Охота на любовь

      Тихая река жизни, миновав крутой обрыв и лезвия подводных камней, вновь вернулась в своё плавное русло. Болотный город мирно вёл своё существование, не обратив внимания на присутствие в нём девушки из Каменной деревни. Гунгиль, Альбиру и Эрмеоза уживались под одной крышей без взаимных упрёков и громких сцен, дружелюбно улыбаясь друг другу и вместе ведя хозяйство. Столь спокойное существование, казалось, было настоящим сюрпризом для всех троих, ведь с их разными, но по-своему сложными характерами скандалы были неминуемы.       Гунгиль уже без стеснения улыбалась своей пусть и не лучезарной, зато искренней улыбкой, чаще открывая окна в хижине, жадно вдыхая свежий воздух и слушая городской шум. Солнечные лучи грели её побледневшее и осунувшееся лицо, и Гунгиль довольно жмурилась и вставала на носки, чтобы увидеть из высокого оконного проёма как можно больше и хоть немного приобщиться ко всеобщей суете спешащих по своим делам людей.       Страдания и потрясения рано или поздно проходят, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться. Спокойные реки начинаются бурлящими водопадами, и ни одна из них не пенится до самого моря.       Альбиру почти обжилась во вражеском городе. Порой она вспоминала родную деревню, угадывала её очертания в похожих переулках или голосах уличных торговцев, в знакомых запахах и лицах… Ничего у неё внутри не сжималось, всё оставалось пугающе спокойным. Альбиру не скучала по дому.       Напротив, ей очень нравился Болотный город: под её напускной маской равнодушия пряталось юное сердце романтика, и оно тянулось к нежной зелени, к солнцу и теплу, к жизни. Как прекрасно было порой выйти ещё до восхода солнца из хижины и отправиться за город, пересекая ручьи и поляны! Лечь на мокрую от росы траву и лежать так до самого обеда, мечтая или же просто погрузившись в сон… Здесь было спокойно и безопасно, в отличие от суровых условий и нравов Каменной деревни, где тебе в любой момент мог встретиться воин с оружием в крепких руках, в глазах которого сверкала жажда если не битвы, то хотя бы драки или мелочной склоки.       Здесь же, во «вражеском гадюшнике», как называли этот город в её прежней, кровной, семье, Альбиру чувствовала себя как дома.       …Именно нелюбовь к дому, к родным, к скупому пейзажу серых скал, который она видела каждый день, с утра до вечера, привели её в тот день в Рыжий лес. Она часто сбегала из дома и бесцельно бродила по окрестностям. Ноги уже сами несли её по знакомым тропам, а в голове рождались самые необыкновенные фантазии и мечты, настолько реалистичные, что, казалось, замечтавшись Альбиру ещё немного, она пропадёт в своём выдуманном мире и больше никогда не появится вновь.       Что там, в других городах? Сможет ли вырваться из этой каменной рутины бедная чернорабочая из семьи дрессировщиков? Она смотрела на белеющие вдалеке домишки городов, и улыбка сползала с её лица. Нет, у неё ничего не получится. Что за вздор!       Видимо, высшим силам, которым Альбиру уважительно кланялась, встречая их образы в деревьях и камнях, и слёзно просила их лучшей жизни, надоело слушать жалобные мольбы девушки, и однажды они, разгневавшись на неё за уныние, завели её в Рыжий лес… Вот уж воистину, волею судьбы она не заметила притаившуюся под слоем палых рыжих листьев грубую сеть ловушки! Волею судьбы её приметили те самые охотники, Бьёрн и Тиарнар. Волею судьбы она оказалась в Болотном городе на правах пленницы, деля крышу над головой с чудесными, на её взгляд, Гунгиль и Эрмеозой.       Особенно привлекала её Гунгиль: несмотря на её откровенно хамское и презрительное отношение к ней, неумело скрываемое за напускным дружелюбием, Альбиру не могла и прожить и дня без разговоров с ней. Да что там, она порой садилась возле Гунгиль, когда та тренировалась в метании ножей или стрельбе из лука на заднем дворе, и начинала беседы ни о чём или же просто молча наблюдала за ней. Она знала, что Гунгиль считает высшим проявлением наглости вмешательство в её тренировки, но почему-то у неё в такие моменты не поднималась рука на Альбиру, с неподдельным любопытством и восхищением в лучистых бирюзовых глазах наблюдавшей за отточенными движениями охотницы. А какую приятную дрожь в теле вызывал её низкий, с хрипотцой голос…       Она не останавливалась, чтобы разобраться в своих чувствах, она только знала, что ее охватывает ликование — беспричинное ликование, очень живое и приятное. Она проходила целые мили одна среди лесов и холмов, не в силах ни минуты побыть по-настоящему спокойной.       В ней, ранее жутко невнимательной и рассеянной, обнаружилось новое качество: острая наблюдательность, которая открывала перед ней настоящие чудеса: сеть прожилок на листьях, неуверенный, мерцающий полет невзрачных болотниц, когда они, хлопая крыльями, пролетали над её головой. Как бы это странно и низко не звучало, но на вражеской земле она познала радость, а может быть, и счастье.       И тихо и спокойно текла эта река жизни, пока вновь не встретила на своём пути преграду.

***

      Альбиру нехотя разлепила веки, не в состоянии отпустить очередной приятный сон, и уставилась в потолок. По замазанным краской доскам пробежал какой-то жучок и скрылся в щели между ними. Девушка брезгливо дёрнула и плечами и осторожно вылезла из-под одеяла, стараясь не разбудить своими шагами мирно посапывающую на соседней кровати Гунгиль.       За окном серело предрассветное небо. День всё больше вступал в свои права, стирая с небосклона уже побледневшие звёзды, и поднимал ото сна первых певцов утра — птиц.       Альбиру натянула порядочно стёртые на коленях брюки, завязала на своём худощавом теле корсет и накинула сверху свой любимый чёрный плащ, подаренный ей ещё в Каменной деревне милосердной работницей тигриной фермы. Девушка поморщилась и сжала пальцы добела, стягивая ленты чёрного корсета. За всё это время, что она жила в Болотном городе, она сильно похудела — об этом говорили очертания ребёр под бледной кожей и корсет, ставший для неё более чем свободным. Но Альбиру закрывала глаза на то, что её здесь откровенно морили голодом — она и без того привыкла довольствоваться малым.       Зашнуровав старые охотничье ботинки, некогда принадлежащие Гунгиль, а ныне пришедшие в негодность, она небрежно повесила на плечо сумку и вышла из хижины.       На дне сумки звенели сбережения Гунгиль — несколько медных монет, которые хранились у неё ещё со времён проживания в Каменной деревне, и, конечно же, к ним прибавились и несколько серебряных — обронённых невнимательными горожанами и найденные Альбиру во время прогулок по улицам Болотного города. Этого должно было с лихвой хватить, чтобы купить еды на несколько дней — не деликатесов, конечно же, но что-нибудь посерьёзнее того, что давали Альбиру хозяйки её нового дома.       …Рынок кишел покупателями, в беспорядке мечущимися от прилавка к прилавку. Некоторые на минуту останавливались возле невзрачных повозок и ларьков, возле которых нахваливали свой товар торговцы, словно соревнуясь в том, кто крикнет громче. Громогласные призывы сливались в адскую какофонию, давя на уши и резонируя по натянутым нервам. «Молоко-о-о! Всего два серебряных!», «Булочки с мясом болотницы за один медный!», «Два пакета травяного чая по цене одного! Спеши купить!»       Альбиру забилась между торговыми палатками, дабы не мешать снующим по тротуару прохожим, и высыпала себе в ладонь монеты. При криках торговцев у неё в голове рисовались образы самых аппетитных угощений, и желудок болезненно заныл. Ей в голову тут же ударила мысль ясная, как день: «Эй, подруга! Последний раз ты ела два дня назад, и то это была какая-то серая бурда. Пора побаловать себя! Держу пари, в таком большом городе наверняка продают твои любимые булочки». Девушка почувствовала, как её щёки заливаются пунцовой краской, и помотала головой, отгоняя прочь засевшего в голове искусителя. Но, увы и ах, его слова уже занимали все мысли Альбиру.       Закусив губу, девушка принялась пересчитывать свои накопления, и, насчитав ровно шесть серебряных и одиннадцать медных, отправилась в стоящую напротив торговую палатку с различной выпечкой. Она упорно заставляла себя сэкономить и оставить денег на следующий поход на рынок, но руки упрямо тянулись к всевозможным печеньям, мясным и ягодным пирожкам, калачам… Вскоре они уже с трудом помещались у неё в руках, и Альбиру пришлось прижать их к себе, оставляя на плаще жирные масляные пятна. Но это уже было неважно…       — С тебя три серебряных и десять медных, — деловито сказал торговец, протягивая замаслившуюся руку в ожидании денег. Альбиру вздохнула, мысленно укоряя себя за столь бездумные траты, и высыпала ему в ладонь пригоршню монет.       Он нахмурился, и, как только девушка развернулась и собралась уходить, взвизгнул:       — Прошмандовка, ты обсчитала меня!       Альбиру замерла на месте, чувствуя, как по спине прошёл холодок.       — Нет же, я дала вам ровно три серебряных и десять медных…       — Что-о-о?! — покраснел от возмущения торговец. — Вообще-то, я просил семь серебряных и двенадцать медных!       — Но, смею заметить, вы ошиблись. Я точно помню…       — Плати давай, воровка проклятая!       — Но у меня… у меня нет столько денег, — виновато пожала плечами Альбиру, чувствуя, как впадает в панику. На неё тут же устремились цепкие и липкие изучающие взгляды других торговцев и покупателей. Ранее шумящий и гудящий десятками голосов рынок вдруг замер в тишине.       — Это же просто возмутительно! — не унимался торговец, глядя на сгорбившуюся у прилавка Альбиру. — Охрана, взять её!       Не в силах пошевелиться, девушка стояла посреди тротуара, и даже когда сзади раздались тяжёлые вальяжные шаги, она не оторвала головы от раздробленной плитки тротуара. Не пошевельнулась она и тогда, когда её грубо схватила за талию чья-то рука, а в нос ударил резкий запах гниющих зубов, от которого у Альбиру чуть не заслезились глаза. Она продолжала крепко сжимать сумку с деньгами и едой, изо всех сил надеясь, что если её и посадят в темницу, то только с этой добычей.       — Эй, парни. Поглядите на неё: уж не засланка из соседнего города это? — прошепелявил стоящий рядом, у прилавка с молоком, старик, сквозь прищур подслеповатых глаз глядя на поникшую головой Альбиру. Та, неожиданно для себя самой, подняла на говорящего свои большие бирюзовые глаза и презрительно сощурилась.       — Да, точно не здешняя, — кивнул головой страж, в упор разглядывая девушку. — Слишком уж лупоглазая и черномазая, да ещё и худая как щепка. У нас, в Болотном городе, такие не водятся. Наш город богат, и здесь никто не голодает. Пойдём-ка к нашему предводителю, пусть решает, что с тобой делать!       Альбиру почувствовала грубый толчок в спину, и, сильнее вцепив пальцы в ремешок сумки, пошла вперёд. Она ещё не думала о том, чем закончится эта утренняя прогулка, но точно знала одно: что бы ни случилось, виновата будет она сама и никто другой. Оказалась не в том месте и не в то время, незаконно живёт во вражеском городе, а сейчас вот обсчитала торговца (Альбиру с детства отличалась не слишком острым слухом)…       Покорно опустив голову, она шла по тротуару, подгоняемая идущим сзади стражем. Окружающий мир превратился в простые декорации и перестал её интересовать, а мысли вновь унеслись далеко-далеко — в лазурную высь, в каменные дебри, в тёмные глубины — скользя по фантастическим мирам волшебной пылью.

***

      — Дитя моё, что случилось? — спросила Эрмеоза, осторожно вытирая платком кровь с лица Альбиру.       — На меня утром напали на рынке… — осипшим голосом ответила та, не без отвращения трогая огромный пожелтевший синяк на шее. Почувствовав, как тупая, ноющая боль вдруг отозвалась на её прикосновение резким болезненным покалыванием, она отдёрнула руку и замолчала.       — «Дитя моё»? — возмущённо сплюнула стоящая рядом Гунгиль, цинично наблюдая за страданиями девушки. — Тётушка, не находишь ли, что сюсюкаться с этакой дылдой — это глупо? Тем более, что она сама нарвалась.       — И как же это она нарвалась, а? — стукнула кулаком по столу тётя Гунгиль, повернувшись к племяннице.       — Потому что нечего одной гулять по вражескому городу. От этого и все проблемы. У нас, в Болотном городе, чужих не любят, — ответила девушка не без гордости в голосе: гордость за свой город взыграла в ней с новой силой.       Альбиру окончательно замолчала, боясь пошевелиться и слушая начавший набирать обороты спор. Уже через несколько мгновений по кухне метались истеричные крики и обрывки оскорблений и каких-то грубых фраз, от которых на глаза девушки набежали слёзы. Не выдержав, Альбиру встала и убежала в комнату. Она старалась не смотреть на Гунгиль и Эрмеозу, страшась увидеть на их лицах призраки не самых приятных чувств. О, как она не выносила громких ссор…       Она упала в постель, уткнувшись лицом в подушку. Раны и следы побоев на лице ещё не перестали кровоточить, и кровь по каплям падала на белую ткань подушки, прочерчивая на ней линии и рисуя круги. Голова наливалась свинцовой тяжестью, слезоточащие глаза зудели, веки упрямо слипались… Альбиру покидали последние силы, и она, закрыв глаза, отдалась на милость победившей её усталости. Мир потонул в мягком белом тумане…       Следом за ней в комнату вбежала Гунгиль, с громким хлопком выбив ногой дверь. Она метнулась к кровати, схватила за волосы Альбиру и повернула к себе лицом. Пора кончать с этим безобразием! Гунгиль совершенно точно намерена разбить это «наглое личико» своими крепкими кулаками.       На изборожденном багровыми царапинами и покрытом желтеющими синяками лице лежала печать умиротворения и спокойствия. Ровный ряд пышных чёрных ресниц ещё хранил следы слёз, а рассечённые губы не были по обыкновению плотно сжаты.       Гунгиль ослабила хватку и глубоко вдохнула. Наваждение спало, и она смотрела на Альбиру трезвым взглядом. «Чёртова девка. Спи-спи. Отныне ты будешь сидеть под домашним арестом, — думала про себя Гунгиль, сжимая её влажные от слёз волосы. — Будет не очень приятно, когда горожане узнают, кто именно тебя, вражескую гниду, приютил».       Последние слова она тут же захотела взять обратно, глядя на поморщившуюся во сне девушку, такую измождённую, но по прежнему хранящую на себе печать суровой северной красоты. Не стоило называть «вражеской гнидой» хрупкий цветок, пробивший себе путь среди скупых скал Каменной деревни и отчаянно тянувшийся к солнцу. Да, как бы ни прятали цветы во мраке, ростки всегда будут тянуться к свету, и не важно, пробьют ли они когда-нибудь каменные стены своей темницы.       Люди-цветы заметны издалека.