Охота на любовь

      Осенним вечером, когда солнце сияло в голубом небе, с маленькой комиссионной лавки возвращались домой двое. Погода обещала быть тёплой и приятной даже после захода солнца, и многие жители выползли из своих домов, чтобы провести последние солнечные деньки на свежем воздухе. На листьях ещё не появилась осенняя ржавчина, они до сих пор стояли зелёными и, кажется, совершенно не были готовы к стремительно приближающемуся окончанию лета.       Двое из лавки не спеша шагали по крытой аллее, причудливо увитой плющом, и пересказывали друг другу последние городские новости, беззлобно скалясь и перемывая косточки местным жителям.       — …А слышал, что Эрмеоза и её Гунгиль не так давно пригрели у себя девушку? — спросил один из них, деловито срывая свисающую гроздь винограда.       Второй остановился, но, наконец вспомнив, кто такие Гунгиль и Эрмеоза, энергично закивал головой и нагнал своего спутника.       — Да ты что! — деланно всплеснул он руками. — Всегда знал, что они сердобольные и отзывчивые люди.       — Да… — его спутник неуверенно поскрёб ногтями подбородок. — Всё бы ничего, но девчонка эта родом из Каменной деревни. Представляешь?       — Нет!.. Ну и дела, — брезгливо поморщился его собеседник.       Повисло тягостное молчание, прерываемое лишь детским смехом и чьими-то голосами в отдалении. Наконец, как чудесное спасение от неловкой паузы, впереди показался фонтан: двое вышли на главную площадь города.

***

      Альбиру, несмотря на предупреждения Эрмеозы и презрительные плевки Гунгиль, выбралась из дома на прогулку, ведь столь чудесный осенний день она не могла провести в четырёх стенах. Она любила осень, и тёплый день на исходе лета был для неё маленькой жизнью. Лето же, напротив, Альбиру не очень жаловала: её мутило при одной мысли о душных днях и ночах и о том, что полежать и погреться на солнце можно, только терпя осаждения мух и комаров.       Сейчас же Альбиру просто наслаждалась жизнью, отдыхая на главной площади, наблюдая за семейной вознёй городских жителей и осматривая пейзажи. Тёплый ветер трепал её небрежно собранные на затылке волосы, невесомо гладил по щекам. На лице девушки, до этого мрачном и поникшем, в кои-то веки появилась искренняя улыбка, а в груди приятно потеплело. Жизнь всё-таки хороша…       — Эй, да вот же она! Чернявая.       Грубый, срывающийся на петушиные ноты голос разбил благостную тишину, словно молот разбил какую-то чудесную хрупкую безделушку. Да, именно, раздался звон, как будто вдребезги рассыпалось чудное мгновение, созданное из гранёного стекла и хрустальных призм.       Девушка тряхнула головой, возвращаясь к реальности. С глаз спала фантастическая розовая пелена, и мир предстал пред ней таким, каким она видела его всегда: серым, прозаичным, суетливым.       Из-под увитой виноградом аллеи вышли двое в дешевых рабочих доспехах, указывая на сидящую на скамейке Альбиру и скаля зубы в усмешке.       — Эй, а ведь и правда! — загоготал один из них. — Сидела бы лучше дома, не позорилась.       Альбиру остолбенела, чувствуя, как теряет самообладание. Несомненно, эти слова был сказаны ей. А она-то думала, что после случая с базаром и ещё пары нападений дело пошло на лад! Она-то надеялась!..       Мир перед глазами прожёгся тёмными пятнами, руки зашлись в мелкой дрожи. Ещё чего не хватало, испортить ей столь чудесный вечер…       Двое, закатав рукава, нарочито медленно приближались к ней, словно желая специально растянуть время и держа Альбиру в напряжении.       Люди-тигры.       Девушка испуганно замотала головой по сторонам. Никто не обращал внимания на развязывающийся конфликт неравных сторон, да и если бы обратил, то всё равно встал бы на сторону двоих. Альбиру уже заранее считала себя виноватой в нападении, и, возможно, в этом и была доля истины.

***

      Гунгиль, несмотря на свои попытки найти себе занятие по душе в хижине, всё-таки выбралась из дома. Улица встретила её свежим вечерним воздухом, который ещё хранил в себе тёплый дух уже укатившегося за горизонт солнца.       — Так-с, зря я, конечно, вышла из своей комнаты, — пробубнила она себе под нос, шагая по какой-то тропинке и пиная носом грязных сапог валяющиеся на дороге камни.       Подобная погода вызывала в ней какие-то странные фантомы и дурные предчувствия, дразнящие её, рождающие злобу и грубость по отношению к людям. Назвать это ныне модными словами «осенняя депрессия» Гунгиль не могла — это была не безысходность, не нежелание утопиться в Болоте, которое как раз таки считалось самым популярным местом у потенциальных самоубийц. Да и было бы логичнее, если бы депрессия зарождалась среди сырой грязи, истлевших листьев и мутного, затяжного дождя. Но среди зелёной травы и безоблачного лазурного неба?..       — Посетить ли главную площадь? — задала Гунгиль вопрос самой себе, едва в поле её зрения попала взрезающая горизонт струя фонтана. Надетые наспех грязные мятые вещи однозначно делали это посещение неэтичным и даже невежливым, но Гунгиль, по обыкновению махнув рукой на все приличия, побрела вперёд, разгребая рукой ветки кустарников и деревьев.       На площади царило необычайное оживление: горожане неторопливо шагали по брусчатке, толпились у киосков и хвастались приобретёнными там покупками, осуждали насущные дела и утопические идеи, нежились в объятиях друг друга и даже купались в фонтане.       Гунгиль подошла к одному из небольших фонтанчиков, и, перегнувшись через мраморное ограждение, устремила взгляд на своё отражение, колыхавшееся в грязной воде. На её взгляд вновь ответили немигающие, презрительно прищуренные стальные глаза. Гунгиль отпрянула, вцепившись пальцами в гранит, и глаза отражения тут же испуганно раскрылись, их взгляд стал мягким и заискивающим.       Отражение тут же заколыхалось и рассыпалось на тысячи капель. Совсем рядом с ним вынырнул со дна фонтана мальчуган, что-то зажимающий в руках.       — Здрасте, тётя, — нагло ухмыльнулся он, встретив перед собой лицо Гунгиль.       — Здрасте-здрасте.       — Не желаете ли обменяться со мной? Всё честно. Я вам — золотые, — он протянул руку и разжал пальцы, демонстрируя лежащие на ладони монеты, — а вы мне — еду.       — Вот сам купи что хочешь, если такой умник.       — Будь повежливее, шалава, — оскалил зубы тот, с вызовом глядя в глаза девушке.       Та оскалилась в ответ, и, чувствуя, как её тело наполняет тупая, пустая ярость, схватила мальчугана за ворот рубашки, уже явно поношенной и большой для его щуплого тельца. Тот мгновенно изменился в лице, не скрывая своего удивления и даже в некотором роде страха. Гунгиль уже замахнулась, чтобы отвесить ему крепкую пощечину в целях воспитания, но, увидев, как он на самом деле худ и бледен, смирённо вздохнула и щёлкнула его по лбу.       Мальчик пошатнулся и упал на брусчатку, с уже неприкрытым ужасом смотря на Гунгиль. Осознав, что девушка не собирается его бить, он вскочил, и, не отрывая взгляда от её фигуры, убежал прочь и скрылся в толпе.       Гунгиль удовлетворённо вздохнула и оперлась на фонарный столб. Теперь можно и отдохнуть, хотя, конечно, такой безмятежный отдых её не устраивал.       И будто кто-то свыше почувствовал её недовольство:       — Хэ-э-эй! Народ! Там драка! — вдруг донеслось до её ушей откуда-то с восточной стороны площади.       Заинтересованно подняли головы гуляющие рядом люди, но, не сочтя этот инцидент чем-то интересным, продолжили заниматься своими делами. Гунгиль так и не смогла выбросить это из головы и устремилась к шумящей вдалеке толпе. Да, драки — это по ней! Гунгиль никогда не упустит случая поучаствовать в перепалке.

***

      Альбиру обессилено упала на колени, закрывая руками голову. Она всем нутром чувствовала, как горит и пульсирует каждое место от удара, как по коже текут десятки ручейков крови. В ушах оглушительно звенело, окружающие звуки потонули в тишине, мир перед глазами превратился в один огромный холст неумелого художника с чудовищно смазанными красками. Сейчас он померкнет совсем…       Тяжело вздохнув, Альбиру откинулась на скамейку, и, истекая кровью и чувствуя во рту чудовищный железный вкус, впала в забвение.

***

      — Эй! — прохрипела Гунгиль, разгребая толпу зевак локтями. Перед её взором предстала окровавленная Альбиру, лежащая на голой брусчатке без сознания. — Ну нет. Это уже слишком.       К ней обернулись двое, торжествующе ухмыляясь.       — Вот, Гунгиль, поделом вам с тётушкой. В Болотном городе нет места для засранцев из Каменной деревни.       — Есть, если они нужны… для медицинских экспериментов, — выпалила Гунгиль.       Она сжала руки в кулаки до побеления костяшек и грозно двинулась навстречу двоим.       — Эй, коротышка, даже не старайся, лучше забирай свою чернявую и вали отсюда.       Она замерла, чувствуя, как в ней вскипает кровь. Столько оскорбительной ругани она не слышала, пожалуй, ни разу в жизни. По крайней мере, не могла припомнить ничего подобного.       Зажмурив глаза и отринув жалящие внутри сомнения и страх, она с разбегу кинулась на одного из нахалов, пытаясь ударить его в висок. Тот отклонился и перехватил её запястье. Гунгиль занесла свободную руку для удара, но рабочий перехватил и её. Взгляды двух озлобленных глаз пересеклись. В одних читалось открытая насмешка, в других — невиданная решительность.       В руку рабочего впились ногти, оставляя на ней глубокие красные отметины, и тот зажмурился от болезненных ощущений и на мгновение ослабил хватку. Воспользовавшись секундной заминкой противника, Гунгиль резко саданула ему ногой в солнечное сплетение. Противник отступил, удивлённо подняв брови и пытаясь вздохнуть. Откуда у этой коротышки такая мощь? Пусть она и охотница, но девчонка не может так сильно бить!       Он отступил, опустившись на скамейку и хватаясь за живот. Его спутник отвернулся, пытаясь избежать встречи со взглядом Гунгиль, и присел рядом с уязвлённым соратником.       Толпа зевак воззрилась на Гунгиль в ожидании продолжения.       — Что ж, думаю, зрелище окончено. На бис это повторять не стоит, — смущённо пожала она плечами и подняла на руки Альбиру. Хрупкая на первый взгляд девушка оказалась непосильной ношей для Гунгиль, лишившейся в драке последних сил. — Ну? Может, кто поможет донести мне её до моей хижины?       Люди завертели головами по сторонам, пытаясь найти добровольцев. Никто не отзывался, втайне надеясь, что это сделает кто-нибудь другой. Наконец, вперёд вышел мужчина средних лет в уже поношенном костюме уборщика.       — Ну, допустим, я могу…       Гунгиль кивнула, они вместе подхватили Альбиру и направились к выходу с площади. Толпа, пожав плечами, разошлась по своим делам. Тихий идиллический осенний вечер продолжался.

***

      Так прошло три дня: в молчании и неловкости. Гунгиль и Эрмеоза разговаривали между собой, травили шутки обсуждали новости в местной газете; тётушка, по обыкновению, делилась с племянницей тонкостями шаманского ремесла, а Гунгиль, в свою очередь, не преминула рассказать о некоторых нюансах охоты и боя на мечах, хотя, конечно, сейчас в большем почёте были уличные драки. Недавно нанесённые раны перестали саднить, и между женщинами воцарился мир, пусть и худой, но являющийся отличной заменой доброй войне.       Сплотило их и другое обстоятельство. Они обе, имеющие такие разные взгляды на жизнь и происходящие в ней события, всё-таки сошлись в одном: игнорирование — лучший метод воспитания. Насчёт мести Эрмеоза, в отличие от Гунгиль, такого сказать не могла и была категорически против этого метода, но вот игнорирование — другое дело.       Эти три тоскливых дня показались Альбиру бесконечными. Каждая минута, каждое мгновенье имело ощутимый вес, и приходилось находить себе занятия по душе, чтобы дотянуть до ночи и забыться во сне. Чаще всего девушка размышляла, и любые её размышления, в конечном итоге, сводились к непониманию и одиночеству, и впоследствии — к дому. Это рождало уныние, настолько явное и тяжелое, что девушка чувствовала его всем своим нутром, порой не в состоянии встать с кровати. Она отмечала про себя, что подобное состояние было для неё привычным в родной Каменной деревне, среди холодных скал и подобных им грубых, бесчувственных людей. Но здесь, в этой утопии, это должно было пройти! Как жаль, что смена места — не панацея, и убежать от себя и своей натуры крайне сложно.       Когда в их общую с Гунгиль комнату входила сама соседка и занималась своими делами, делая вид, что не замечает её, Альбиру в свою очередь демонстративно делала то же самое. Она отворачивалась к стене, накрывалась одеялом с головой и лежала без движения, прислушиваясь к тяжёлым суетливым шагам Гунгиль. Она понимала, что это просто ребячество, что адекватные люди не решают проблемы таким способом; и всё же, вопреки всем её ожиданиям, Гунгиль ни разу не бросила своё притворство, ни разу не подошла к Альбиру, не погладила её по волосам, не проворковала добродушно слова примирения… Нет, от Гунгиль такого нельзя было ожидать. И Альбиру чувствовала, как умирает изнутри, как её душа чернеет, как её гнилые пласты отрываются, болезненно волочась следом. Девушка беззвучно плакала.       …Это случилось на утро четвертого дня.       Альбиру лежала на кровати после бессонной ночи, устремив взгляд в потолок. Глаза прожигала тупая боль, веки слипались, но все попытки заснуть оказывались тщетными.       Такой, в мятой одежде, грязной, с опухшим от постоянного плача лицом, она встретила Гунгиль. «Да, милая моя Гунгиль, посмотри же, что ты наделала со мной!» — мысленно ухмыльнулась Альбиру. Она уже и сама не заметила, когда начала называть сожительницу «милой»…       Охотница по обыкновению подошла к зеркалу и поставила на трельяж деревянный поднос. Спёртый воздух в комнате наполнил живительный аромат чая из шиповника, свежей выпечки и корицы. Альбиру с удовольствием вдохнула его, осознав, что ничего вкуснее какой-то бурды, какую дают в тюрьмах, не ела за эти три дня.       Гунгиль повернулась в сторону Альбиру и кинула мимолётный взгляд, после чего вновь взяла поднос и присела на кровать девушки.       — Доброе утро, — отстранённо сказала она, пододвигая к ней завтрак. — Профилактическое игнорирование кончилось. Можешь наслаждаться нашим обществом и приличной едой.       Альбиру лишь покачала головой, услышав эти слова. Сил отвечать и ввязываться в спор не было, тем более что место у неё во рту занял аппетитный кекс.       — Если ты ещё не поняла, в чём состояла твоя вина, то объясню по-человечески, хоть тётя и просила этого не делать, — с плохо сдерживаемой агрессией продолжила она. — Ты не должна была показываться на улице, по крайней мере, одна. Ты прекрасно знаешь отношение местных жителей к таким как ты. Если уж жизнь тебя не учит, то это твои проблемы. Я тебе миллионы раз объясняла это, дубовая башка!       Альбиру, до этого поникнувшая, устремила на Гунгиль свои бирюзовые глаза, в которых вновь загорелись лучики жизни.       — Хорошо. Я правда не подумала тогда. Спасибо, — пробубнила она, всё ещё жуя кекс, отчего половину слов было невозможно разобрать, — я учту это, Гунгиль. И всё же, — в её голосе послышалась решительность, — может, нам нужно откровенно поговорить о другом?       — Эм, что ты имеешь в виду? — настороженно спросила Гунгиль. — Знай, я не очень жалую подобные «откровенные разговоры».       — Это не страшно, — помотала головой Альбиру и пододвинулась ближе, отставив в сторону чашку с чаем. — Гунгиль, я просто хотела бы сказать, что за эти месяцы вы мне стали как вторая семья, а Болотный город — как родная деревня. И мне неприятно такое порой скотское отношение ко мне.       Гунгиль опешила.       — Да ты тормоза потеряла, я смотрю… Не забывай, что ты всего лишь пленная, и все твои привязанности — это не мои проблемы.       — Отдохни, не нужно никуда рваться. Послушай, я всё объясню…       — Что Эрмеоза подлила в этот чай? Средство, чтобы развязать язык? — пробубнила себе под нос Гунгиль.       — …Я терпела это долго. Много месяцев прошло с того момента, как я поселилась у вас, и…       — …И лучше бы ты этого не делала, — резко прервала её девушка.       Альбиру замерла, держа в дрожащих руках кружку чая. Слова, которые она приготовилась сказать, так и не сорвались у неё с языка.       Гунгиль зажмурилась, чувствуя, как её грудь наполняет тупая жгучая боль и как руки самопроизвольно сжимаются в кулаки. Она пыталась из всех сил подавить эту нарастающую ярость, стиснула зубы и вцепилась пальцами в простыню, но это не помогло. Перед её глазами стрелой пронеслись воспоминания. Воспоминания о тех днях, которые Альбиру прожила вместе с ней и Эрмеозой. Они отдавали чернотой, сожалением, унылостью… Сколько всего натерпелась Альбиру, сколько всего натерпелась бедная Эрмеоза, и, конечно же, что приходилось выносить Гунгиль! Быть отверженной в клане охотников, пережить мерзость, вызванную признанием Бьёрна, и, конечно же, хранить под плитой своего каменного сердца непонятные чувства к Альбиру. Это каменное сердце скрипело и крошилось каждый раз, как с Альбиру что-то случалось, особенно когда на неё нападали недружелюбно настроенные горожане.       Всё это вызывало столько бессильной злости и уныния! Гунгиль было плевать, это уныние и злоба — грехи и вообще неодобряемые поступки. Сейчас она приготовилась согрешить ещё раз…       Удар. Чай выплеснулся из кружки и растёкся по лицу Альбиру, стекая по шее на плечи, оставляя за собой бледные красные пятна в коже и на ночной рубашке. Девушка закусила губу, чувствуя унижение и отвращение к самой себе. Гунгиль одной рукой смела с кровати поднос, и послышался оглушительный звон и треск раскалывающейся на куски посуды. Её руки в исступлении колотили ослабшее тело Альбиру, смыкались на её шее, не в силах сжаться в плотное кольцо, блуждали по телу, оставляя красные отметины, хватали девушку за волосы и вырывали их… По дому носились жалобные крики, рыдания и отрывки каких-то слов.       — Эй, вы двое! Немедленно прекратите! — на пороге возникла Эрмеоза, истерично выкрикивая просьбы успокоиться. Альбиру с надеждой воззрилась на её худощавую фигуру в проёме, из-за слёз, застилающих глаза, не в силах разглядеть её лица.       Гунгиль продолжала душить девушку, в исступлении не слыша ни единого слова и звука.       …И тут её окатила холодная волна, заставляя разжать руки. Вода ручейками капала с волос, струилась по шее, затекала под футболку, притягивая мокрую холодную ткань к телу. Девушка содрогнулась и вскочила с места, недоумённо оглядываясь по сторонам. Её взгляд встретился с глазами Эрмеозы, деловито сжимающей в руке деревянное ведёрко с остатками воды на дне.       — Ну, успокоилась?       — Д-да… Успокоилась, — кивнула головой Гунгиль и стыдливо отвернула голову, устремив взгляд на Альбиру. Девушка судорожно сжимала пальцами одеяло, её лицо было перекошено, глаза плаксивы, а вдоль носа тянулась царапина, пламенея от свежей крови.       В комнате воцарилось молчание. Губы Гунгиль дрожали, она хотела что-то сказать, но слова никак не хотели звучать, застревая комом в горле.       — Что ж, поговорим в следующий раз. А сейчас я собираюсь немного поспать, — неожиданно холодно для самой себя сказала Альбиру и отвернулась к стене.       Весь оставшийся день в хижине было тихо.