На перекрестке

Пальцы сжимаются на шафте трости, как будто лаская ствол из вскрытого лаком дерева. В неровном свете мелькающих огней сандал тускло поблескивает красно-бурым цветом. Словно запекшаяся кровь. Ночной город обволакивает, и пахнет нагретым за день асфальтом, и тонет в неоновых огнях. Приглашает. Обещает. Надоедает. Все рано или поздно надоедает. Локи полулежит на заднем сидении автомобиля, почти утонув в объятиях кожаного салона. Пальцы постукивают по лежащей на коленях трости. А взгляд рассеяно блуждает по экрану, с которого ему улыбается приятель: - Не будь занудой, Лафейсон. Ну, бывает, протупил, - смеется Старк, приобнимая то ли сильно раздетую, то ли слегка одетую пышногрудую блондинку. – Она же… - Была страшна, как смертный грех, - хмыкает Локи и тянется к мини бару. – Желаю тебе начать утро подобным образом, Тони. - Моё утро началось два часа назад, - продолжает улыбаться Старк. – И я уже не в том возрасте, чтобы засыпать в объятиях обдолбанных красоток. - Не в том возрасте? – вскидывает бровь Лафейсон. – Тони-Тони, твой папаша… - В отличие от твоего, дохнуть не собирается, - вновь скалится Старк. – Но пофиг. Старый хрыч умудрился бы достать меня и с того света, так что пусть пока болтается на этом. О чем я говорил, а?… Короче, Локи, старик, приезжай. Тебя ждут! Локи лениво смотрит в окно. Завтра с утра ему принимать «подарки» от далеких восточных друзей: нужно удостовериться, что груз не задержится, где не следует. Лафейсону откровенно не нравятся реорганизационные колебания в отделе таможенного контроля, но он не может повлиять на происходящие на высшем уровне изменения. Пока не может. Приехать к Старку? Снова эти накрашенные куклы, разговоры ни о чем с людьми, имена которых даже не стоит запоминать? А потом, как обычно: кокаин-секс-алкоголь. Как будто в мире не существует иных развлечений… Локи вздыхает. Элитные клубы только для «своих» по сути ничем не отличаются от обычных притонов: оплаченный секс, весьма расплывчатые рамки дозволенного, - и в итоге все сводится к похмелью и головной боли с утра. А он не может позволить себе «заболеть» завтра – много дел, слишком много для утренних недомоганий в объятьях очередной «красавицы». Лафейсон качает головой: - Знаешь, Тони, наверное, не сегодня. Он отключает экран до того, как собеседник успевает что-либо возразить. Смотрит на наручные часы и обращается к ведущему машину Бартону: - Давай к Вратам. Если ускоришься, успеем ко второму акту. Сегодня меня потянуло на прекрасное. Локи прикрывает глаза. Стрелок понятливо утапливает педаль газа, направляя машину в сторону улицы Открытых врат, где находится дождливо-серое здание Оперного театра. Телохранитель на мгновение задумывается, а затем включает музыкальный центр. Салон погружается в прелюдию к первому акту Лоэнгрина. Локи усмехается: Вагнер приходится очень кстати. Говорят, что незаменимых людей не бывает, - но Денди пришлось бы весьма попотеть в поисках достойной замены своему ближайшему помощнику. Таким уж был Бартон: молчаливым, незаметным, всегда уместным в своих действиях. Незаменимым. Как любимая трость Лафейсона. Что поделать, Локи привык к хорошим вещам. Они всегда должны быть под рукой. Сотовый отключен, и Стрелок сидит в соседнем кресле. Он, может быть, и не в восторге от предпочтений хозяина, но что поделать; в конце концов, опера – не самый плохой вариант вечернего отдыха. Это лучше безумных попоек Старка или странных закрытых клубов, в которые не пускают охрану даже самых влиятельных лиц. Лучше дружеских вечеров с представителями иностранных «друзей», как зовет их Локи, или высоких собраний у мэра, где нужно следить, не подсыпали ли в бокал сразу три порции яда. В конце концов, опера – всего лишь музыка. Музыка. Она у каждого своя. Казалось бы, набор звуков, но мозг, гениальный мозг композитора из какофонии создает гармонию, из хаоса – порядок. Так рождается мелодия, которая раскрывает целый мир. Вдох-выдох, скрипка, вдох, виолончель, флейта, флейта, выдох… Молодой мужчина, сидя в кресле как будто спит. Глаза закрыты, черты лица расслаблены, пару темных прядей упало на высокий лоб. Он едва заметно улыбается: так неожиданно спокойно и удовлетворенно. Скрипка, скрипка, ударные. Вдох-выдох. Бартон пожимает плечами. Музыка. У Тора тоже есть своя. Этот вечер начинается как обычно. Как сотня вечеров до и тысячи – хотелось бы верить – после. Крики толпы, зычный голос судьи, скрип песка под ногами, вдох-выдох. Сегодня его бой идет третьим. Тор точно знает: когда он выйдет на уже бурый от крови песок, толпа будет не кричать – выть, - разгоряченная, сумасшедшая, требующая большего толпа. Что ж, Тор сможет дать им больше. Всегда мог. И всегда давал. Первый звук гонга. Первый окрик судьи. Музыка боя: несмотря на все безумие, в ней есть своё больное очарование. Мелодия из тяжелых ударов, сдавленных хрипов, вскриков боли и глухого звука падающего тела. Тор выходит на Арену через час: вдох-выдох, три шага вперед по ступеням, на грязный песок. Сзади кричат товарищи: «Сделай, сделай темнокожего ублюдка», зрители скандируют: «Тор! Тор!» - И на Арене, чемпион, ваш любимчик – Громовержец Тор. Против самого страшного демона Привходящего мира – перед вами темный, как ночь, Азазель! Он действительно похож на демона пустыни, этот недобро улыбающийся гигант, скала из мышц и кажущейся гранитом плоти. Он кивает Тору: скалится, обнажая белые, ровные зубы, и выкрикивает то ли угрозу, то ли приветствие (Тор не знает Привходящего наречия). Вскидывает вверх руку, сжатую в кулак. Между ними шесть шагов. Толпа оглушительно ревет, но Тор все равно слышит дыхание противника, слышит, как тяжело стучит его сердце, - эдакая глухая, извращенная пародия на ударные. Музыка. Вдох-выдох. Первый шаг. Первый боковой. Первый удар. Треск бинтов на руках, хохот противника, его тяжелые замахи. Первый пропущенный: дыхание на миг перехватывает, но это только один миг, а дальше мелодия ускоряется: противник думает, что можно переходить в наступление. Тор улыбается – пусть так думает как можно дольше. Нападая, Азазелю приходится открываться, и этим просто грех не воспользоваться. Тор бьет, быстро и точно, прямо под дых, и можно добавить удар сверху, по тонким шейным позвонкам. Азазель рычит. Разгибается, пытаясь зафиксировать корпус Тора, схватить снизу. Нападение всегда было лучшей защитой. Так думают не только демоны. Вдох-выдох. Удар. Удар. Удар. Они – как два зверя, сцепившиеся не на жизнь, а на смерть, и высокие ограждения Арены на Окраине лишь способствуют схожести: уж слишком они напоминают стены клетки. Прочной, надежной клетки. Они рычат, как звери. Воют от боли, как звери. И умирают, в сущности, так же: на утеху толпе. Но почему-то Тору не кажется это неправильным. Наоборот, только так и может быть в его мире, который давно сдвинулся с места. Он наконец умудряется захватить чернокожего демона в стальные объятия, сжать руками горло; и сейчас он смотрит выжидающе на судью. Который, в свою очередь, вопросительно уставился на Стива, хозяина Арены. Азазель хрипит и пытается ослабить хватку, но Громовержец уже не разомкнет рук. Еще пару минут и никакой приказ не спасет поверженного гладиатора. - Убей! – кричит толпа. Впрочем, она редко выкрикивает что-либо иное. «Убей, - пульсирует в мозгу. – Не ты, так тебя… Давай же!» Но Тор ждет, - он уже привык к безумию внутреннего голоса, он уже способен его игнорировать. Стив медлит. Никто, даже самые старые гладиаторы не могут точно сказать, почему в тот или иной раз хозяин Арены решает не угождать толпе. Наконец, Стив поднимает вверх руку: открытая ладонь. Разочарованный выдох толпы, судья выкрикивает: «Жизнь, жизнь!», а Тор еще медлит секунд десять перед тем, как разжать пальцы. Он наконец отпускает Азазеля, и тот валится лицом в песок, - поверженный демон. Поверженный, но живой. И где-то внутри Громовержца разочарование сжимается в тугой, мерзкий комок. Который в итоге застревает в горле. Тор сглатывает и вскидывает две руки вверх. Победитель. Опять. Снова. Толпа хлопает, песок под ногами скрипит. Тяжело дышит Азазель. Судья объявляет окончание боя. Хаос звуков. Но для Гладиатора это – тоже музыка. Как Вагнер – для Денди. Сегодняшнюю ночь Лафейсон проведет в одиночестве. Если не считать верного Стрелка уровнем ниже. Спит ли Бартон вообще – для Локи загадка. Он не может уснуть сразу и еще долго смотрит на огни города сквозь огромные незашторенные окна, затем вздыхает, как человек, которому завтрашний день не сулит ничего хорошего, и щелкает пультом: стальные ролеты бесшумно погружают комнату во тьму. Тору не суждено встретить ночь в одиночестве: потому что врач не желает покидать комнаты без внимательного осмотра победителя. Громовержец вздыхает, но дает в сотый раз проверить, изучить, надавить. Наконец, после тщательного осмотра доктор кивает и желает приятной ночи. «Приятные ночи в камерах Окраины – вот хохма», - улыбается Тор, но все же растягивается на кровати. В конце концов, она, эта ночь, просто обязана быть приятной: свежие простыни и холодный душ после плотного ужина делают своё дело – Громовержец проваливается в сон даже несмотря на храпящего аки старый двигатель соседа, старожила Кэлла. Ночи слишком коротки, чтобы тратить их на что-то кроме сна. Банальна истина.