Месяца сезонов — Левин-Трофимов

Не позволяя себе слов, Ваня молчаливо рыдал в пальто брата, не думая отталкивать его, бить кулаками или обзывать. Он снова не смог, словно не сможет никогда – никогда не наступит то время, когда он даст отпор, а Роме не будет чем ответить. Это же не прекратится. Проходящие не понимали картины: один парень обнимает другого, что не может остановить слёзы от очередного понимания бессилия и немощности, безрассудства и отчаяния, что подарил ему брат. Большинство зевак предпочло лишь раз оглянуться, рассмотрев действо, другие сразу предположили, что какие-нибудь педики стоят, и только они знали: это ещё одна победа Ромы. Очередной триумф без единого поражения в зачётной книжке жизни, которая ничего против сделать не может, лишь принимает результаты и давится ненавистью, пока Рома выстраивает грядущие планы, наслаждаясь своим произведением – своим братом, которого он увечил. Он знал, это не лечится. По крайней мере, уже. Легонько похлопывая по плечу, Рома не приговаривал подходящий слов смягчения, не улюлюкал, не издевался на вербальном уровне. Он преследовал свои цели, желания, которыми не делился, которым было достаточно звучать в его голове. Зачем выносить наружу? Претворять в жизнь слова? Распространять? Умножать, когда с добавком хватает колоритного эксклюзива? Это не то, что должно множиться и тиражироваться, выставляясь на обозрение и рассмотрение. Результат – вот чем наслаждаются люди, вот что с тарелки сжирают родители, вот что из себя представляет Ваня. Рома добротно ухмылялся, прикусывая нижнюю губу слева. Блаженное чувство кружило голову, но он оставался на мёрзлой земле, с братом, что столько всего дал ему, от которого столько всего забрал Рома, в котором по-прежнему тлела жизнь. Роме нравилось, что, похоже, находилось то, что удерживало Ваню на ногах, в разуме и памяти, то, что не давало ему разрушиться как комку стирального порошка (но чем этот феномен был, его не волновало). Возможно, в нём было больше твёрдости и крепости, поэтому каждый раз нужна была сила разного вида, чтобы отделять слой за слоем без видимых проблем, – Роме это давалось как дважды два первокласснику. Телепередачи, книги, статьи, сплетни, сама реальность предлагали удачные ходы, приносящие безупречную череду выигрышей, словно сама судьба не поленилась передвинуть своё кресло, чтобы проложить новый путь, такой светлый для него и совсем тёмный для Вани – нет в нём того, что бы заставило отпустить или променять, с такого ракурса он – уникум, лишённый копий, штампов, благодаря которым его участь не была бы столь тяжела, так как разделилась между схожестями. Но нет схожестей, приходится иметь дело с единственным экземпляром, что цепко ухватывается за любую нить, ведущую к обычной жизни, настолько цепко, что готов признаться в любви к тому, кто стал палачом его существования, готов отдать, на время, своё существование в руки, что нанесли множественные шрамы на тело и душу, готов разрешить разбить себя снова тому, кто делал это раньше, кто только так и поступал, и от которого не стоит ждать иного пути действия – в этом Рома отличался крепкой стереотипностью, но исполнение менялось, затёртые трюки отсутствовали: Ваня знал, что его ждёт, но каким образом это произойдёт, он лишь предполагает. На счёт «ни одного» он не соврал, даже не думал предлагать потому, что «а» – это уже было, «б» – есть мысли, которые хочется проверить. Рома крепко стиснул Ванино подрагивающее плечо, стягивая с него шапку и касаясь губами корней волос у лба, вдыхая запах шампуня – приятный, но резко выделяющийся. Улыбка снова заиграла на лице, а рука брата уткнулась в грудь, намекая на толчок, которого не последовало. Рома беспрекословно отпустил, ребячески поправляя его шапку, а Ваня сделал слабый шаг назад, утирая рукой мокрые линии на красном лице и безостановочно всхлипывая. — Не три, — посоветовал Рома, обхватывая запястье и убирая руку от лица. Ваня, настроив никудышную стекающую претензию, было замахнулся правой, но опомнился, взирая брату в глаза – две ошибки зараз. Старший усмехнулся, чуть не засмеявшись, но остановил себя, большим пальцем стирая новоиспечённые слёзы с щеки, проводя линию по челюсти до подбородка. Ваня послушно позволял трогать себя: противиться было невмочь. Глядишь, быстрее отвяжется, скажет валить. Отпустив брата, Рома без причитаний полез в карман и протянул мобильный телефон. Ванин телефон, которого он не видел с января, оставив в школьной сумке у порога, когда сам отдался Роме, сказав трахнуть его, после того, как сбежал из школы, уйдя от Кита (ещё того Кита), желая проигнорировать Жданова, не замечая ленивого Трофимова. День строчкой пронёсся перед глазами объёмистым воспоминанием, пока Ваня недоверчиво, жалостливо и удивлённо смотрел на смартфон в руках брата. Под ним заметил чёрную отдающую бликами кожаную обложку размерами немного больше телефона – паспорт, в котором должны лежать потёртый полис и СНИЛС. Его взгляд не переменился, губы застыли приоткрытыми, а дыхание уредилось и потеряло амплитуду. — Для самостоятельной жизни такие вещи необходимы, — дружески напомнил Рома, встряхнув рукой. Ваня пожелал не отвечать, но принял фразу, про себя в миллионный раз сентиментально и безрезультатно проклиная брата, и вещи, малозначимые лично для него, но нужные в обществе: куда бы ты не пошёл, с тебя трясут паспорт; в больнице требуют полис, если хочешь бесплатного приёма-консультирования; СНИЛС, Ваня слабо воображал его роль, тоже просят при регистрации, где-нибудь, предположил он; и телефон, забытый, но наполненный когда-то дорогой и любимой музыкой, побывший «потерянным», потому что он не мог дать номер Юле и Гере – некоторые события мелькали цветастыми пятнами в серо-чёрной истории, что поглощала их без остатка, без возможности проявить себя. «Не сейчас», – говорила она. – «Не здесь. Не сегодня. Не близко. Никогда». Сглотнул Ваня поток мыслей, переводя глаза с необходимостей на брата, который наслаждался незаметной переменой в лице младшего, как он расслабился, как мелочная тревога отступила, но он не забыл о своём предназначении в парке, с ним, один на один – как в старые-добрые, отпечатанные на полароиде. — Когда решу вопросы касательно финансово-договорной части, свяжусь с тобой, поэтому не оставляй телефон где попало и сам не уходи в работу. Хотя куда тебе. — Презентабельно подарил ложную улыбку Рома. Ваню пробрала мерзкая дрожь. — Питайся там хорошо, не болей, следи за собой и всего тебе в таком роде, — увлёкся он, вводя в ступор младшего, но не забыл про главное: — Родители о тебе не вспоминают. — Ваня совсем вышел из реальности, так просто и безукоризненно, доверительно и правдиво звучали слова, надламывая какую-то из уже сломанных частей, что принадлежала месту в семье. Пустому месту с человеком или без. Горестно. — Разве это новость для тебя? — неожиданно удивился Рома. — Ты же знаешь, они всегда такими были, — добил он швырянными словами, но оставалось ещё кое-что. Ваня молчал, для Ромы это послужило своеобразным знаком – говорить тут не о чем. Разочаровано ухмыльнулся и пропел: — Понял ведь, что от тебя требуется? Прекрасно. Увидимся, значит, к апрелю, братишка. К лицу брата вернулись тщательно знакомые и ставшие родными эмоции – страх и брезгливость. Чан страха и горсть брезгливости, превосходно тонущая в первом. Рома надеялся увидеть их и был доволен, оставляя на собственное попечение Ваню, который так ничего и не смог высказать, не смог убежать, даже спустя минуту, после Роминого ухода, он остался на месте, не ощущая прошедших слёз. Он продажен… бестолковен, а самое его ценное желание – жить как нормальный человек, которым он никогда не станет со знанием унижения и извращения, игнорирования и испепеления близкими, зарывается глубже в землю его руками, что скребут ледяную почву, стирая кожу, срывая ногти и продолжая заносить заразу. Держа в руке паспорт и телефон, неумело растёр раскрасневшееся лицо, скидывая последние капли, и ушёл, не подняв головы и не всхлипнув носом. Вокруг кружился загадочный праздник, всё сияло и блистало солнцем, играла живая и весёлая музыка, заводила-ведущая выкрикивала в микрофон шутливые вопросы радующую толпу. Цветовая палитра воздушных и гелиевых шаров, яркость разодетых людей, пришедших повеселиться от души, свежие эмоции, выпрыскивающиеся отовсюду, тускли в глазах под очками, которые видели лишь кротчайший маршрут до дома, упуская из виду каждого.

***

Трофимов оставил дверь отрытой, так что Левин зашёл без проблем, не отвлекая того от дел, которыми он, похоже, не сильно занят, если причислять к делам подобие медитации, на которую в итоге был воздвигнут хрен, такой большой и толстый, что на всё становилось безразлично – по меркам искажённого буддизма он приблизился к просветлению, что являлось наибольшей иллюзией из возможных. И данное диво его не озадачивало, Тимур сидел посреди комнаты, потому что захотелось: задница спокойно не принимала холодную и плоскую поверхность стула и провальную мягкость дивана, линолеумный пол подошёл идеально. Когда сошедшие мысли привели к миллионным ветвлениям, он их оставил, не нагружая себя, стараясь этого не делать, но одна паскудная веточка идеи могла тянуться долго и направляться по прямой, игнорируя возникающие вторичные направления, что при избрании носили звание «основных». — Быстро вернулся, — отметил Тимур, не меняя положения и продолжая смотреть в пустое окно снизу-вверх, стараясь разглядеть малочисленные тенистые облака, которые вскоре выпадали из виду, будучи сдутыми ветром или упущены нехватким взором. Ваня не разулся, не разделся, тихо прошёл к нему – к человеку, от которого зависел не меньше, чем от брата – как же этого не понять, но, в отличие от родственника, Трофимов проявлял иного рода чувства, желания, мысли и действия. Конечно, Левин не знал, не мог догадываться, что Тимур нашёл скомканный листок, случайно, заправляя диван. Сегодня его любопытство перевешивало усталость и недомогание, и он с внезапной оправдывающейся опаской развернул бумажку, выправляя смятости большими пальцами и гладя буквы, вчитываясь в послание, смысл которого словно дошёл лишь тогда, когда он прекратил предпринимать лишние мелочные действия. Тимур не знал, кто автор, но чувствовал… мыслил, что Рома. И боялся, что это действительно он. Отговаривал себя, ведь так не бывает: не мог он сам отнестись без настороженности к куску бумаги, не могли их выследить настолько быстро, не мог Рома ответить решительно. Не должен был, но ответил, нанёс удар. Тимур удачливо отдался повседневному расслаблению, забыл, какой мир собран вокруг него и Левина, из чего, каких людей, призванных его наполнять, и того, что они чувствуют к ним, – вместе и по отдельности; он забыл, как лично распространял связи, чтобы все события были у него на виду, но не учёл, что таким образом оказывается на открытой поляне под прицелом всех; а в совокупности первых двух он подходил к третьему – упустил из поля зрения наиважнейшее, потому что не попадалось на глаза, потому что было так замечательно не вспоминать о прошлом, потому что проще было варварски отсечь, чем добросовестно прооперировать. Хотел связаться с Левиным, узнать, так ли это – то, что он успел надумать, но не было средства, с помощью которого он мог бы разрешить вопрос – телефон только у него, потому что элементарно не подумал, что они могут оказаться разделёнными, в разных точках, не вместе, и оказался в ловушке непродуманных идей. Ему уже об этом говорили, напоминали, тыкали пальцем, выставляя за дверь, заставляя быть дальше, дабы не слипнуться окончательно, а он предпочёл повестись на поводу у чувств и эмоций, не подключая разум. Иногда он казался себе смышлёным, но не в те моменты, когда отключал мозги, потому что именно тогда, как и сейчас, свершались наикрупнейшие ошибки. Неудержимый аффект – его враг. Но всё это были мысли, надумки, неправда в чистом виде, и только Левин, находясь с Тимуром, в состоянии дать долгожданный ответ, что развеет либо подтвердит набежавшие в одиночестве злокачественные умозаключения, от которых хотелось избавиться как можно скорее, которые не должны быть истиной, случившейся за несколько минут. Не должны, но мало кто и что позволяет себе задаться вопросом о должностях, обязанностях и правах – они всегда поступают по-своему, как угодно и удобно им, и неважно, что последует – их привязка относительна, настолько косвенна, что несущественна. Тихое шмыганье прозвучало как гром, раздавшийся прямо над головой: неожиданно, резко, но сдавленно. — …прости. Пожалуйста, прости меня. Левин упал на колени перед спиной Трофимова, утыкаясь в неё лбом и зажимая глаза, будто за грошовую фразу из нескольких слов ему может достаться (ведь есть за что): его могут ударить, влепить со всей дури, чтобы одумался, заставил работать протухшие мозги и научился составлять логические цепочки из реально имеющихся фактов, а не фантазийных убыточных, которые каждый раз сбивают, указывают на путь, о котором после предпочитаешь сожалеть, потому что дело не пошло по придуманному плану, по той тонкой тропинке, что проложил в сознании, льстясь несбыточной мечтой – наконец всё найдёт своё место, заслуженно упорядочится и не потревожится. Тимур принял всем телом коварный груз оправданных и гнусных ожиданий, что не испарились по велению волшебного вздоха, начиная травить себя за неизбежность выбора, с которым не может посоревноваться, за чёртово совпадение, изгубившее заложенную монументальную работу, вернуть прежний вид которой займёт, чёрт его знает, сколько времени, сил, чувств, самого Левина, который претерпевает гнетущую несуразность раз за разом – когда её лимит иссякнет? Когда ему можно будет вздохнуть спокойно и зажить без задней мысли о произошедшем когда-либо? Хорошем или плохом – не суть, соль в том, чтобы отдаться моменту в настоящем, который продолжают красть из-под носа, вновь и вновь, словно перехватывая грёбаную эстафету, которую Трофимову так хотелось взять и урвать, оставить себе, послав всех на Альпийские высоты и многословно вручив Левину, чтобы тот делал со своими днями и годами то, что хочется ему, и никто не стал помехой, – это выдуманный идеал, что не имеет воплощения в их настоящем, потому что находится тот, кто вмешивается, втыкается в их историю и поганит кропотливые старания ничем не стоящим ему видом, словом, поступком, будто черканув сигаретой по выбеленной стене. Трофимов ненавидел этих самых людей, не сгорая в злости к ним, эти события, проникаясь сожалением, воткнутым как остриё в сердце, и себя, когда оказывался виновником, тем, кто допустил, впутал, когда не досмотрел, оставил, пустил на самотёк, проявляя полнейшую безответственность, хотя лишний раз не прочь напомнить себе, что даст Левину, если не счастье, то нормальную и обычную жизнь, сделает, что в его силах, проявит лучшие человеческие качества для сохранения покоя и порядка, но по сведению итогов он возвращается на начальную позицию, к пустым брошенным словам, что не окупают себя из-за возникших оплошностей, пусть одной, что по сути своей роковая. Не окупаемая. Беспредельная. Глубоко погрузившись в то, что надо было сделать, Тимур вынырнул, вспоминая, что лучше всего сделать здесь и сейчас, чтобы и об этом не трепаться в голове, снова анализируя как какой-нибудь нашумевший и дохуя известный специалист в какой-удобно-области свои косяки. Он хотел развернуться, взглянуть на Левина, придать того своему теплу и нищебродской заботе, загнав шарманку, приевшуюся, но до сих пор искреннюю, о том, что они всё исправят, вернутся в тихое русло бытийной повседневности и что-нибудь ещё. Он запнулся: нельзя говорить, что они опять начнут с начала. Что начинать-то? Что со старта проебали? Невозможно потреблять это сочетание настолько часто. Они ещё не ушли, но уже попали в западню. Левин толкнулся вперёд, упираясь головой в спину, – не для того, чтобы напомнить о себе; хотел показать, что он не только в позе подобающего мученика сидеть готов. Трофимов повернул голову к плечу, но не смотрел через него – пришлось бы выпрямиться, потревожить, возможно, спугнуть. Во избежание подобных последствий, он привычно кивнул, намеренный ждать, сколько потребуется, и надеявшийся, что Левин почувствует это. Он мог почувствовать. — Я не хотел… но не мог не пойти, — голос содрогался, ломаясь, не выдерживая ровной интонации. — Знаю, я должен был рассказать тебе, я хотел, правда, ночью, но как?.. Что бы мы сделали вместе? Я не мог представить… и снова, снова сотворил то же самое. Представь себе, — лёгкие пальцы коснулись спины, передавая дрожание, — как тогда – ничего не изменилось. Абсолютно, — Ваня говорил громко, но глухо, потеряно из-за того, что отчётливее вникал в случившееся. — Почему я не перестаю думать так же, как раньше? Почему предпочитаю подставляться вместо того, чтобы дать… отпор? Почему я – жертва? — Эта «жертва» не связывалась с той, которой Трофимов в ранние дни обозвал Левина, но Тимур не знал и увязался за неё: сказанул в бывалые деньки и мастерски навредил. — Не хочу быть ей, с меня достаточно, но словно это никого не волнует, и всё остаётся там, где было, и будто я не должен меняться… но я не могу так – это невыносимо. Выносимо быть таким. — Пальцы крепко, но слишком слабо впились в кожу, не повреждая через футболку. — Жалким, бессильным, немощным… будто без помощи посторонних я никогда не вытащу себя, а лишь загоню глубже, чтобы сдохнуть окончательно. Я не понимаю. — Сглатывал, всхлипывал. — Что не так? Со мной? Или миром? Но у других же всё в порядке, а у меня – нет. Я хочу быть другим, хочу измениться так, чтобы за мной не надо было присматривать как за малолетним… но, похоже, всё, что я делаю, – это хочу. А что ещё надо? Для таких как я? — И Тимур чувствовал, как тяжело это даётся ему. — Левин, — серьёзно произнёс Трофимов, разворачиваясь телом к Ване. Он ещё держал старую позу, едва поднимая голову. Глаза красные, замученные. Проглатывая дребезжащее напряжение, Тимур аккуратно поднял руку, касаясь холодной, ещё влажной щеки, и смотрел на Левина, хотел смотреть прямо в него, но натыкался на светлые радужки глаз как на врата, что отчаянно не пускали внутрь. — Я тоже хочу знать, что не так с этой дерьмовой жизнью, тоже задаюсь этими мучительными вопросами, но никак не нахожу ответа, не понимаю, в чём проколы, почему нельзя хоть раз поверить, что всё кончилось? Если бы я мог ответить, я бы давно всё рассказал, но, как оказывается, проку с меня… — Он колко ухмыльнулся себе, не ловя отражение в Левинских глазах и поглаживая по щеке, будто ничего и не оставалось. Ваня взялся за его горячую руку, но не откинул. Прижался, принимая то, что отдаёт Трофимов. — Если тебе тяжело, можешь рассказать минутой или днём позже, — он не успел договорить: «Готов выслушать, когда понадобится», Левин перебил: — Хочу рассказать сейчас, потому что потом будет… «не то время», но, чёрт возьми, это так сложно, почти невозможно. — Ваня сжимал пальцы, не принося боли, только его речь била по хрупкому, предоставляя свежее расстройство обоим. — Куда ты ходил? — Тимур посчитал, что вопросы могут оказать некую поддержку, строительную опору в повествовании. — К Роме, — тихо, словно повторяя за самим собой, ответил Левин. Трофимов нахмурился – почему на счёт Ромы не выходит просчитываться? — Он… оставил записку. Которую ты выкинул. Написал куда и во сколько приходить, и я пришёл. — Глаза теряли мир под тягучими картинами, произошедшими сегодня. — Думал, если не явлюсь я, то к нам заявится он. И я не хотел видеть его здесь. — Квартира стала как штаб, ведомый определённому количеству людей, уже раскрытый, но принадлежащий им, являясь без спору домом, в котором чужакам не отведено стула, даже самым грозным и невообразимым. — Я представлял, что поставлю точку, закончу наши встречи, эта будет последней, решающей, но так просчитался. Мне было страшно, я не мог убежать, а он смотрел и улыбался, всё, блять, понимал и радовался, и играл мной, с чего-то давая надежду и убеждая на согласие. И я согласился – не сумел отказать, потому что так нуждаюсь… — Левин отвлёкся – неясно, за что поплатился: — Он сказал, что даст замену руки, как ни в чём не бывало, словно всем такие раздачки подаёт. Совсем не понимаю, зачем таким образом ему помогать мне, но я ни о чём не спросил. И всё случилось, явно как он хотел: он поманил, я послушно прискакал, он сказал ответить «да», и я повторил. Может и не сразу, но мои натуги не стоили и сотой, тысячной его бездействия. Он же манипулирует мной, а я… поддаюсь, думая, что пойду против его системы, него самого, но всё выворачивается так, что врежу себе тупой необдуманностью. И я не знаю, как мне быть… чтобы получить то, что нужно, надо быть с Ромой, но я не хочу, как я могу хотеть этого? Но хуже того: вдруг это снова неправильный вариант, и произойдёт нечто более ужасное. Что делать тогда? Как исправить? — Ваня задыхался: громкие слова резали по горлу, мир, вверяющий в устои, шатался и кружился, не держался ровно, и чувства отказали воспринимать такое окружение. Тимур настолько опасался сбить, что сам превратился в мемориал, который оживёт, стоит моменту подойти, и он возник. Трофимов положил вторую руку на правую щёку, крепко, не до боли сжимая обе, без трепета всматриваясь в сбивчивые глаза и углубляясь придуманным пониманием. — Почему ты согласился? Скажи честно, не приплетая Рому. — Он внимательно выслушивал, порой теряясь в сбивчивой и неорганизованной речи, с одного предложения Левина у него возникла уйма побочных вопросов, которые, естественно, хотелось задать, но Тимур прекрасно понимал, не время, это то, что можно опустить на задний план, больше всего он желал помочь, успокоить взбушевавшееся море, забрав его волнение и тревогу, разделив страх и страдание – если представится возможность, в большей мере, жадно вырвав со дна. Ваня поёжился, тупя взгляд и через секунду возвращая на исходную. — Потому что я хочу вернуть её. Быть полноценным. И не заставлять тебя переживать больше. Тимур не определялся с чувствами: его тронуло, но цена карябала до внутренностей. — Тогда зачем тебе сожалеть? — прямо бросил Трофимов. — Если это то, чего ты сам желаешь, по-настоящему, то, в чём так нуждаешься (и я принимаю это), то забываться тревогой и заглатываться страхом – бессмысленно. Я знаю, что дело в Роме, но согласился ты не за большую любовь к нему, а за себя и только для себя. Чтобы потом стало лучше. Оно ведь стоит того? Эта возможность стоит ещё одних страданий? Если это поможет выбраться тебе, то пусть будет так, как ты решил. Тимур понял, что добавил болезненное слово с лихвой, и простецки понадеялся, что его значение не вдарит рикошетом, ведь так оно и было: страдания взамен на вольность. — Абсурдно. — Левин сдавил губы. Ему придётся погрузиться всем телом в один из тех минувших, но оставивших яркие рубцы дней. — Тогда откажись. Если не ты, это сделаю я. Если ты знаешь, что не выдержишь и не хочешь быть подставленным под прицел, то сделай так – скажи «нет». Левин, чего хочешь больше? И это было первым, о чём он подумал: — Её… возвратить руку, и возможности. — Он был уверен, это настолько цинично, что остатки его здравого взгляда меркнут, исчезают окончательно. — И я соглашаюсь с твоим решением, но, если это выйдет на край, немедленно отказывайся. — Левин покивал, вспоминая, что края давно нет перед ним, а безграничная чёрная пропасть всегда к его запросам. — Ты дрожишь. — А ты бы не дрожал? — Трофимов оценил свою глупость. — Просто холодно. — До сих пор? — поразился Тимур. — Сядь на диван. — Сам же встал, стянул одеяло и укутал одетого Левина. — Пожалуй, здесь останусь. — Ваня чуть ошарашенный потянул одеяло, наконец-то вникая в тепло. — Ладно. Чай сделать? Или кофе принести? — Да мне как-то… давай чай. — Понял, сейчас будет. — Трофимов вышел из комнаты, но заглянул обратно. — Никуда не уходи. Вообще. Сегодня. Желательно. Вот сиди, и, если что-то понадобится, я сам схожу. Смекнул? — Тимур достаточно переволновался. — Да. — Понемногу Ване становилось жарко. На кухне Тимур включил чайник, залил заварки в кружку, но решил не возвращаться. Левин не хотел видеть Рому здесь. Именно тут, где живут они, потому что ему уже настолько небезразлично на то, кто и где будет, присутствуя. Но что с этого Роме? Зачем надо было вытаскивать Левина, когда он мог свободно завалиться в гости? Какая причина? Он хотел оказаться с ним наедине? Чтобы не было лишних ушей, лишних глаз, лишних людей как Тимур? Возможно верный вариант, но, как показал случай в больнице, его наличие мало что изменило бы. И он ловит себя с тем, что согласен. Противился бы Роме сейчас? Не по ситуации, а разумным выводам? Или отдался бы в рабство? Как смешно, что он может думать о таком – он ещё влюблён в него? Даже так? Даже когда он столь прочно связан с Левиным? Вот так вот просто отдаётся размышлениям «а если бы Рома всё же заглянул погостить?». «Блядская натура», — рассмеялся себе в лицо, запуская руку в волосы. Если бы Рома хоть во что-то ставил Тимура, хера с два он бы забил на то, что тот пообещал, а потом кинул – обманул по полной, но он, похоже, в принципе забыл. Словно ничего не было, никакого Тимура, никакого наёба, на который он решился в последнюю минуту. Просто ничего. Настолько событие незаметное, как воздух вокруг – ну точно же. Когда кнопка чайника щёлкнула, Трофимов залил кружку, топя осадок вместе с образом Ромы, что отрывчато прорывался, но был бледен и бесил. — Держи. — Спасибо. — Ваня принял чай. — Только кипяток. — Тимур присел рядом. — Пускай остынет. — А чая там нет? — Ща подумаю, вроде заливал. Уже и не помню. — Улыбнувшись, он попросил: — Дай руку. Аккуратно высовываясь из одеяла, Левин предоставил правую конечность. Тимур тормознуто уставился на сплошной шрам. Из мыслей улетучилось, что вторая кисть ампутирована. — Блять. — Парень хлопнул себя по лицу. — Прости, я про другую говорил. — Которая была занята. Когда Ваня дал руку, Трофимов сцепил мизинцы и снова обратился внутрь: — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебе стало легче. — Тебе не надо говорить… такого. — А я хочу. Говорить и делать такое. Безоговорочный и не содрогающийся взгляд твердил о непринятии отказа, поэтому Ваня не отверг веское предложение, ссылаясь на то, что злоупотреблять не будет. — Когда бы ты ещё злоупотреблял, — задиристо буркнул Трофимов, обнимая Левина за плечи, который ещё раньше потянулся к нему.