Месяца сезонов — Левин-Трофимов

Сколько же люди чувств отдают и присваивают собирательному понятию «герой»? Это не героин, не гарнир, не приправа для души, а трупный яд, что не принесёт удовольствия, не будет приятен на вкус и не станет золотой медалью на груди почётного вояки. Это как раз таки то, с чем столкнётся не каждый, не каждый выдержит и перетерпит свои потребности взамен чужим. «Быть героем» значит «не быть человеком», в том проявлении, что все привыкли разглядывать. Не будет цветов, песен, восхвалений. Настоящих героев никто не видит, потому что в мире действительности герой может быть только для одного человека, ибо для другого и многих остальных он станет врагом, а если и не станет, то никак им не поможет. Словно они нужны ему. Одна жизнь спасёт только своему эквивалентному количеству, то есть – одну. На большее её не хватит, а если попытается, то разорвётся. Не настолько человек бесчеловечен, чтобы забыть про себя, свои душу и жизнь. Не настолько человек благороден. Не настолько он неуязвим. Трофимов никогда не предполагал становиться героем, никогда не думал помогать кому-нибудь (тем более Левину), никогда не видел себя в образе спасателя – ни врачом, ни пожарным, ни полицейским. А после того, что узнал о самом себе, осознал, как нуждается в помощи, которую ему подарила выпивка – сначала лёгкая типа пива, баловался вином, затем выбирал что покрепче и упивался до головокружительной лёгкости и смешанной радости, что приводили к утренним испражнениям и долгосрочным болям, – но истинное спасение он не обрёл, получал псевдопанацею на время приёма, а потом протянутая рука с табличкой «плати ещё». Ещё и ещё. И он платил, и пил, нажирался до отказа, в таком же примерно состоянии отымел какую-то девку. К чудо-лекарствам незамысловато присоединился секс. Трофимова устраивало и он пользовался предоставленными возможностями, губя себя и не думая о собственном разрушении – и так ненастоящий! Что может быть хуже? А хуже стало то, что он влюбился в идеал. Реальный, раскрывающийся острыми шипами и ядовитыми лепестками. Одно чувство вытеснило другие, ставя детерминантой Рому. Там ему и место – наверху, думал Тимур и наслаждался, убиваясь изощрённым мазохистским способом. Он никогда бы не подумал, что решит помочь Левину, но решился и не пожалел, старался не пожалеть, понимая уязвимость «героя». То, что хранит человек, и есть его слабость. Одно лицо, носящее в себе и силу, и противоположное ей, – самое ценностное, предоставленное из мира, и сыскать его – не какая-нибудь удача, а благословение сверху. Не оттуда, откуда Рома, а оттуда, где хранятся испорченные и сломанные люди. Найти одного и починить, дать новое сердце и зависти в размеренном ритме стоит половины не прожитых лет. Теперь Трофимов понимал. Понимал абсурдность своих мыслей и их логичность. Зачем ему его жалкие проблемы, когда под боком человек, за спиной которого больше тридцати трёх несчастий? Его проблемы кажутся мелочными, но не лишены заковыристого подвоха, который он обходит стороной. Левин… Трофимов решил, что нельзя столько засовывать в одного человека, нельзя отождествлять и присваивать ему чувства с заглавной буквы, наличая их возвышенным происхождением, и он принял важное решение – в следующей жизни так не поступит. Эту бы ещё дожить… много. Много-премного, чтобы захотелось продолжения, правда, задумался Тимур об этом позже, пересчитывая слабости, сокрытые в Левине. Больно ему, больно и Трофимову. И чем больше будет страдать первый, тем сильнее это будет отражаться на втором. Так это и называется – палка о двух концах, обоюдоострый клинок. Они, оба, в пропасти, один держит и не отпускает, хватаясь за руку как обезумевший, а другой тянет его вниз, не пытаясь спастись – он знает, что вдвоём им не выбраться, либо упадёт он, чем принесёт «герою» очередную порцию негодования, либо тот будет держать его вечно, пока не истощится и не помрёт безызвестной смертью. Одинаково неприятно и истинно. Трофимов не думал над доказательством теории, в которой задавалось условие, что они вместе могут выбраться. Он не мог, он ещё не пришёл в себя – от Левина много несчастья, но Тимур не против него, просто иногда необходимо время, чтобы свыкнуться со случившимся. Сам не свой ходил на обследования, где его осматривала Агнесса Петровна, та, что разбудила и попросила переметнуться на кровать. Всё происходило настолько сверхъобычно, что ему было тяжело дышать, когда просили сделать глубокий вздох или задержать дыхание, он прочувствовал каждый момент, что проходил мимо и не оставлял следов. Он смотрел за спину и ощущал лишь тягость, не вызванную стрессорами, не пришедшую с вялостью, а впитываемую из Левина. Ему до сих пор плохо, не проснулся, продолжает спать, не выдавая громких звуков, не ворочаясь, словно приваренный спиной к кровати. С каждым днём Трофимов подгонял себя к краю, думая о страшном: он не проснётся, останется в несуществующем мире грёз, никогда не увидит реальности, умрёт в сновидениях, не вернётся к нему… С мыслями он не расставался даже во снах, но это не шло в сравнение с тем, что он мог срыву проснуться, а затем осознать, что опять слышал Левинский крик, когда Кума сломал его руку. Он слышал его, слишком отчётливо, будто не спал вовсе, а только ставил на повтор пугающий момент, который не желал видеть, который ему осточертел, но продолжал вертеться перед глазами. Трофимов уставал быстрее, не восстанавливаясь во снах, не улавливая покоя и умиротворения ни в чьих сердцах. Становилось невыносимо – некому сказать «неудачник», никто не разбирает бессмысленные тупые фразы поддержи и сопереживания, никто не смотрит на него, не осуждает, не игнорирует. Ничего с ним не происходит, ничего не происходит с Левиным. Кто-то бы назвал это стабильностью – ничего плохого и хорошего, а он чувствует протухший застой, который не столько неприятен душком, сколько презентабельностью гниения и разложения в собственной среде с сопутствующими им токсичностью и бескислородностью. Он задыхается от того, что боится реализации страхов, что может больше не увидеть выразительных глаз с таким цветом, которого не присваивал им, что больше не услышит его слов, любых: тихих и громких, болезненных и безразличных, сжатых до типичного «мне всё равно» и расплетённых до попунктового списка желаний. Но забоялся сильнее, когда понял, что его не обещанное обещание может превратиться в ложь, что он не исполнит ничего из того «вместе», что было предначертано. Это губило хлеще из всего, что он успел надумать. Он впервые так боялся, впервые не спал так долго, поддерживаемый новой мыслью, впервые молился, склонив голову на колени и прижав руки к груди, неизвестному Богу, от которого не знал, чего ожидать. Раскрыв веки, он сразу понял, в какую сторону нужно посмотреть – в последнее время он часто бывал там. И посмотрел, увидев то, до чего не додумывался: Трофимов сидел, сильно нагнувшись вперёд, и сжимал руки – он надеялся, что происходит именно это, потому что очков на нём не было, а сжатую фигуру, описав иным способом, без проблем можно принять за свёрнутую. Как на проповеди в церкви, подумал Ваня. — Тебе плохо? Почти шёпотом спросил Левин, чувствуя сухую глотку и острую жажду, но как-то перетерпливал их, смотря на парня и вытаскивая руку из-под одеяла, медленно протягивая к Трофимову. Расстояние он не покорил, но держал конечность вытянутой, думая, что что-нибудь ещё выйдет. — По твоему, мне может быть хорошо? — со злостью для себя прошептал Трофимов. Он был конфужен, услышав Левина, но одни эмоции подавляли другие. — Пока за тебя переживать будешь, сам сдохнешь! — выкрикнул Тимур, разбирая позу молитвенника, а Ваня даже не понял, почему он переживает за него – он же того не стоит. Трофимов гневался за то, что не может смотреть вперёд, прогнозировать, предсказывать будущее, и за то, что по-настоящему никак не может помочь Левину, этому человеку, что смотрит на него сейчас, но не пугается грозной фразы, спокойно слушает, не меняя уставшего лица, и удерживает руку навесу. — Тогда не переживай, — выдал самое логичное Левин. — Будто я могу! — а Трофимов не мог унять сорвавшихся с цепи чувств. — Конечно же, в кайф мне было сидеть эти три дня и думать о том, что грёбанный неудачник может не проснуться! — тогда он сидел без дела, иногда глядел, но не трогал, боялся спугнуть приход. Левина не обижали слова, он готов выслушать, а будет их, он предполагал, много, и не ошибся. Пока Трофимов распинался в детской речи, Левин опустил руку – затекла, но вслушивался серьёзно. В этих словах было то, что никогда бы ему не сказал Кит – то, как сильно он за него переживает. В другой манере. С другим голосом. От другого человека. Но такое же чистое и правдивое. Он важен Трофимову, поэтому тот и повышает голос – по-другому свои мысли он не в состоянии выразить, почти поддался аффекту, но не сходил с ума, просто… испереживался весь и был чересчур взвинчен, чтобы осознать пришедшее наконец счастье. Трофимов по-взрослому дулся. — Я сам думал, что помер, — обнадёживание не удалось, поэтому Ваня не дополнял тем, что никаких колоколов или шипения магмы, или секундной жизни перед глазами не было. — Я же говорил, не спать, а ты!.. Трофимов еле сдерживался, чтобы не заматерить несчастного Левина, который был мирнее, чем обычно. Сначала кидал бранные тапки в мыслях, потом вслух – не выдержал, а Левин опять выслушивал. Он же не знал, что так получится. — Ты закончил? — спросил Ваня тогда, когда Тимур взял отдышку, потому что на орать воздуха не хватало. — Иди в жопу, — он перевернулся спиной к Левину, чтобы не видеть лица. — Не буду тебя больше спасать… сдался мне, блять… — Герой уходит в отставку? — моментами Трофимов вызывал лишь такие не сопоставимые с собой мысли. Левин тихо поднялся с больничной кровати, ощущая лёгкую боль с правой стороны. — Иди в жопу, — повторил Трофимов. — И слушать тебя я не хочу. — Но я могу сделать так, — голос Вани раздался над ухом. От неожиданности Тимур поднялся, но собеседник, на которого он был яро обижен, вовремя отодвинулся. Тогда он сделал так же. Трофимов застыл на месте, глядя на Левина. А если бы и, правда, умер? Что бы он сделал? Кого материл? С кем сейчас лежал в палате? На кого бы смотрел?.. Да, у него появилась слабость, настоящая и хрупкая без части руки, но он ценил и хранил её, при этом не считая слабым себя, не находя в себе заболевания, забывая про гнусное происхождения и отражаясь тем, кто может сотворить чудо лишь одним вниманием, необходимостью и поддержкой. Хреновой и гадкой, но от сердца, грязного и паскудного, но… сердца. — Прошло? — сказал Левин, почти залезая на чужую кровать. Навеянные усталостью мысли подсказывали оказаться так близко, насколько это предоставлялось возможным, а неопределённость не видела дозволенного «рядом». Недолго думая, Трофимов схватил Левина, сжимая крепче, чем когда они падали. — Если это повторится… сам вылезать будешь. — Уже понял, — на объятие было трудно ответить – не пошевелиться, но Ваня не сопротивлялся, делясь теплом с человеком, который, на удивление, отнюдь не был холодным. Но если он такой горячий, думал каждый, это значит… — Кажется, у тебя температура, — подытожил Трофимов. — Мне казалось, она у тебя, — моментально ответил Левин. Он уже знал, что они подумали об одном и том же. Странно и вовсе нет. — Точно, тебе же нужно будет провериться… — Трофимов вспомнил о первом долгосрочном обследовании, что принесло уйму неприятностей. Хотя он пропустил их, заглушая собственную чувствительность и погружаясь в подсознательное, где раскрывались реалистичные картины воображения с настоящим человеком, с его не заглушаемым голосом, непроницаемым взглядом. С плохими концами, в которых он оказывался по его вине. — Конечно… ща рёбра переломаешь, — жаловался Ваня, потому что Тимур сильнее сжал. Трофимов не желал, чтобы Левин исчезал, растворялся на руках, испарялся, как вода. Ему хотелось, чтобы он оставался здесь же, не смея думать о летальном уходе, потому что тогда… будет очень больно. Сбегание со сцены живых марионеток никому счастья не принесёт – ни ему самому (пусть уже найдёт ради чего жить), ни Трофимову (что приплёлся случайным образом), ни даже Якушеву (который вообще не имеет понятия, где Левин – и в этом, вроде бы, нет его вины). Чёртов Левин… всё в нём неправильно. И жизнь его такая же. — Отпусти, а. — А если – нет? — Задохнусь напрочь. Угроза подействовала. Трофимов знал, истинное выражение ещё не отлипло от его лица, поэтому не удивительно, что в образе Левина столько вопросительных предложений, содержание которых может быть таким же безграничным, как он. Тимур не знал, как унять радость и не разулыбаться, поэтому по-детки притупил взгляд, путая пальцы в волосах и не измеряя счастья, что было порождено нечаянным голосом, который переживал больше за него, чем за себя. Так подумал Трофимов. — Пить хочу, — не протягивал Ваня, — и жрать вообще-то тоже, — Левину казалось это чистым откровением, но так оно и было. Как условный знак, положил руку на живот. Он не знал, что чувствовать, как верно вести себя. Теперь. Находясь в тупиковом положении, в котором с Трофимовым будет лучше всего, потому что больше никого нет, но жить ради этого парня… до такого мышления далеко, так что он может пожить и ради себя, пока не придёт новая эпидемия, что свалит с первыми симптомами, пока не утратит нажитой защиты, сложенной из обломков деревянных щитов, пока не останется вновь один… а останется ли? Верить Трофимову или нет? Давно бы пора, подумал он, но придержался старой мудрости, существовавшей в разуме друга – рано, нужно время и доверие, которое у Вани ещё не сложилось из-за того, что боится. Он прекрасно понимает простецкое положение и немо сражается с ним. Ему даже стало интересно, что из этого родится, и как перепишется его история и будет ли у неё достойное продолжение. Старые очки опыта верещали – нет, а он хотел положительный двухбуквенный ответ.