На перекрестке

Мир не сумасшедший. Только люди. © Эрих Мария Ремарк _______________ Вывихнутое плечо нещадно саднит, дыхание еще полностью не восстановилось, - дает о себе знать тот предпоследний пропущенный удар в солнечное сплетение. Глаза заливает пот… пополам с кровью из раны чуть выше виска: она все еще кровоточит, но Тор уже чувствует первую корочку, стянувшую мокрые волосы. Это ничего, это нестрашно. Всего лишь царапина. Бинты на костяшках тоже пропитались кровью – своей и чужой, – и ладони мокрые, липкие, скользкие. Привычно тянет сухожилие правой кисти. Но пальцы сжимаются в кулаки с той же неистовостью. Даже с большей, чем пять минут назад. Потому что сейчас Тор действительно взбешен. Кто он такой, черт возьми, этот денди из Внешнего Мира, чтобы лапать его своими по-паучьи тонкими пальцами? Кто он такой, чтобы улыбаться так высокомерно и заинтересовано? Кто он?! - Кто за девочку платит, тот её и танцует, – голос у него такой же мерзкий, слащаво-самодовольный, под стать ухмылке. И Тор не выдерживает, хватая мистера Получаю-что-хочу прямо за ворот его пижонской белоснежной рубашки. Одновременно занося руку для удара. Такого удара, чтобы Денди согнулся пополам от боли, сплевывая на песок свою голубую кровь. Чтобы раз и навсегда забыл дорогу к Арене на Окраине. Тор почти улыбается этой мысли, но вдруг кто-то хватает его за локоть стальными клещами. Останавливая. Отдергивая. А наглые губы продолжают изгибаться в улыбке. Наглые пальцы продолжают скользить по животу, - и Тор чувствует, как за край пропитанных потом боксеров франт засовывает купюры, новенькие и хрустящие. - Подавись этим мусором, - рычит Громовержец, раздувая ноздри. И схаркивает в лицо Денди кровь, разбавленную слюной. - О, простите, простите, мистер Лафейсон, - с извинениями к хлыщу подскакивает сам Организатор, а Тор получает под дых от одного из надсмотрщиков Арены. Гладиатор сгибается пополам от точного и выверенного удара, и он уже не видит, как улыбается франт, утирая лицо платком и качая головой. Только слышит его слова, в которых так и сквозит восхищение: - Какой норов! Как у породистого жеребца, которого так и не удалось объездить. Как вы с ним справляетесь, Стив? Организатор что-то лопочет в ответ. Но это неважно, совершенно неважно, потому что ненавистный вкрадчивый голос вмиг обрывает словоблудие толстяка. И произносит: - Сколько вы хотите за него, мой друг? Я с удовольствием заимею такую игрушку. Зрачки Тора расширяются, пальцы вновь невольно сжимаются в кулаки. И он порывается подняться, несмотря на удерживающие его руки надсмотрщиков. Громовержец почти не слышит слов, сказанных хозяином Арены: - Он – чемпион, один из моих лучших гладиаторов, мистер Лафейсон. Он не продается. Но молодой человек только улыбается: - Чепуха. Продается все и вся. Нужно только назвать цену. ________________ За несколько недель до этого: Тор. Он просыпается около трёх ночи от собственного крика: пропитанные потом простыни липнут к телу мерзкими водорослями, спертый воздух неохотно втягивается в легкие, а сердце колотится, как ненормальное. «Это сон, всего лишь сон, - успокаивает себя Громовежец, садясь на кровати. – Просто обычный кошмар». Он устало смотрит на пустующую койку у противоположной стены. Его соседа, Кэлла, вышибли на пятом раунде неделю назад. Очень неудачно вышибли. Все-таки, бои без правил не самый безопасный вид спорта. - Зато теперь больше никаких драк, - успел тогда прохрипеть его сокамерник, захлебываясь кровью. А врач так и не смог ничего предпринять. «Да, теперь больше никаких драк, друг», - Тор опускается обратно на кровать, надеясь поспать еще пару часов. В отличие от Кэлла, у него впереди еще много, очень много драк. И сегодняшний день не будет исключением. Локи. Лафейсон просыпается ближе к двум часам дня, - что неудивительно, когда засыпаешь с рассветом. Голова трещит, в горле стоит мерзкий привкус от выпитого накануне. Парень открывает глаза и тут же зажмуривается: на соседней подушке, размазав косметику по шелковой наволочке, лежит нечто напоминающее топ-модель, с которой вчера его познакомил Старк. - Боги всемогущие, - бормочет Лафейсон, с трудом поднимаясь с кровати и шлепая босыми пятками по направлению к ванной. Спустя десять минут он спускается на первый ярус, оглядывается в поисках телохранителя и верного помощника: - Бартон, - окликает он листающего журнал Стрелка. – Чтобы этого, - Локи указывает в сторону спальни, - через полчаса и след простыл. Сколько раз я говорил отвозить их домой до того, как я проснусь. Стрелок и нянька по совместительству привычно кивает. Хозяин сегодня явно не в духе. А Лафейсон уже подхватывает с тумбочки в прихожей любимую трость и хлопает дверью. Утро начинается в три часа дня: с двух пропущенных деловых встреч, сорванного собрания акционеров и легкого похмелья. Отец был бы недоволен; ведь он всегда говорил: «Ты должен соответствовать ожиданиям, Локи. В конце концов, какая разница, как ты делаешь деньги, - главное, чтобы общественность была уверена в твоих благих намерениях». «Которыми, как известно, вымощена дорога в Ад», - всегда мысленно добавлял Лафейсон, улыбаясь. Реальность – странная штука: для одного она пахнет кровью, грязным песком и потом, а другому улыбается огнями небоскрёбов, котировками акций и отмытыми в оффшорах деньгами. Кто-то просыпается от боли в сведенных судорогой мышцах, кто-то - от неосторожного движения захмелевшей красотки. Один точно знает, что мир сдвинулся с места. Другой полагает, что сам двигает этот мир, найдя точку опоры в унаследованной власти. И оба уверены свято: по-другому жить – невозможно. Что ж, безумцы тоже считают себя нормальными.