уже перебор. − Перестань трепаться, − шикаю я на него. — Я не умею делать искусственное дыхание. Дэнни хихикает. Он всё ещё умудряется хихикать. − Я хочу в туалет, − громко пищит какая-то малявка из салона, и Дэнни, будучи Дэнни, не может оставить кроху без внимания, даже если успокаивать её — обязанность родителей. − Чтобы немного потерпеть, нужно на что-нибудь отвлечься, − говорить ему всё тяжелее. Я извожусь от бессильной злости на всех подряд: на карапуза, которому так невовремя приспичило, на Дэнни, который прекратит болтать, только когда у него откажут лёгкие, и на себя, потому что мне только и остаётся, что молчать — на месте Дэнни я бесполезен. — Если дотянешься, возьми из кармана на переднем сиденье журнал и пересчитай в нём все картинки. Это как считать овец перед сном, только воображать ничего не надо. В это трудно поверить, но он снова улыбается. И я наконец-то знаю, как выглядит по-настоящему искусственная, вымученная улыбка Дэнни; она совсем не такая, как все его предыдущие улыбки. Они никогда не были просто прикрытием, чтобы сделать жизнь удобнее. Возможно — частью наброска, которому Дэнни искренне хотел соответствовать, а не попыткой отгородиться. Мой образ именно первого толка. Только вот почему я решил, что мне будет удобнее именно так? Разве я чего-то боюсь? Вовсе нет. Не умею поддерживать близкие отношения? Почти уверен, что мне это по плечу. Мне спокойнее так, как я живу сейчас, но сегодняшний день как будто недвусмысленно намекает, что в моей жизни хватит спокойствия. − Что случилось с Дэнни? — робко спрашивает кто-то из салона. Конечно, они забеспокоились, ведь Дэнни уже давно молчит. Дэнни никогда не молчит без уважительной на то причины. Он снова тянется к микрофону, чтобы успокоить пассажиров, и тогда я не без труда отстёгиваю свой ремень, отталкиваясь от сиденья, протискиваюсь поближе к напарнику и решительно забираю у него чёрный кругляшок громкоговорителя. Пришла моя пора вмешаться и принести пользу хотя бы одному человеку. − Дэнни пока не может говорить с вами, − сообщаю я, чувствуя, как у меня самого начинает спирать дыхание — от волнения за Дэнни, а ещё — от непривычности ситуации. Я никогда не любил разные публичные выступления, хоть мой нынешний монолог и относился к таковым с натяжкой. Но сейчас у меня нет выбора. — Поверьте, нет никаких причин для паники, − я стараюсь звучать уверенно и непринуждённо, и сначала неосознанно, а потом уже очень даже сознательно пытаюсь быть похожим на Дэнни. — Помощь прибудет к нам с минуты на минуту. Хотелось бы, чтобы последнее было правдой. Дэнни смотрит на меня во все глаза, одобрительно кивает и пытается что-то произнести, но только беззвучно шевелит губами. От неудобной позы у меня затекло всё тело, но я не возвращаюсь на своё сиденье, а нелепо изогнувшись, остаюсь рядом с ним. Опираясь спиной на проклятый домкрат, я отыскиваю некое подобие удобного положения и одной рукой обнимаю Дэнни за плечи, а другой терроризирую телефон, заваливая оператора вопросами на предмет продвижения спасателей. Я обнимаю Дэнни, что на моём скупом языке жестов означает: не отключайся, оставайся со мной, потому что мне трудно будет справиться одному; ты был отличной опорой всё это время, не только сегодня, а всегда. Ещё это значит: не притворяйся, будто веришь в то, что только раздражаешь меня. Ты ведь всегда был сообразительным, ты знаешь, что я огрызаюсь на тебя, потому что держу марку, а ещё — совсем немного завидую; и закатывая глаза в ответ на твою непрерывную болтовню, я всё равно продолжаю слушать; и демонстративно отворачиваясь, почти всегда продолжаю наблюдать исподтишка. − Так он всё-таки ваш бойфренд? — уточняет неугомонная девчонка, когда наш автобус вновь принимает правильное положение, и все пассажиры благополучно выбираются наружу, а я помогаю уложить Дэнни на носилки. И я отвечаю: − Это долгая история. Такая же долгая, как дорога к Стоунхенджу, и такая же непредсказуемая. − Чего прохлаждаешься, Джордж? Неужели работа тебе больше не в удовольствие? — Дэнни вроде бы шутит совсем как обычно, но вид у него непривычно невесёлый. − Это ты прохлаждаешься, а я жду твоего возвращения. — Я мог бы приступить к своим обязанностям хоть на следующий день, но компания разрешила мне взять внеплановый отпуск — восстановить душевное равновесие после злополучной аварии. И я решил, что вернусь в строй не раньше и не позже, чем Дэнни залечит свои рёбра и ушибленное лёгкое. — Я так долго притирался к тебе, что у других экскурсоводов просто нет шансов тебя заменить. Двусмысленные намёки в моём исполнении пока ещё довольно беспомощны, но за одну попытку я точно заслуживаю награды. − Джордж… − Дэнни всё ещё удивительно серьёзен, и это настораживает. — Не подумай лишнего. Тебе необязательно так быстро… я имею в виду, я буду рад работать с тобой, даже если между нами ничего не изменится. Так что если ты меня жалеешь или чувствуешь себя виноватым… − С чего это мне чувствовать себя виноватым? Я закрепил домкрат по всем правилам. На этот раз в уголках губ Дэнни появляются смешливые морщинки. − Просто такие неожиданности совсем не в твоём духе. Да, столь стремительные изменения явно не в духе старого доброго Джорджа, но я больше не уверен, насколько хочу соответствовать себе прошлому. Конечно, единственный экстремальный случай, изменивший взгляд на жизнь — это до тошноты банально. Но… почему бы и нет? Только встряска такого масштаба могла вытащить меня из скорлупы. Да я и не поменялся слишком уж радикально – так, немного сместил угол обзора. − У нас ещё будет время разобраться, ладно? — Я целую его в макушку и прошу со всей уместной строгостью: − Улыбайся, Дэнни. И Дэнни улыбается так широко, что впору зажмуриться.