21.06.15
21 июня 2015 г., 20:49
Ветер запутывался незримыми нитями в пряди моих волос, щекочущие обнаженные плечи и влажные щеки. Я прикрывался лишь тонким синим шарфом, украденным когда-то на одной из шумных вечеринок в захваченной городской ратуше. Грохот музыки и крики возбужденной толпы до сих пор эхом отдавались в моей голове, и за шумом воспоминаний я не слышал, как с силой захлопнулась дверь за спиной. Лишь старая штукатурка осыпалась на макушку, а подбородок обессиленно упал на грудь, словно хлопок этот означал пулю, всаженную в потяжелевший затылок. Я не мог пройти мимо и не подать голоса, когда этого делать было не нужно, и теперь, оставшись в одиночестве, перебирал рой мыслей, накопившийся за несколько месяцев. Время пролетело одним днем, а я, будто героиня известной детской сказки, остался у разбитого корыта, собирал его по частям, надеясь воссоздать в сознании утерянный образ теплоты и оставить на память хотя бы его фрагмент, чтобы запрятать подальше среди глубоких душевных шрамов. В горле затаился невысказанный крик.
Оглядываясь назад я не могу зацепиться ни за одно конкретное воспоминание. Красивое сказание закончилось так резко и быстро, что меня грубо вышвырнули из "граней", как осточертевший непригодный мусор. Израненным и больным пришлось ползти десятки километров до успокоения, но и оно, являя собой неведомый душевный свет тысячи отвергнутых, оказалось жалким плацебо для вскрытой яремной артерии. Я задыхался, но, гордо задрав нос, двигался дальше и делал вид, что все течет своим чередом.
Я стал чаще засматриваться на небо. Закрыв глаза, вспоминал родные прикосновения к запястьям и ощущал, как звезды спускаются вниз. Все это было идеальной иллюзией, выдуманной воспаленным мозгом, но сердце, упертое и добивающееся, настаивало на обратном, рвалось назад и плакало самыми горькими слезами, разъедавшими грудную клетку лучше всякой серной кислоты. Я вспоминал улыбки и знакомые ужимки, каждую эмоцию на изученном лице и пронзительный глубокий взгляд, направленный в самую суть. Это не помогало забыть или задушить остаточные чувства, подогревало их и убивало всякую внутреннюю человечность. Возможно, я упивался своей пустотой. Понимал, что являюсь по сути пустышкой в яркой цветной подарочной обертке. И радовался, что сумел отпустить, не обрек Ее на невыносимую жизнь рядом с раздражающим глупцом.
Я прикрывался лишь тонким синим шарфом, промокшим от соленых тяжелых морей. Но, взвалив его на плечи тяжкой сердечной грустью, мирно ушел, словно никогда не присутствовал в случайной полюбившейся жизни.
