Месяца сезонов — Левин-Трофимов

Стук сердца содрогал тело, в бездействии покачивая его и его конечности. В гущу мыслей закинули работающий миксер, мигом смешивающий и разламывающий линии времени, отступившие и заново принятые чувства. Уцепили сгнившее и испорченное и выудили на поверхность, словно оно давно не объявлялось там, вновь громогласно объявляя о его существовании. Короткая записка о встрече сумела испортить многое, что начало своё формирование, снова расщепила на составляющие, что с таким трудом было собрано. Через неё Ваня ощущал брата, его присутствие рядом, буквально за спиной, мерное дыхание над ухом, руку, лёгшую на плечо и туго сдавливающую его. Образы самопроизвольно навязывались, создавая видимость реальности – страх работал исправно. Он лишь жалким усилием воли и прочным куском бумаги убедил себя сконцентрировать на настоящем, на том, что видит в данный момент, потому как вскоре проекции могут замениться истинными «прикосновениями». «Вскоре, да?» – пожалел, что подумал Левин, пряча смятый, насколько это возможно, листок в карман, подальше от любопытных Трофимовских глаз, что могли обернуться в любой момент. Переодевшись в домашнее, Трофимов решил заняться готовкой, спросив у Левина: — Нет ли особых пожеланий по поводу ужина? — Он чувствовал себя замечательно, будто наконец вкусил чистый воздух, выйдя из задымлённой местности. — Несгоревшее и непересоленное, — Ваня быстро придумал, отвечая из-за стола, уже разложив школьный набор, показывая всем видом, чем будет заниматься и что на период работы отвлекать не стоит: в нём просыпалось дремлющее раздражение, мало того, что практически ничего не изменяется, так ещё и просительное слово полностью выбивает из сфокусированного на одном задании состояния. — Заказ принят. Только я совсем простое сварганю? Не готов я пока на кулинарные свершения. Левин предоставил очевидный ответ. Когда Трофимов вышел, Ваня с неестественной медлительностью достал записку, замечая, как подрагивает рука. Расправил, снова всматриваясь в послание. Дыхание сбилось. Брат узнал, где он. Наверняка, знает и с кем, за компанию. Но зачем зовёт? Приглашает? Не хочет свидетелей? Если он явился самолично, чтобы оставить письмецо, его уже заметили, если послал человека за этим же делом, подозреваемый в любом случае возник. Что-то не то, сообразил Ваня, дело в другом. Он поднял голову, улавливая возню на кухне. Потому что здесь Трофимов? Но разве он представляет опасность для Ромы? Не наоборот ли? Ведь Трофимов… Ваня предпочёл бы не вспоминать, любит или любил (не это в приоритете) его. Он запросто может заявиться к ним и установить свой порядок, и ничего против не попишешь. Они – пропавшие без вести, на учёте у полиции, они разыскиваемые, что отсиживаются в квартире, купленной женщиной, которая не является ни чьим представителем. Они даже толком не те, за кого себя выдают. Из-за чего же он не поступает так, как мог бы? Как ему было бы удобнее? Вместо этого Рома избрал, словно шутя, какое-то непутёво отвлечённое и затрёпанное человеческими умами и ногами место. Зачем? Содержание записки не поддавалось логике, присущей Ване, и действиям, доступным Роме. Сомнений не было лишь в том, что они должны встретиться наедине. Он не писал об этом, но разве не очевидно? Левин, конечно, может увязать за собой Трофимова, но толк? Рома, как всегда, может заговорить «по-особенному» и убедить его удалиться (не факт, что сработает,– насколько исправна сейчас эта система?), а может и сам напороться на телесную агрессию или на нечто подобное в Трофимовском духе – маты, обзывательства, защита. Но в первую очередь, если он узнает, попытается отговорить. Уж точно. Ваня тоже этим занимался – успехов нет, есть досадная тревога и неверие. Если бы Роме было необходимо утвердительно напускное единение с младшим, он мог написать адрес родителей, а тех выпроводить из дома (Ваня не считал, отдыхают те или работают – счёт давно утерян). Но нет, назначалось место, не обособленное конкретными событиями, просторное и полное людей в выходной день – парой точно. Им будут сопутствовать наблюдатели, а не стены или закрытое помещение, что при обстоятельствах давили и опускали, имели влияние над личностью. Левин не мог сложить существующие факты и свои знания о Роме – не сходилось. Ключ и замок не соответствующих форм. Ваня вновь смял листок, убирая с глаз, но недалеко, оставив под рукой. Единственной рукой, укорился парень. Он не должен идти. Он может не пойти. У него есть право, выбор, но что последует за ними? Какие невзгоды они потянут за собой? — Почему ты не можешь исчезнуть? — глухо прозвучал голос, утопая в истязаниях. Ваня склонился, сжимая зубы и давя на голову левой рукой. Так нельзя. Никак. Нельзя поддаваться и совершать прежние ошибки, нельзя жить прошлым и использовать полученный когда-то опыт, нельзя губить то, что только зародилось благодаря содружественным обещаниям, которые заимели важный статус, будучи не оговоренными… нельзя, но слова тухнут как огонёк при порывистых усилиях поднявшегося ветра. Устоять можно, но шансы столь мизерны, что силы не собираются на препятствие подобному исходу вещей. Ваня посмотрел на бывшего одноклассника, не решив рассказывать тому или нет (данное слово твердило «да», а необъятная трусость уже достала, но не ослабила волшебного действия). До него наверняка дошло, что дело нечисто. Левин чувствовал, как переживание отражалось на лице. Идти? Ответ ясен – нет. Зачем? Ему это не нужно ни в коем разе, ни в одной из параллельных вселенных. Это нужно Роме, никак ни ему. Что делать? Естественно, не идти… но если он не придёт, то Рома придёт к ним. И чем тогда закончится история? — Не говори, что настолько ужасно, — протянул Трофимов, выводя Левина из размышлений. Ваня уставился на горячую картошку, которую ещё не попробовал. — Солёная, — не подумав, с размаху ляпнул и заглотил. Действительно солёная… пересоленая. Со степенью добавки у Трофимова проблемы: либо слишком много, либо ничего. — Опять!? — решил удостовериться и перепробовал, вникая во вкус. — А по-моему, нормально… — Восприятие не изменилось. — У тебя уже язык привык. — Почему бы тогда твоему не привыкнуть? — Не хочет. — Вот херня… Левин пытался отыграть себя, припоминая как ведёт обычно, что делает, как отвечает Трофимову, как смотрит. Последнее абсолютно не улавливалось, не контролировалось, и ему казалось, что он всем телом просит вождя спросить, задать вопрос, но при этом со смехотворной тщательностью скрывает это. Он же не скажет первым, не сделает допустимый шаг, перекидывая вину на вновь ожившие оковы, сжимающие горло, и неуместные раздумья. Разрушить реальность его напоминанием или сохранить порочным враньём? Ваня не хотел выбирать и быть замешанным, хотел скинуть всю ответственность за себя на другого человека, возможно и несуществующего, и свалить. Сбежать, как и хотел поступить, как до сих пор есть желание поступать. Но как долго можно убегать и возвращаться на первый уровень? Сколько нужно будет пробежать, чтобы вырваться за пределы? И можно ли вообще покорить их? История – спираль, и не только история всего человечества, но и отдельно взятого индивида, так есть ли смысл, если ты вернёшься на исходную? Нет, но можно продаться иллюзии, и тогда будет казаться, что всё замечательно. На время, на тот маленький перерыв, в котором не успеешь обдумать колоссальные, не поддающиеся разбору вещи. Ваня смотрел на мирное лицо спящего рядом соквартирника. Трофимов быстро засыпал, Левин тоже, но не сегодня. Он вглядывался в путающиеся между собой чёрные и белые волосинки и думал. Думал, что ещё не поздно разбудить и раскрыть коварную правду, показать подлую записку и объяснить, что успел надумать с собой. Ваня в надежде поднял руку, долго не касаясь чужого плеча. Он бы потряс его, Трофимов выставил вопрос или притворски позлился из-за нарушенного сна, а потом бы мог узнать и… Ничего больше. Левин, прежде чем положить руку на диван, щурясь, обрисовал силуэт знакомого лица, не трогая, не разрушая путы сновидений, не освобождая от незнания. Он уже знает, ничего же хорошего из встречи не выйдет – «Рома» и «хорошо» не сочетаемы. Чувствует. Он почти встал на запыленный путь, в котором можно разобраться, который можно очистить и привести в желанный порядок, едва начал оправляться от всего случившегося, и теперь ему надо самостоятельно идти на новоиспечённые штыки? Отдаваться в развязные руки? Подводить себя под то, чего оберегался? Он не хочет… никак. Он больше не хочет быть жертвой, больше не хочет сходить с ума, трескаться и разрушаться. Он хочет жить, и всё – весь список. Это так много? Похоже, Рома считает, что много. Очень много. Ваня сжался, подгибая колени и притягивая руки, не имея возможности сложить ладони вместе, но отчётливо представляя и ощущая давнишние прикосновения и отступающую боль. Он не спал. Не смог заснуть, принимая решение. Ненужное ему, противоречащее здравой логике и по совместительству неотвратимое в своём масштабе. Чтобы отвлечь от себя Трофимова, не придумал ничего лучшего прописи букв – с натяжкой хватило на одну строку, после рука не двигалась – ей не отдавалась команда, все ресурсы истратились на поддержание мимолётного настроя, который Тимур не мог раскусить – Левин выглядел как обычно, но недостаточно привычно. На вопрос о самочувствии налегке ответил, что приемлемо нормально, даже больше «нормально». Трофимов не думал докучать и подыскивал момент – если человек задумался, то стоит дождаться той секунды, когда он завершит свои мысли, и свободно позволить себе навалиться с достаточной степенью беспокойства. Но его удивило, что консилиум мыслей Левина завершился его переодеванием. — Левин, ты куда? — не терял дара речи Трофимов, когда Ваня напяливал штаны. — Хочу прогуляться, — ответил он, понимая, что последний шанс рассказать настоящую причину ускользает окончательно. Грязный лжец. — Не со мной? — Не с тобой. — А лучше вообще никому не гулять, но не получается. — А ты… справишься? — Если дверь откроешь. — А. Это легко. — Спасибо, — на автомате. Его решение – зародыш плана, на который нельзя рассчитывать, но придётся положиться и отпустить придержанные чувства, дабы они исполнили задуманное. Он придёт, скажет всё, что думает, если наберётся храбрости или избавится от страха, и убежит, даже если споткнётся или поскользнётся и упадёт, встанет, если разобьёт нос или колени, и всё равно убежит, даже если услышит его смех. Самый лучший план – его переделка с прошлого раза, в которой он почему-то уверен. Рома сам виноват, что предоставляет столько места – оплошность или намеренность? Ваня склонялся ко второму, но зачем так? Он не понимал. Помотал головой, не сбавляя шага и сбрасывая раздумья. Чем он ближе подходил к парку, тем твёрже становилась хрупкая решительность – на механизме последовательность действий отточил, но чего ждать от реальности? Ваня остановился у арки, поднимая голову. Часы показывали 12.42. Только брата, на которого нет сил взирать, из-за которого жизнь нужно восстанавливать и переживать самые дурные эмоции, прячась под дешёвым безразличием. Он сжал постукивающие зубы и двинулся дальше. Логично предположить, раз Рома не указал места, то он будет ждать на входе, на видном месте или же так придётся расположиться Ване. Только торчать в ожидании совсем не хотелось. На территории парка славы, на Ванино удивление, было множество народа, оттекающего и притекающего, быстро заменяющегося. Он надеялся на минимум, но это… здесь проходит праздник? Ваня не знал, но глазами искал брата, не обращая внимания на яркие баннеры компании, что проводила акцию на открытом воздухе, ради информирования граждан, самопиара и самообогащения. «Найти, послать, самому уйти» – кажется так просто и распланированно, но не с братом… не с этим уродом. Потихоньку подбирался гнев, не пробираясь сквозь толщу страха. Ваня быстро оглядывался и видел кучу прилавков, продающих фастфуд и шарики, флажки и мерцательную фигню, людей, стоящих в очереди, лавочки, занятые мамашами с детьми, парнями и девушками, а Рома как оказался в пределах зрения, так и ошарашил на повал. Сидел спокойно, ожидал, улыбался лживыми улыбками девушкам, что засматривались на него и смущались, отворачивая лица и хихикая, да и парням тоже. Он же всем нравился. Все его любили, пусть и не знали, кем он является в действительности. Однако, когда Ваня подошёл, его улыбка сменилась. Специально для него. Только ради него. — Я рад, что ты пришёл. — Обаятельный голос привлекал многих, и только в Ване будоражил гнев, что не прятался под старым чувством, а проявлялся вместе с ним в, пока что, неравных пропорциях. Ему было отвратительно находиться рядом с ним, было противно оттого, что сам пришёл к нему… к хищнику, который может убить. Но он всё равно стоит перед ним и смотрит в глаза, не позволяя себе бояться, запрещая и выпуская партиями скопившееся. Лишь рука побаливала оттого, как сильно он сжимал пальцы. — Чего ты хотел? — Ванин голос дрожал, хоть и был злостным. Проявить злость в полной мере он не мог. — «Просто увидеть» тебя не устроит? — Рома дарил мирные эмоции, засматриваясь на брата. И он должен поверить в это!? «Просто увидеть» после того, что случилось? Конечно, ему всегда так хотелось – увидеть, что сотворил на следующий день и вновь подумать: «А какой же я молодец». Урод, тварь, блятский пиздец с элитным эго. Какого же он мнения о нём!? — Вау, — выдохнул Рома, отчётливо вычитывая послание в лице, и вставал, сохраняя дистанцию, чтобы не спугнуть, — а серьёзно – есть для тебя предложение. У Вани над ухом прошипело клишированное «от которого ты не сможешь отказаться». — Спасибо, не надо, — пока не затих гнев, выплюнул младший, готовый уже уйти. — На счёт твоей руки, — расслабленно, в тоне само собой разумеющегося добавил старший, отвлечённо переводя взгляд с брата на людей и обратно, словно вовсе не придавая значения произнесённому. Он тоже знал. Ваня продрог. — Заинтересовал? — ковырнул он, ухмыляясь. Ваня вспомнил, как Кума выломал кисть, оттого неосознанно притянул руку. Боль заиграла новыми красками, перенимая то ужасающее действие, что накрывало всё тело, ломало сознание и здравомыслие, что и сейчас чуть не забрало их. — Говори… — осторожно прошептал Ваня, веря, что одно плохое перекроет другое. От ожидания слов брата губы пересохли. Рома демонстративно облизнулся, предвкушая радость. — А что говорить? — «Разве не очевидно?» – будто не договаривал. — Я могу дать тебе замену. Ваня сразу понял, по тону, глазам, выражению убеждённости в них и на лице, что Рома не шутит, не старается отыграться на чувствах и не проявляет к этому всяческого желания, что речь идёт не просто о косметическом дополнении, но и функциональном, которого он лишился. Но он не был настолько туп и наивен, чтобы не знать во сколько тысяч это обойдётся. И брат, который всю жизнь измывался над ним, решает сделать ему скромный подарок? Смехотворно! Что он тогда потребует взамен? Чем прикажет заплатить? Что придётся оторвать от себя раз и навсегда? — Это же ты сколько раз предлагаешь мне лечь под тебя? — болезненно усмехнулся Ваня. Это безумно. Да его никогда не хватит на такое количество раз… ничего из его тела не оплатит того, что предлагает брат, потому что собственная цена грошовая. Этот отморозок уже забрал достаточное и самое ценное, осталось бедная разруха и нищенствующее сердце. — Сколько? — вскинул ровные брови Рома, словно и не задумывался. — Ни одного. От тебя требуется сказать… Произнесённые Ромой слова пропали в смехе детей, в разносившимся гулким эхом голосе ведущего, в множественных шагах и воплях прохожих, но Ваня расслышал каждое. Мир померк. От фразы в три слова его глаза раскрылись больше должного, отражая шок и страх. Зачем Роме это? Тем более от Вани? Ему это каждый говорит! Если не попросит сам, всё равно скажут. Все только и льстятся мыслью, после перетраха с ним, произнести подобную банальность и понадеяться в ответ услышать то же самое. Зачем слышать?.. Ваня не понимал и не пытался понять, не включаясь в анализ, он застрял в промежутке времени, не вздыхая и не моргая. Он издевается над ним… только и всего. Это же Рома, обожаемый и распрекрасный старший брат, что на деле херов выродок, которого в своё время безумно хотелось огреть топором с силы по черепушке. Ваня хотел убежать, но ноги, да и не только, даже голова не отдала отчёта действовать. — Я… — грозно выдохнул Ваня, и Рома осознал, что тот сейчас откажется, но не позволил: — Скажи на милость, что ты будешь делать в противном случае? Насколько я знаю, твоих способностей никогда не хватит на то, чтобы научиться орудовать левой рукой в той же мере, что и правой, заодно компенсируя её отсутствие. И ты хочешь продолжать висеть на шее у Тимура? — Неудивительно, что он знал. — Ты даже самого элементарного не сможешь, потому что то, что было, отняли. Или тебе, наоборот, нравится быть настолько материально и физически зависимым? Что ж, это прекрасно. По истине. — Что Ваня услышал, как «достойное для такого как ты». — О тебе всегда будут заботиться, будут работать на тебя, а ты и слово написать не сумеешь. Может, подумаешь встать на очередь бесплатного протезирования – почему бы не поторчать, пока более финансово обеспеченные ребятишки проскальзывают мимо сбитой кучки нуждающихся и радуются полученным игрушкам? Ваня и так знал. Знал, что ему нужно как-то восполнить утрату, чем-то действительно весомым и реальным, и вот он – шанс! Безропотная халява в неглиже. Но за такую плату… его жизнь продолжает насмехаться над ним, отрывая кусочки плоти и пожирая, спрашивая, а хорошо ли ему, и нежно поглаживая по вскрытому мясу. — Я… — второй раз местоимение прозвучало по-другому. Не столь отторгающе саму идею. Почти соглашающееся. Если откажется, то у него ничего не будет. У него-то и раньше ничего не было: ни возможностей, ни годных талантов, ни особого склада мышления, что вызволил бы из любой заварухи… но сейчас он может приобрести. Ему необходимо сделать выбор, у которого нет позитивных вариантов – отказаться и потерять вновь не обретённую руку или принять подачку, встав на колени и завиляв хвостом перед Ромой. Он так и будет беспомощен до конца?.. так и будет зависеть от каждого? Даже от того, кто угробил его жизнь? Похоже, другого выхода для него напросто не существует, нет другого образа пребывания в мире, где острые осколки разбитой повседневности градом, падая с неба, впиваются в плоть, раня глубже. Он хочет жить по-настоящему, хочет быть нормальным и полноценным человеком, хочет, чтобы Трофимов не переживал лишний раз из-за него… не мучил себя из-за того, что не досмотрел за такой проблемой как Левин. Пошли слёзы. Почему ради собственного существования, он должен переступать через себя!? Почему ради облегчения жизни другого, но уже родного человека должен страдать сам!? Конечно же, по-другому никак… Ни в его жизни. Ни с тем, что он получил от неё за семнадцать лет. — …я, — Рома услышал, что Ваня готов. Сейчас младший скажет пару слов, и они разойдутся, а потом снова встретятся. Но сказать подобное выше Ваниных сил, от которых ни черта не осталось, как от гнева и злости – испарились, как Рома запустил мыслительный процесс провокационными фразами, на которые не тратился фантазией и воображением, лишь оговаривал то, что было брату ближе всего. Глотнуть воздуха и сказать на автоматизме, а то и лучше не от своего лица. Это дало маленькое облечение. Не от себя, а от другого, например, от Трофимова. Он же это испытывал, он ведь хотел всегда сказать эти слова, но не мог, ибо являлся не тем человеком по определению, а Ваня использует его образ, цинично и эгоистично, для паршивого дела. — Я, — четвёртый раз дался с глубоким вздохом, при котором он заглотил пару слёз, а брат, на радость подкравшейся публике, позволил подойти себе так близко, что обнял младшего за плечо, утыкая того в грудь и слыша благоговейные слова сделки. Отчаянные, лживые и сломленные: — люблю тебя…