Без надежды на победу. Испытание

Рюдзаки глубоко вдохнул и сделал шаг в камеру. Больше ничего не оставалось кроме как сделать задуманное. Забыть о том, что было раньше, стать таким как офицер Ягами. Только сильным людям место в полиции, для остальных другие профессии. – Ягами Лайт! – позвал Рюдзаки, стараясь скрыть волнение. Заключённый посмотрел в сторону детектива, мягко улыбаясь, как тогда, в первый раз. Воспоминания нахлынули на Рюдзаки, унося в совершенно другую сторону. Лайт любил его, пытался донести свои чувства, а сколько времени они потеряли даром! Сколько слов ещё не сказали! Почему так жестока судьба или это простая случайность? Ягами вздрогнул: большие чёрные глаза смотрели внимательно, словно изучая, но в то же время словно сквозь. Лайт понял, что Рюдзаки тоже вспомнил то, чем больше всего дорожил. Как интересно играет судьба, как жестока жизнь. Слишком больно. Теперь Лайту должны сказать обвинение, и они распрощаются навеки. – Лайт, тебя признали виновным и вынесли такой вердикт: в Город Преступников. Больше слов не надо было, но Рюдзаки и не сможет ничего сказать. Большие глаза наполнились влагой, но чудо не плакало, только смотрело на Ягами. Обида хлестала юношу, он никак не мог понять: почему Лайт так жестоко поступил?! Ягами пожал плечами: теперь куда угодно. Рюдзаки вышел из камеры, оставляя Лайта наедине с мыслями. Да, Город Преступников не лучшее место, можно даже сказать худшее. Как туда попадают неизвестно, но никому не суждено возвратиться. Оттуда не сбегали, никто и никогда не получал весточек из таких мест. Что это за город непонятно, но не в этом дело. Неужели Рюдзаки так сильно обижается? Бедняга: ему пришлось столько пережить, а всё из-за глупости Лайта. Теперь в душу Ягами закралось сомнение: а так ли он поступал, как нужно или всё-таки был другой путь? Нет, юноша не жалел, просто запутался в правилах. Рюдзаки прислонился спиной к холодной стене, глядя на мерцающие мониторы. Город Преступников. Зачем так жестоко? Пусть Лайт – это Кира, но разве можно так с людьми поступать? Что это? Жалость? Желание оправдать? Рюдзаки вздрогнул: он пытался понять преступника! Куда катится мир? Что творится с ним? Чудо поймало себя на мысли, что оно надеялось услышать оправдание. Любое, пусть самое нелепое из всех, что когда-либо существовали! Рюдзаки с радостью поверил бы в любую ложь. Нет, так нельзя. Если решил потратить жизнь во благо, зачем спасать зло? И всё же сердце сжимается от одной улыбки, а любовь нагло не хочет умирать, но теперь пришло время отпустить.

***

Утром моросил дождик, серые тучи грозились рухнуть на землю и раздавить её своим весом. На улицах никого не было: ещё даже солнце не поднялось. Большая серая машина без окон подъёхала к штабу расследования, стараясь остановиться как можно ближе. Офицер Ягами безжизненным взглядом из окна наблюдал за всем этим, отвлекаясь на приём лекарств для лечения сердца. Мацуда молчал, не решаясь ничего сказать: слишком тяжёлая атмосфера повисла над городом. Рюдзаки остановился перед камерой, готовясь в последний раз увидеть своего возлюбленного. Вся ночь прошла в страшных муках. Чудо размышляло о том, как Лайт предал его. Сколько бы Рюдзаки не пытался заставить себя забыть самые лучшие моменты, проведённые с Ягами, они не хотели уходить, отчаянно цепляясь за всё подряд. Противоречивые чувства нахлынули на чудо: с одной стороны он ненавидел Киру, а с другой по-прежнему любил Лайта. Дверь камеры открылась, и Ватари вывел заключённого. Ягами выглядел уставшим, но почему-то счастливым. Лайт подошёл к Рюдзаки, с нежностью посмотрев в чёрные глаза. – Я люблю тебя, – едва слышно прошептал он, прощаясь. – Я тебя ненавижу, – так же тихо ответил Рюдзаки. За Ягами закрылась дверь. Машина тронулась, оставляя за собой след мокрых шин. Рюдзаки грустно посмотрел в след своему счастью: он тоже любил, но сказать не мог. Слишком больно признаться в том, что даже после предательства способен испытывать нежные чувства. Ватари, наблюдая за юношами, только вздохнул: как нехорошо получается, но что поделаешь. Теперь из-за глупости обоих они будут страдать на расстоянии. Дождь усилился, стирая с асфальта последние напоминания о прошлом, но усиливая их в двух теперь одиноких душах, которые с трепетом вспоминали о прошлом, глядя на свои руки, так просившие объятий.