Месяца сезонов — Левин-Трофимов

Неимоверно тихо. Ни собственного дыхания, ни сердцебиения, ни говора душонки. Тимур без лёгкости открыл глаза, не осознавая, где находится. Тепло, мягко и светло. Тепло, значит в помещении, мягко – в кровати, а под головой пуховая подушка, светло – белое пятнище перед глазами без форм. Нет, есть люминесцентная лампа. Это потолок? Похоже. Точно не свет в конце туннеля, не воздушные облака, не ослепляющие вспышки боли, не пламя преисподние. Чувство реальности постепенно возвращалось, а Тимур собирал оставшиеся воспоминания в страницу: он и Левин упали с моста, выбрались, дошли до магазина и… он умер. Умер? Воздуха в груди прибавилось, да так, что лёгкие сдавили всё изнутри. Трофимов не дышал, видя перед собой белое лицо с закрывшимися глазами, которые украшали обледенелые ресницы и брови; Левин за секунду превратился в заснеженную фигуру: молчащую, спящую, мёртвую. Он звал Левина, но тот не отзывался, не подавал простейших признаков жизни, не слышал. Тимур, не переставая, кричал как больной (как тогда в травмпункте, но звать толком некого было), трясся над телом, пока не почувствовал освобождающий полёт, отделение головы от тела, он до последнего цеплялся, превращал воздух в слова и потерял сознание. Левин умер? Нет, быть не может. Не правда это! Трофимов метался, переваривая мысли. Ложные мысли и доводы – он не умер! Но тогда где он сейчас? А где Тимур? Похоже на больничную палату, но никого больше не слышно. Не видно. Он один. Но проверить стоит? Должно быть… Трофимова захватили испуг и неуверенность, что истерически обещали, нашёптывали, что перерастут в нечто громадное и ужасающее, в то, что разорвёт его со всех сторон и растворит в отчаянии. Он чувствовал глубоководную чёрную массу, чувствовал, как уже погрузился в неё по грудь, и чувствовал себя одиноким и оставленным. Подобное случалось, когда он был с Ромой, но Рома был с ним, а Левин… его БОС, его нет. Нет ни рядом, ни где-то далеко, есть где-то под землёй. Вода поднялась по плечи и сжимала шею. Сверху что-то давило на глаза. Он должен убедиться и сойти с ума. Со всеми опасениями повернул голову влево – Левин спал по эту сторону, поэтому и посчитал верным вариантом. Пустая, не застеленная койка. Никого нет. Трофимов умоляюще отчаянно улыбнулся, оттянул губы в виде болезненной улыбки и опять почувствовал прессующее давление, будто чьи-то пальцы любезно стискивали глазные яблоки. Почему его нет? Потому что умер? Взаправду умер? Не мог… не так. Прикусив губу, Трофимов еле дошёл до того, что есть и правая сторона, но, если и там никого не окажется, умрёт на месте. Убьётся раньше, чем придут разумные мысли. Скользнув в противоположную сторону, он потерял дрожь, дыхание и смирение, ушёл от давления и тряски, найдя своё сумасшествие. Параноидальное и поглощающее. Покойники не лежат на больничных кроватях. — Левин… — произнёс Трофимов сквозь мутный сон. Парень спал. Конечно, не как младенец, а как очень уставший от своей безумной жизни человек. Те же короткие волосы, некрупное телосложение, безэмоциональное лицо. Тот же самый, спящий, спокойный, нетревожный. — Левин, — сипло повторил Трофимов, поднимаясь, но с тяжестью оставаясь второй половиной тела на матрасе, упираясь на руки. Он перед ним. Живой. Не мёртвый. Реальный. Как раньше. Немного раньше, хотя, сколько прошло времени, Трофимова не трогало. Тимур не мог до него дотянуться – далеко. Тело будто окунули в кипяток и его повалила варёная слабость, но он не сдавался и тянулся к нему, как получалось. А получалось слабо, кисло, но с глупым счастьем, которое, оказывается, есть, для него, глупого и наивного, лживого и желающего жить правдой, продажного и стоимостью в ноль рублей, ещё живущего на этом проклятом свете вместе с человеком, за которого уже готов умереть. Далеко и близко. Желание оказаться ближе и незнакомое бессилие повалили на пол. Подбородком ударился о пол, не произнёс ни слова, то ли шикнул, то ли шепнул мат и поднял жалостливые глаза. Увидь его сейчас класс, последователи вождя не признали бы – чересчур чувственный, проявляющий сопереживание к тому, кого сам чмырил и желал унизить, и унижал, обзывал, корчил неприятные рожи, не задумываясь, не представляя, не прикидывая в голове, что творится в его жизни, что для Вани Тимур – ребёнок, на которого внимания обращать не стоит, потому что есть плохой взрослый, что изуродовал и загубил, насмехаясь и превышаясь. А если бы он знал, то перестал бы себя так вести? Чёрт знает, но что-нибудь точно изменилось. Как сейчас. Его взгляд стал бы мягче, а мысли проявляли бы настоящую смышлёность, разумность, трезвость без алкоголя, анализировали оценку без чувств… много чего было бы, но сейчас всё сложилось неправильно, не ровным слоем, а разорванными клочками, где местами жутко не хватает наполненности и обогащённости, но Трофимов на пятьсот процентов уверен, что эта обогащённость и разрывает Левина яростнее всего. Трофимов, незаковыристо думая, скинул ноги на холодный пол, не отрываясь от Левина. Как гусеница, прополз минимальное расстояние и вытянулся к нему, не веря глазам, что столько раз видели спящего Левина, его физиономию без раздражения и счастья, лицо, которое бывает у любого после двенадцатичасовой смены, только здесь другая смена – продолжительная, нескончаемая и не окончившаяся. Пожизненная. — Господи… — его голос вечно куда-то пропадал, а реальность теряла свою чёткость. — Левин. Левин. Совсем необязательно было звать его, но фамилия, как повторяющийся кусочек мантры, успокаивал и приводил в чувство. Он не хотел будить его, но и молчать не мог. Придурок жив. Реально жив, просто дрыхнет. Улыбаясь и сливаясь в сентиментальность, Тимур нащупал руку, хватая её сквозь одеяло, сжимая, переживая. Не выдержал, забрался под одеяло и почувствовал горячие пальцы, которые никогда бы не стали принадлежать мертвецу. Живее всех живых. — Ненавижу. Соврал с улыбкой он, чтобы заглушить ещё неостывшие раздумья – он поверил в то, что остался без всего. Без своего БОСа. Без надежды на новую жизнь. Без человека, чьи руки могут быть такими тёплыми и мягкими. Трофимов быстро внёс поправку – чья рука. Осталась лишь одна, а потерял он её из-за него, но Тимур компенсирует, заменит её, будет помогать Левину, как сумеет, как будет правильно, как попросит. Как скажет заказчик. Трофимов не любил истинное проявление человеческих чувств, потому что они отвратительны и уродливы на вид, куда там миловидным улыбкам, что украшают аватарки соцсетей, паре слезинок, что аккуратно скатываются с ресниц киноактёров, и прочим контролируемым эмоциям в равной степени; настоящие – это те, что выползают без спросу, кривят лицо, смазывают впечатление. Но Трофимов понял, что сейчас его это не волнует – никто не видит, и он может портить себя неестественным гримасами счастья, свободы, улепётавшего отчаяния и неставшегося сожаления, абсурдной идеи и спасительного вздоха. Он так и смотрел на него, опустив голову рядом, держа за руку и не собираясь отпускать. Они останутся и будут вместе. — Вы меня слышите? Вы же простудитесь! Звал незнакомый низкий голос, которого Трофимов ещё не слышал. Взглянув на женщину в глаженном медицинском костюме, Тимур сделал пару выводов: он заснул, он действительно находится в больнице, её рука, в отличие от Левинской, холодная и… всё. Это малейшее, что он сообразил, не проснувшись окончательно. Женщина криво плавала перед глазами, пока он не сказал стоп. Далеко не со второго раза разобрал её речь. Та попросила переместиться на кровать, а Левина отпускать он не хотел. Отпустил, но не ушёл. Почти не отрывал взгляда. — И, пожалуйста, никуда не уходите. Через время медсестра вернулась, пройдя за лечащим врачом, что тоже оказался женского рода, моложе и вызывающего зависть у первой. — Вы – Трофимов Тимур? — попросила уточнить та. — И откуда узнали? — отрешённей, чем хотелось бы, вышел вопрос. — В вашей куртке находилось удостоверение личности, — не скромничая, пояснила она. А ещё там была кредитка, и страхование, вспомнил он. — И как соизволите назвать Вашего сокамерника? — без интереса спросила она, хотя в практике это являлось важным. Не узнали? — БОС? — ответил честно, а услышал смех. — Как оригинально, — съязвила она, слыша две «с». — А теперь серьёзно. — А если говорить не буду? Без причины Трофимову сразу понравилась женщина с хитрющей улыбкой и почти немигающими блекло зелёными глазами, что смотрели на него сквозь тонкие щели. Она не говорила, как та, что желает знать подноготную досконально и до мельчайших крупиц, скорее, как та, которой нужен минимум, чтобы не навлечь на себя бедствий. Без интереса и претензий, без жёсткого и мягкого тона, просто так, без жизненной нужды. — Тогда я скажу – Левин. В какой-то миг Трофимову показалось, что она хочет сыграть злодея. Если так – прекрасная игра и управление эмоциями. — Вы уже всё прохюхали? Тимур не сумел выдавить подобающей ухмылки. Если она – молодой злодей с перспективами, то он – задрюканный старикашка на пенсии. — Нет, мы даже не начинали. Но коль уж соберёмся, то, думаю, слишком быстро найдём необходимое. «Левин» – это не Сидоров и не Петров, людей найдётся куда меньше. — Тогда, может, лучше скажите, где мы? — Трофимов не знал, как правильно вести себя и выбрал образ «жертвы». — Частная больница. На Сердюкова, — дежурно ответила женщина. — Частная? — не сообразил Тимур. — Поблагодари как-нибудь Женевскую Тамару. Это она позвонила нам и проплатила ваше нахождение здесь. Трофимов не успел поддаться удивлению, как сопоставил факты: продавщица из магазина вызвала скорую, она же и назвала Левина, потому что Тимур не на шутку развопился. Будто он мог держать рот на замке. Но чего ждать теперь? Их найдут? Выдадут? Врач видела вопросы, застрявшие в глазах. — Больница частная и информация о пациентах остаётся в её стенах, — женщина приблизилась к Тимуру, не сводя замершего выражения грозного стража с не вязавшейся ухмылкой. «А не врёт ли?» – слишком быстро подумал Трофимов. — Парень, мы работаем в своих интересах. Тимур подпрыгнул, когда ледяная рука коснулась щеки нежно проводя линию от виска до подбородка. Серьёзна, определённо. — Я понял, — резко бросил он. Эту женщину не просчитать. — Скажите, с его рукой всё в порядке? — Трофимов кивнул в сторону не очнувшегося Левина. — Так, она была ампутирована до нас. — Нет. Я, в смысле, не воспалилось ли там чего? — Тимур совсем не мыслил в медицинской теме и заваливал первым пришедшим. — Не стало хуже? — его голос срывался на волнении. — А. Нет. Всё отлично. Даже прекрасно, — Трофимов вздохнул со спокойной душой – не хватало ещё проблем. — Швы, кстати, узнаю. Смирнов работал? — Тимур только благодаря ей вспомнил фамилию и лицо хирурга. — Как знала. Нисколько не изменился, и работает отпадно, — с наслаждение прокомментировала она. — Да, точно, на счёт паренька… При обследовании выяснилось, что его рен декстер уже не функционирующий, вовсе. Оперативное удаление для снижения фактора риска. — «Декстер» что? — Правая почка. — А-а, — без слов протянул Трофимов и огорчился. От Левина опять отодрали кусок. Не ради веселья, конечно, но отрезали. Из него потихоньку вырывают части, оставляя пустующий каркас, незаполненный ничем, кроме боли. А Трофимов цел и здоров… снова ничего не отпало от него: ни глаза, ни уха; только Левин всё теряет. Неправильно это… может, хватит уже? Сколько можно, а? Он тоже человек, так что их разделяет? Трофимов не видел ответа и карился. — Есть вопросы? — поинтересовалась для заполненного пункта. Трофимов прикинул – почти нет. — Сколько мы здесь отбудем? К слову о «сокамернике». — Пока не выздоровейте, — лаконично и чётко. — А насколько по десятибалльной шкале мы больны? — он улыбнулся, считая душевные заболевания. — Вы на два, парень на пять с половиной. Не удивлюсь, если через дня два ты подойдёшь ко мне и скажешь, что он простыл. — С чего взяли, что я подойду? «Пугающая женщина…» – Трофимов не пожалел, что стал мелким животным без предъявлений. — Так он ведь не встанет. Бравому коню проще будет дойти, — просмеялась тихо она, ни на секунду не отпуская приподнятые уголки рта. — Ну да, — кивнул он. — Будет время у меня – буду подходить я, коли нет, то Агнесса Петровна. К слову, найдёшь меня в тринадцатом кабинете. Это если уж слишком понадоблюсь. Порадовалась она, остановившись у входа. — Из курса иностранного языка: «троф» с греческого – питание. И интересно стало, а чем ты его питаешь? И ушла, не цокая каблуками, потому что на ногах красовались белые кроссовки из новой коллекции: мощные, выразительные и стоящие своей цены. Трофимов упал на стену, съезжая и собирая под собой плохо заправленную простынь. Тихо, прохладно снаружи и жарко внутри. Чем он может его питать? Постарается добром и теплом, если не оплошает в ненужный момент, не совершит прошлых ошибок и не додумается до новых, попытается вдохновить его, вселить в него свои силы, которые сейчас восполняются и собираются для новых героических свершений… Нашёлся герой, цыкнул он, склоняя голову и кладя руки на затылок, туго сдавливая зубы.