Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

У людей есть слова, сообщающие — вначале было слово. Поскольку мироздание ничему не позволяет браться ниоткуда и исчезать в никуда, то часть утверждения о слове людям еще понятна (его кто-то произнес), а вот в части о начале очень многое неясно. Но на помощь людям в понимании, что такое начало вообще и из чего оно может состоять, приходят еще слова — конец одного есть всегда начало другого. В начальной точке все четко и все приготовлено для того, чтобы выставить равновесие, подобрать положение, поймать момент, где с толчка — вот! вперед! поехали! — заворачивается череда событий, исход которых непредсказуем. Такие точки самим людям необычайно трудно поймать: витиеватость жизни и ее хитросплетения с сюрпризами дают человеку чувство вечного движения, но редко дарят понимание, с чего все началось или чем все завершится. У людей есть знание, что мир не плоский, и вера, что жизнь в мире идет не по прямой. Начало без последующего конца и конец без предыдущего начала плохо укладываются в видимый и знакомый мир с его цикличностью и круговоротами, которые как раз представляются очень хорошо любому, кто видел, например, как с пробуждения солнца начинается такой же день, как и завершившийся накануне закатом. В отдельно взятой стране был поток черно-белых картинок, носящий название «Начало», в нем рассказывалась история одной девушки в истории другой девушки; однако даже само титульное «Начало» там стояло в конце, что являлось символично закругляющим настолько, насколько это понимал зритель. Замысловатая жизнь порой вынуждает людей заблудившихся, запутавшихся вернуться окольной дорогой к началу. Считается, что таким людям надо начать все по новой, с какой-то точки, где еще можно поймать равновесный момент. Однако не всегда стоит начинать все именно заново; ведь потом или все будет как было, и тогда возвращение к первоисточнику ни к чему не приведет, или, если сам источник был скверным, то, сколько к нему не обращайся, дело все равно добрым исходом не завершится. Поэтому считается точнее и вернее — возвращаться надо к тому месту, где оборвалось. Трудно что-либо начинать, особенно если задаваться одним из безответных вопросов — что возникает раньше, шаг или дорога? Существует мнение, что стоит лишь сделать шаг, и дорога сама ляжет под ноги идущему; существует оно наряду с мнением, что дороги сами выбирают себе ходоков. Добравшийся до конца пути задается иными вопросами, но они не менее трудны, ведь пока человек идет одной дорогой, он понимает и видит направление; когда же он достигает конца, то определить, где начало следующей жизненной части и куда же дальше двигаться, невероятно трудно. А в спину уже толкают и надо пошевеливаться. Нередко, чтобы сдвинуться с конечной точки, нужна помощь. Этой помощью и одновременно толкающим оказалась внезапно Юлька. Юлька, почти что схватившая Лору за шкирятник в момент, когда той мерещилось, что с последним словом и вздохом короля гномов закончился мир вокруг нее, — именно Юлька выдернула ее из паники в новый кошмар новой дороги, задав вопрос: — А почему именно у меня? В ее голосе, во взгляде, в самой позе чудилось… нет, бросалось и нападало столь дикое осуждение, направленное в одну точку пространства, что Лора попыталась сделать еще хотя бы один шаг из этой точки, но не смогла — холодный камень за спиной не давал дороги. Юлька отпустила плечи Двалина, поникшие тут же, словно только она их и держала. Подошла — высокая, грозная — и зашипела в лицо, как сорвавшийся паровой вентиль: — Я сейчас скажу тебе страшную вещь. Может быть, самую страшную в своей жизни. Это вовсе не у меня тут что-то творится — я на жестокость не способна при всей открывшейся расчетливости. Это твой мир. Твой, сотворенный тобой из соображения твоей вселенской справедливости и правды. Ты слепила его, желая доказать всем, что канон обязателен, даже если его пытаются переделать создатели других миров и альтернативных вселенных. Она замахнулась, обхватила больно за шею и дернула вперед — и вот глаза ничего не видят, лишь темное на золотом. — Так смотри же на то, что ты считала должным быть! Белобородый Балин вмиг собрался, ткнул брата. Лора услышала его шепот: — Обе не в себе. Выведи наружу. — Нет. Там добивают. Но я отведу. Подошел, бухая сапогами, Двалин, а у самого лицо перекошенное. Последние силы бы отдал прощанию с другом, но приходилось их тратить на то, чтобы возиться с… с невестой он еще чувствовал нить, волну, единство, но с той, которой не доверял, хоть и испытывал благодарность, у него не было ничего — все это Лора успела считать с облика сурового и вместе с тем раскисшего гнома, каковым стал Двалин, увидевший смерть своего родича и товарища. И короля! И короля! — кричали стены Эребора, гордые тем, что вернулся их хозяин. — И короля, — эхом шепнула Лора, пытаясь вывернуться из хватки Двалина. Ей захотелось поймать частичку света, разливающегося по разрушенному помещению от волшебного властного сильного камня. Ведь могло же его волшебства, власти и силы хватить на то, чтобы сейчас поднялся под ним лежащий! Чтобы дернулся, вздохнул, закашлял — но ожил… встал, хозяин Эребора, правитель всех гномов, король народа, обладатель сокровищ. Государь… Юлю Двалин в пыльное помещение завел, Лору — втащил. — Не знаю, что вы наговорили и почему, — сказал он обеим, — горе с рассудка сдвигает, сам чую. Но лучше вам побыть друг с другом, чем… чем с нами. И ушел, хлопнув дверью. С верхней притолоки криво сползла лента пыли. Девушки долго стояли и смотрели на крепкую дверь и на трещину над головой, откуда торчало белое небо. Двалин уволок их в самое внешнее, возможно, искусственно пристроенное на склоне горы помещение. Хорошо, не запер. — Юля, где мы? Ни снаружи, ни внутри! Молчание. — Юля! Тишина. Потом вздох и уставший от злости шепот: — Я не буду тебя больше ни о чем спрашивать. И я не буду тебя больше ни в чем слушать. Но тебе меня выслушать наконец-то придется. В развороте Юля ткнула ее в плечо, и Лора оказалась на низкой табуретке. — Ты на все посмотрела, теперь же будь любезна выслушать обо всем, что, как ты интересовалась, «тут творится». Лора испуганно икнула. — Я расскажу тебе об этом мире все, что знаю, отметя все, что мне в нем нравится, хотя ты когда-то призывала меня расставить другие акценты! — начала Юля несвойственным ей тоном, словно голос у кого-то взяла примерить. — Этот мир создан воображением — да. Но твоим. Твоим, смешанным, промежуточным, допустившим — каким угодно воображением. Оно перемешало в себе и детскую книжку, и взрослый фильм, и чужие трактовки одного и другого. Этот мир собрался на единственном твоем желании, чтобы разобраться с одним твоим желанием. Она оперлась рукой о коряво выбитую стену: — Как же поздно я поняла эту связь… — Каким желанием, Юля? О чем ты? — У тебя есть лишь одно всепоглощающее желание — повыпендриваться со своей правотой. Это объявлено так, как никогда ни один судья не произнесет приговор. Для судьи приговоры — рутина. Для Юльки — важное, новое, прущее из нее. Но обрекающее так же. — Юля, сейчас как не ты это говоришь, — вымолвила Лора. — Ну почему же? Очень даже я. Это он, — Юля кивнула в сторону закрытой двери, — он поделился со мной смелостью, твердостью мыслей, верой в свои знания. Поэтому — с тобой говорю я. Не сомневайся. Больше тут никаких таких смелых и знающих не найдется. — Юля, ты никогда так еще не говорила… — Тогда сиди и слушай меня, как никогда!.. Ох, надо, надо было объяснить тебе все раньше. Но ты была слишком уверена, а я изрядно сомневалась, думала, мир подает мне знаки молчать. А нужна была середина… Мне не нужно было слушать никого — ни тебя, затыкающую меня на каждом шагу, ни мир, выключающий свет… Нельзя было мне слушать мир! Хотя бы потому, что на меня он не настроен. Этот мир, весь, с каждым его живым существом, с каждым его предметом, с каждым сказанным словом, данным пояснением или высказанным мнением сообщал тебе, что ты права — и в том был его голос. Это понятно, ты этот мир и создала. Для этого же. Лора вскочила на ноги: — Да, со мной часто соглашались. Но ведь не каждый мне поддакивал. Гэндальф вообще пытался подвесить на березе. — Верно, пытался. Но этот же Гэндальф с тобой не спорил. Спорящий нашелся только один, — Юля ткнула пальцем в сторону двери, в зале за которой… — И именно его ты погубила. Начальное твое желание оказаться правой, доказать и показать свою правоту было столь велико, что ты сама, уже желая ему жизни, себе же не смогла противостоять. И я не могла тебе ничего объяснить, потому что ты сама и мир, тобой же созданный — вы оба затыкали мне рот. — Неправда, будто ничего на тебя не настроено! Глупости! Вот почему? Почему ты тогда здесь? — Я — свидетель. Я тебе нужна здесь только для того, чтобы постоянно быть рядом, чтобы тебе было перед кем покрасоваться, чтобы кто-нибудь посмотрел, как ты идешь по жизни… Ах! Как ты входила! Как ты шла! Ты готова была переступить через восторженную любовь к герою миллионов женских сердец. Через далекую жизнь пусть и несуществующего, но замечательного персонажа. Через свое к нему возникшее чувство, наконец! Через саму себя! Через все переступить! Словно под ударами, Лора вздрагивала на ее слова. — Ты когда-то сидела дома и стучала по столу, крича о своем желании — хочу, чтобы умерли. Потом здесь ты стучала по другому столу и говорила, что ничего не можешь. А тогда надо было не стучать — тебе же уже хотелось другого. Надо было орать о своих желаниях. Орать так, чтобы весь мир услышал тебя и подчинился! Чтобы этот построенный дом перестроился по твоему требованию! Пересобрался, понимаешь? Сделав шаг вперед, Юля вдруг изменилась в лице, подобрела: — Вспомни, Лорик, еще раз вспомни, но не все, что тебе хотелось бы об этом мире думать, а все, что ты о нем знаешь. Вот как я сделала. Вспомни и пойми, ты здесь могла все — и заплатки поставить, и речки поломать, и… да ты на заплатки только посмотри! Ты же все могла! И его спасти тоже. Нужно было просто приказать «Хочу, чтобы выжили» — и они бы подчинились тебе, как весь мир подчинялся, хоть ты про него так не думала. Твое желание сильнее его возможностей и устройства, разве это нельзя было понять сразу самой? — Нет-нет, Юля, ты бредишь… Неужели здесь все это творится? — Да, все. Все, что начато с игры твоего ума, моя дорогая жестокая, самоуверенная, нахальная, влюбившаяся и попавшая в собственный капкан всезнайка. — А какой у игры финал?.. Почему мы все еще здесь? Где я ошиблась? В каких расчетах? В книжных страницах или в экранных минутах? — Это уже не имеет значения, правда? — вздохнула Юля. — Ведь твои возникшие ошибки не повлияли на твою начальную правоту. Наоборот, все только на нее и работало, хотя в любой момент ты могла повернуть историю в любую сторону. — Разве же я могла?! — Лорик, а кто? Кто довел этого гнома до Горы? Думаешь, Бэггинс? Не на этом луче… Всего вспоминать не буду, но кто бросил отряд в Лихолесье, чтобы гномы дошли до того места, где их встретили эльфы? Ключ у короля отобрали, чтобы он не открыл дверь в Гору. Кто ему его вернул? Кто спер символ королевской власти, в конце концов? — Я, но… — Начнешь говорить, что наследование трона через этот проклятый камень не твоя выдумка? А кто когда-то пожал плечами и спросил меня, почему Аркенстон отдали мертвому Торину, а на трон посадили живого Даина? — Я спросила?.. мертвому? — эхом отозвалась Лора. — Да. И постаралась сама же ответить — ведь больше некому, да?.. Он дошел и умер. В мире, где ты проводила работу над ошибками. Приняв резкие слова с издевательским тоном, Лора опустилась обратно на табуретку и закрыла лицо руками. Щеки неприятно стягивала засохшая чужая… нет, не чужая, но кровь. Не верила, не понимала, не проникло еще под кожу все случившееся. И потому сейчас было ее время спрашивать и слушать. Говорить с ней брались другие: весь мир, Юлька и тонкое звенящее эхо, долетавшее снаружи через трещину над головой. — Значит мой, смешанный, промежуточный, собравший и допустивший… Когда ты поняла, что этот мир не киношный с поправкой на книжный, а наоборот? — спросила она через ладони. — Подумала об этом я впервые возле дома Беорна, когда медведь из леса выскочил. А поняла, вернее, подумала второй раз, а следовательно, заподозрила, что что-то не так, когда Гэндальф ушел перед эльфийской тропой у Лихого Леса. Причина его ухода могла кое-что прояснить, и я тогда хотела узнать у него — он уходит по заведомому плану или из-за того, что увидел знак при входе на тропу. — Да, я тебя еще перебила в этом вопросе… — А потом еще… короче, тот светильник в комнате дворца Трандуила… Мы с тобой когда-то подарки на Новый Год покупали, и я хорошо запомнила симпатичный ночник. Ты хотела купить его для себя, а надо было для твоей свекрови купить бокалы. Денег же у нас на все не хватало, и не хватало рук все донести. — И ты уговорила меня тогда сделать сначала подарки, — упавшим голосом сказала Лора, — а собственные желания отодвинуть до другого времени. — Ну, вот и вылезло это желание светильника во время, которое оно само посчитало хорошим… А потом, после Лихолесья, стало как-то и все прочее объясняться. Прислушавшись настороженно, Юля сделала шаг к двери, чуть приоткрыла ее. Скрипнули старые петли. Снаружи в коридорах висела прежняя тишина. — Все отличия встали на место, и расставили их вовсе не мои симпатии, — продолжила она. — Азога мы не встретили, и его никто не упоминал, ведь он давно погиб в битве с гномами. Радагаста не было вовсе не потому, что мне не нравился его безумный вид, его просто не было на страницах книги. Мне продолжать? Лора помолчала. Потом отрицательно мотнула головой. По этой линии рассуждений она и сама была в состоянии пройтись и даже прошлась чуть-чуть. Когда разум отрицает то, что происходит вокруг него, он стремится направить себя на размышления, иногда о самом себе. Отрицание в сжимании. Так собака сворачивается в кольцо, накрывает хвостом нос, чтобы спиной отгородиться от опасного мира, холодного, колючего, в котором ее пнут за то, что она укусила, а почему укусила, она может и сама на досуге за дверью подумать. — Но что с Беорном? Почему тогда он встретил отряд на подходе, а не в доме? — Экранизация не проходит для воображения бесследно — все перемешивается. Не от каждого яркого образа ты смогла избавить свое воображение, принявшее визуализированный второй мир тоже за часть основы. Хоть и пыталась его отрицать. — Нет, Юля, все-таки не ты мне это говоришь… — Я. Просто твоими словами. — Итак, ты бьешь меня моим же оружием. Юля вздохнула, и в этом тихом горьком звуке Лора чутко услышала «Бью, и будет мало». Молчали. Не шевелились. В натянутом полотнище воздуха, где каждая нитка казалось струной и потому не хотелось браться за смычок, послышались нарастающие ритмичные удары — тяжелая обувь по гулкому камню. Юля открыла дверь навстречу Двалину. На гноме не было лица. — Мальчишек нашли, — сказал он. И, ухватив Юльку за руку, быстро вытащил ее наружу. Лора вскочила и метнулась вперед. Дверь захлопнулась перед ее носом, ладони ударили по крепким доскам, кольнула заноза. — Раненых искали, нашли их. Неживых нашли, — проговорил Двалин так, словно бы ему сзади петлю на шею накинули и волокли прочь, а он силился оставить последние от себя слова. — Я могу… — начала Юлька. — Слушай меня. Под небом плохо. Битва кончилась, но вам туда сейчас не надо. Под Горой нехорошо. Горе большое. Победа, но с ней всегда горе о погибших. — Я знаю. — Хорошо. Объяснить бы не смог. Хорошо, что понимаешь… Лора почудилось — он сжал зубы, только бы не зарыдать. — Смотрю на тебя и вижу новую жизнь, — тихо проговорил гном своей невесте. — И она держит меня от безумия, когда я думаю, что надо прощаться с жизнью тех, кто умер сегодня. С тем, с кем я шел всю свою жизнь. И с мальчишками — я всегда видел, как они жили… Юлька судорожно вздохнула и пискнула, сдерживая плач. Лора по свою сторону двери не могла даже этого — лишь слушала, прижавшись к старым шершавым доскам, жадно ловила каждый звук, каждый слог речи, шедшей на добивание, подобно зачистке, что проводят победители, когда не нужны пленные. — Это хорошее место, чтобы вам переждать. С ними попрощались уже все, кому было можно. Оборотень вернулся последним, его дождались. Больше чужаков в Эребор не впустят, дальше — только свои. Тебе на последний обряд можно пойти, ты, считается, уже в клане. — А… — Нет. Ей — нет. Но я упросил оставить под сводами… Я все знаю. Лора надавила на дверь своим весом, и тут же, словно почувствовав ее желание, по дереву передался скрежет и дрожь. Щеколда. Руки сжались, ногти царапнули. Еще заноза. — Филеас Фогг, — сказал Двалин громче и строже, словно уже без душащей петли. — Ты должна понять. Тебе нельзя присутствовать на обряде погребения. Ты чужая нашему народу. Она молчала. Не могла понять, что он умер, и не хотела понимать, почему ее к нему не пускают. Свернувшийся в кольцо, но бодрствующий ум подсказал — не по закону, не по традиции, не по порядку. Подсказка отскочила, отбитая защитой этого же ума. — Тогда и я не пойду, — вдруг заявила Юля. Двалин помолчал немного, потом прогудел: — Хорошо. Останься с сестрой. Снаружи послышался неловкий шорох, неразборчивый шепот двух одновременно твердящих что-то друг другу голосов. И Двалин ушел. Оставил шмыгающую носом Юльку. Лора толкнула дверь еще раз, хоть и знала, гном не стал бы запирать на то, что можно сломать одним движением. Внутри защемило, сдавило, но спокойней было думать, что это просто голод, а никакой не страх. — Юля, открой. — Я не могу. — Открой. — Нет. Мы обе знаем, что я не могу и не должна. Юлька повозила чем-то тяжелым, не то устраивая себе место, чтобы сесть, не то подкатывая к двери что-то подпирающее. — Как бы ты ни лепила этот мир, Лорик, какие бы противоречивые и корявые законы ни прописало в нем твое сознание, но я теперь принадлежу ему и буду этим законам повиноваться. Поэтому, не пущу тебя никуда… Могу немного скрасить твое заточение. Я сочинила еще одно стихотворение, к тем трем, которые уже и сама позабыла. Прочитать? — Не стоит. — «Нам ли с тобой воевать из-за смертного гномьего рода?       В песок обратимым каменьям подобны сыны подземелий.       Стояли вчера, словно горы, а завтра их пылью уносит,       Сегодня, кто жизни достоин, лежит валуном придорожным.       Канон твой молотит в щебенку фундамент великого царства…» — …о гномах придуманных спорить больше ни с кем я не в силах, — в ритм перебила ее Лора. — Откроешь? — Нет. — Ну что ж… у тебя теперь свои условности и ограничения. Она повернулась к двери спиной. Прижалась, как недавно к обрушенной каменной плите, когда назад шагать было уже нельзя, мир преградил дорогу. Осмотрелась, пожелав выбраться, словно бы это могло иметь значение или сыграть роль в партии, когда уже все игроки разошлись. Трещина в боковой части потолка была широкой у самой стены. Значит, шла дальше. Ниже под трещиной вырисовывался еще один проход. Его дверь валялась на полу за порогом. Лора зашла в соседнее помещение и разглядела в свете, льющемся из продолжения трещины, квадратную комнату, заставленную разбросанной мебелью, среди которой удалось угадать стол и одну скамью. Груда поломанных балок когда-то предположительно служила оружейной стойкой. Угол комнаты был срезан, и там пол переходил в несколько ступеней, ведущих наверх. Лора пробралась через осколки и обломки к ступеням, поднялась в темноте на несколько шагов — и, споткнувшись на рассыпанных камнях, рухнула. Сползла по лестнице обратно вниз. Очередной тупик, завал, дороги нет — а ей все этого не понять. Руки прикрыли голову, глаза заслонились веками от мира. В них загорелось, зажгло, защипало. Наверное, от пыли, взлетевшей у лица. Издалека работающим радио продолжало звучать полное упреков обращение к той, что не могла выбраться из старой комнаты гномьей охраны и вынуждена была слушать эти упреки даже в самом дальнем углу: — …как же ты мне надоела за все эти годы со своей правотой. Это твое единственно верное толкование «Отцов и Детей» в школьном сочинении. Эти твои вопли об ошибочной постановке рук без учета роста и комплекции пианиста. Твое вечное единственно правильное понимание всего, о чем ты берешься судить и рассуждать. Откуда у тебя постоянное желание считать себя правой и всегда себя оправдывать? Тебе никогда ничего было не нужно, кроме собственной правоты. Но чего стоит твоя правда, если ты идешь к ней через ложь или если она приводит к смерти? Сама посмотри, сколько всего наврано, за что выдано, чем подменено, чтобы доказать одну прописную истину! Ты скажешь мне, Лорик, как всегда заявляла, «Да, прописную. Ту самую, которую иногда просто необходимо доказывать, когда ее начинают отрицать. Ту единственную, с которой посчитали в силах и в нужде поспорить». А я тебе отвечу, что в итоге — все спорили со всеми. И ты отстояла свою истину. Итак, твой канон победил, всё по нему. И добавилось еще одно загубленное чувство. Твое же собственное. Зато ты оказалась права! — И теперь я за это наказана. Это можно сказать вслух. Это не опасно. Никто ее среди камней, пыли и старых балок не слышит. И можно еще добавить, из души поднять: — Я побольше тебя, Юля, знаю о правде и правоте. Правым обычно скучно. Или одиноко. Или тускло. Но редко счастливо. И быть наказанным за свою правоту — еще не самое пустое… Но почему я все еще здесь? Я ведь уже понесла наказание. Лора медленно перевернулась и легла на спину, затылок уперся в крупный камень завала. Вокруг было тихо и темно. Знакомый и приглушенный голос бубнил гипнотизирующим фоном что-то про знания, про хронологию, про разные географии, из которых нельзя было выбрать, поэтому отмелось все — карты, даты и места — если в памяти хранились версии более одной, и в итоге мир поломался, но вовсе не в том, что лучше было бы поломать. Полежала немного, вслушиваясь в камень — тишина. Даже ее чуткое ухо не улавливало ничего из того, что творилось сейчас в глубине Одинокой Горы и что должно было сопровождать погребение короля и принцев. Всплыло первое, начальное — она ведь когда-то уже лежала на холодном камне и тоже внизу лестницы. «Мне не больно. Мне плохо… Сознание покидает меня…» Но почему нет голосов, которые утверждали бы, что сейчас будет еще хуже? Ее ладонь ласково опустилась на покрытую каменной крошкой и пылью ступеньку. Лора прошлась пальцами по сколотому холодному краю и шепотом сказала миру, который если не подчинялся рассказанным о себе историям, то должен был подчиниться прямому слову: — Ты же мой, ты зависишь от меня, но мучаешь неуместностью. Дай мне уйти. Или скажи, чего ты еще от меня не получил. Я отдам. Чего нет — достану. Что упустила — пойму. Что забыла — вспомню. Только отпусти меня. «…оди меня», — из черных щелей над завалом скатилось почти неслышное эхо и коснулось засыпающей Лоры. — Отпусти меня, — одними губами повторила она, свернулась, уткнувшись носом в колени, и короткий сон пришел к ней как еще одна защита ума от себя же, жестокого… Ее разбудил Двалин. Лора вскинулась на его шаги, вскочила, едва не влетела головой в притолоку. Отшатнувшись, она поймала равновесие и вместе с ним неясную, но жадно забравшую ее волну злости. Злости на всех, кто ходит по Эребору, в то время как он — он! — там где-то лежит. Захотелось ударить, повалить и бить ногами, как бьют самое ненавидимое, презираемое, как бьют не кого-то, а что-то символизирующее. Двалин стоял молча, в темноте поблескивали его маленькие глаза — дрожали вровень с ее. Он такого же роста, но резчайше не похож. Мягкий свет лился ему в широкую спину, от светильника в первой комнате. Оттуда сухо кашлянула Юлька. — В честь какого гномьего обряда ты меня отпер? — спросила Лора. — Я дожал брата. Ты можешь спуститься в гробницу. Все уже разошлись. — Я не могу. Мне так все хорошо объяснили, что я опять ничего не могу. — Ты отказалась от своего права на него. Мы знаем. Не все, не дергайся. Знаем, почему отказалась, на этом я брата и дожал. Гномы умеют быть благодарными. И теперь в ответ мы признаем за тобой это право. Я отведу тебя. Он наклонил голову, прислушиваясь, словно хотел убедиться, что Юлька его слов не узнает, и пробубнил: — Правда, там неладно. — Ладно… Путь к гробнице Лора поняла плохо, кроме того, что вел он все время вниз. Пока они втроем шли через огромный разрушенный зал, где еще недавно с золотого эльфийского плаща король гномов прощался с хоббитом и человечкой в окружении своего народа, а позже сюда же пришли Гэндальф, Беорн и с ними те, кто были ему недругами, но кого примирила с ним его смерть, — Лора еще знала, где они идут. Позади, далеко, если обернуться, в выломанных воротах можно было разглядеть кусок ночного неба и не то клубы дыма, не то низкие тучи, замазывающие белые точки звезд. А потом, оставив мрачный тронный зал над собой, Двалин повернул один раз направо, нырнул в проход, который в ширину был больше, чем в высоту раза в три, — и вся дорога закрутилась спиралью уходящей вниз и вниз лестницы с длинными ступенями. На темно-серых стенах огни, спрятанные в стекло, обводили круги из света. Идти было легко, спускаться всегда нетрудно. Лишь постепенно нарастала духота. И злость не уменьшалась. — А в Аман мы случайно не выйдем, если слишком глубоко зайдем? Или ты меня проведешь всего лишь к корням этого брошенного на равнине булыжника? — ядовито спросила Лора. Двалин не ответил, хотя по его спине стало ясно, что за ее слова при других обстоятельствах и в другом обществе он бы забыл о ее статусе, принадлежности к женщинам и еще о чем-нибудь, как забывает любой, кто слышит пренебрежительные слова о доме и родине. Юлька шла следом. Молчала, сопела, иногда спотыкалась. Этим двоим — сопровождающим, ограничивающим — Лоре так и хотелось сказать вслух: «Не бойтесь. Не вставайте постами. Не убегу. Некуда и не от чего», но она промолчала. И ей тоже никто ни слова не говорил из тех, кто добился права привести ее в глубину гномьего королевства. Не покидали мысли о конвое, в который назначились те, кто решил совершить свой жест заботы и провести ее к… Ну что уж тут скажешь — на ее личный эшафот. «Вы добровольцы, от слова „добро”. От ноты „до” — и вперед по октаве! Если же песня стартует иначе, это совсем не имеет значенья…» — нет-нет, точно не так. Надо как-то по-другому. Лора потерла переносицу, понимая, что в ее голове звучит непонятный, дурной ритм. Чуждый этому месту и не нравящийся ей самой. Двалин в какой-то момент остановился, одним движением густых бровей отдал приказ Юле оставаться там, где она стоит, а сам взмахом руки поманил Лору еще ниже. Вскоре спуск завершился просторной площадкой, образованной круглыми стенами и массивной аркой. Остановившись перед распахнутыми дверями, над которыми два выбитых из черного камня грозных гнома скрестили свои монументальные секиры, Двалин заглянул в двери, но входить не стал. Наоборот, замялся, но на смутившегося он не был похож, а напуганным его Лора не могла вообразить, даже если бы он таковым стал. — Все знают, что факелы не горят вниз, — начал он негромко, — но сегодня увидели, что горят. Все знают, что тени темные, а здесь мелькали другие. Даин сказал, что видел желтую. — Мне нет дела до теней, — бросила Лора. — И я не понимаю, зачем ты пытаешься меня напугать. — Если ты погружена только в свое горе, то не увидишь ни кривого огня, ни ярких теней. — Давай, расскажи мне еще о том, во что я по вашим обычаям и обрядам должна быть погружена, — вспыхнула она. — На что я не имею права смотреть или что видеть? О каких судьбах я должна думать? С чьим горем сопоставлять свое? — Вспомни про Дис, его сестру, мать его племянников, — сказал Двалин, отводя блеснувший взгляд. — Она потеряла не только братьев, но и обоих сыновей. — Горе его сестры не сделает мое меньше. Оно лишь заставит меня заткнуться, но не переменит ни меня, ни моей собственной боли. Лора отвернулась от Двалина, от черных гномов с секирами, от арки, ведущей к тому, к кому она шла прощаться: — Вас много. Вы его народ. И вы все скорбите — те, кому он был близок, и те, кто о нем просто слышал. Но меня немного. Я всего лишь человеческая женщина. О чем мне скорбеть? Разве только о себе. О своей несостоявшейся титулованности? О том, что я не посмотрю, как гномы будут грызться из-за меня? О том, что я не буду наблюдать, как самый лучший на свете безмятежно спит рядом со мной, и я над ним властна, как он мало над кем? — Ты говоришь злые слова у могилы того, кто не дал бы тебе ничего из дурной жизни. — А ты слушаешь меня у его могилы. Двалин сжал зубы и очень недобро скрипнул кожаными перчатками: — Ты словно в чем-то меня обвиняешь… — Догадался… Да. И не только тебя. В том, что ты есть. В том, что ты сейчас говоришь со мной… Давай наоборот — давай тебя отведу я, — Лора сделала шаг к нему. — Пойдем. Тебя ждут наверху. Я точно знаю — ждут. Вы подойдете друг к другу, а потом подниметесь к живым, к счастливым. Ведь помимо горя, есть еще и радость — победили, вернули, надеетесь. Вы еще все отстроите и совершите все свои обряды, по очереди, в правильном порядке. И будете правы в соблюдении этого порядка. — Поплачь о нем, — неожиданно сказал Двалин. Лора повела плечом, недоумевая: — Не говори ерунды. Он никогда не видел моих слез и не одобрил бы их ни в каком случае. А сейчас уж тем более они не нужны, они ему недоступны. Мне это понятно так, как понятно очевидное. Я могу своими воплями небо подвинуть, но… — Горе — та же буря, способная стереть, разметать, прогнать, — проговорил он так тихо, словно бы думал вслух наедине с собой или повторял закрепившееся в памяти. — Оставшиеся упрекают себя, что обижали, что были несправедливы, что не открыли многого, что не дали всего, без чего ушел умерший. Без чего он начал свой новый путь. Ты права, если думаешь, что мертвые нас не слышат. Но ты ошибаешься в том, что тебе нечего ему сказать. Она не нашла слов в ответ и молча отступила. Потом встала на длинную ступень ведущей наверх лестницы. — Не думал, что бывают такие люди, — с грустью в голосе произнес Двалин. — К знанию людей ты еще придешь. «Придешь…» — ответило из двери эхо, скользнув под скрещенным каменным оружием — символом того, что проход закрыт в обе стороны. Почудившийся голос был столь знакомым, что Лора безвольно дернулась на него, к нему, не сознавая куда — вперед, назад, хоть провалиться… Двалин сделал несколько шагов вбок, оставляя между собой и гробницей пару метров площадки. Лора прошла мимо него, будто его тут и не было. А для нее никого тут не было. И даже если бы сейчас черные статуи ожили и преградили бы ей путь, она нашла бы возможность юркнуть туда, куда только что не хотела идти. «Там неладно. Там факелы горят вниз», — поднялось из памяти. «Да и пусть!» — ударило оттуда же и прогнало страх. Она не сразу поняла, что не так в гробнице. И прежде всего остановилась, рассматривая невероятных размеров зал без стен, но с чередой высоченных статуй. Вырезанные из скалы гномы, с длинными бородами, без шлемов. Глаза их закрыты, брови скорбно сведены, головы склонены и соединяются в круг над темной шестиугольной площадкой, которую они все будто бы поддерживают снизу ладонями, но этого не видно, потому что от локтей и ниже все прячет пол. На площадке в первой линии стоят три саркофага. Закрытых. Простых. Над дальними уже поработали мастера: у крышек виднеются выступающие части рельефа, отсвет факелов, то красный, то зеленый, мелькает в резных надписях — нечитаемые слова на непонятном ей языке. Ее шаги не порождали звука, хоть он должен был идти от удара крепких каблуков о полированные плиты. Лора выдохнула нарочито громко и чуть кашлянула, но не услышала даже сама себя. Она обернулась назад — в дверном проеме висел желтоватый свет, но ни один лучик его не переходил порога печального места. Камень и темнота эреборской гробницы вбирали в себя все от живых. Но Лора пришла сюда не пугаться. Она посмотрела на несколько высоких ламп, стоящих на толстых шестах. Потолок над ними скрывался темнотой, суровые лица со стен не везде просматривались за игрой странных теней, словно кто-то плеснул краски и попал кому на лоб, кому на щеки. У одного наскального гнома, застывшего напротив лампы, синева текла по бороде поперечными полосами. «Если бы эту сказку дописывал Лавкрафт…» — подумала Лора. Она все еще не хотела принимать происходящее необратимо серьезным. Подошла беззвучными шагами к среднему саркофагу — он был больше и выше двух соседних. Подняла руки и стянула с шеи шнурок с тяжелым кольцом. — Ты дарил его, чтобы я могла им помочь себе в трудную минуту, — сказала она. И отшатнулась, когда первую половину слов не услышала, а вторую половину говорила под первую. Голос полз, пропадал, возвращался поломанными словами. Это могло свести с ума, но одно спасло — имелся опыт студийной записи, и там один из операторов, то ли балуясь, то ли не нарочно, пустил звук в наушники с задержкой в секунду. Музыканты пережили: в оркестровом хаосе и не к такому привыкаешь. Нетренированного певца едва не порвало в истерике. Здесь кто-то, поломавший законы физики и логики, отдавал живой голос слышимому миру через две секунды. Лора постояла над длинным, не по гномьему росту, саркофагом. Посмотрела на черную плиту без рельефов или украшений, без линий, бегущих по строгим правилам родового узора. — Так вот — не пригодилось. Заберешь? Она положила кольцо на плиту. На холодный камень, показавшийся липким, словно бы он сам пытался задержать ее руку возле себя. Пальцы поджались в кулак. — Не ворчи и не ругайся. Я все равно тебя не понимаю. Никогда не понимала, ты всегда оставался во многом для меня чужим, хотя я могла чувствовать воздух, которым ты дышишь, даже если нас разделяла половина Лихого Леса. Сейчас ты опять от меня непостижимо далеко, а я снова в тупике. В том, что твоя гробница — тупик для меня, надеюсь, не станешь меня переубеждать?.. А было бы еще большим тупиком, если бы я не остановила тебя в словах, которыми ты назначал меня вдовствующей королевой. С осторожностью и трепетом она вернула ладонь на ровный камень. Холодный. Укрывающий короля гномов из придуманной сказки. Единственного из старших сыновей королевского рода Дурина, кто не оставил старшего сына. Единственного, кто дал своему народу веру в былое могущество и великую славу, отобрав правду о разрозненности и неприкаянности. Единственного, который, даже будучи мертвым, еще здесь и требует от мира должного ему. Конечно, этот мир ему должен! Он же создался, чтобы его убить! Что-то сломалось в Лоре из того, что держало ее на ногах. Она упала на пол, ухватилась на идеально ровный край надгробной плиты и зарыдала. Вой, рвущийся из живой души, слышали только мертвые и те, кто веками стоял здесь скалой и стеной. Ее корчило и било головой о саркофаг. Судороги выворачивали суставы, давились крики, кашель. Она была отвратительна в своем горе, но так всегда бывает — горе не делает красивым, оно выглядит и есть скверное. Она рыдала за все, что рвалось наружу. За разговор в уютном месте, с которого все началось; за свои глупые представления о том, как надо вести себя с теми, на кого выпала честь посмотреть; за свою нахальную распущенность и последующий стыд; за чутье, не сумевшее уловить зарождение того, что ходит вместе с верой и надеждой; за свои постоянные страхи, не дающие ему покоя; за самонадеянные мысли о собственной находчивости, умелости, понимании; за неверный взгляд на знаки, подаренные щедрым миром, и за убежденность в верности совершаемого выбора; за груду раздражающих привычек и за боль, которую она ему причинила «уйдя на помощь»; за молчаливое принятие всего комфорта, какой ее окружал, в моменты, когда его окружала лишь безысходность и отчаяние; за намерение отсидеться в тихом закоулке, лелея надежду просто убраться, ничего не знать и не брать на совесть ни одного груза; за порывистость свою и не только; за доверие, победившее подозрительность; за очередное ожидание в закоулке; за шаги, сделанные за иным лидером; и за то, что до последней минуты она считала весь мир игрой чужого ума и оказалась не готова принять то обстоятельство, что это она сама играла с собой. На него. Цепляясь за надгробье, Лора заливалась слезами и не могла их остановить. Все повторяла и повторяла его имя, как молящиеся в отчаянии твердят «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Сама понимала, что не зовет его, а лишь старается восполнить то, чего он не слышал, пока был жив — ее голоса, произносящего его имя. Холодный камень был глух, как и полагается камню. Она попробовала протереть глаза, размазала слезы по мокрому лицу, смешивая их с кровью на щеках, и вернула ладонь на надгробие. Погладила. И тут словно бы сама Гора вздохнула. Постепенно, кроме собственного воя, Лора стала различать другие звуки: треск факелов в светильниках, шорох своей одежды. И пробившиеся сюда очень тихие далекие голоса тех, кто остался за порогом усыпальницы — низкий мужской, тревожный женский. — Что это? Землетрясение? — Я бы тебя уже вынес. Нет. Это хороший знак, неопасный. Ушла тревожная душа. Лора попробовала поднять голову и осмотреться, но заплаканные глаза не хотели ни на что глядеть и ничего видеть. Не получалось шелохнуться, и она лежала неподвижно, ожидая когда хоть на каких-то силах можно будет встать. Дышать вдруг стало легче, будто бы тихий проворный ветерок забрался в подземелье и пробежал по всем его щелям, погладив мимоходом каждого, кого встретил. — Ушла душа? Как это? — Так. Неоплаканным душам не найти покоя. Они могут плохо начать свой путь в Чертоги. — Все так серьезно? — У вас иначе?.. — Вроде бы нет. Но я как-то… не знаю… Из-за слезы… — Не преуменьшай значение женских слез. Его должен был кто-то проводить. — Дис? — Она от сердца омоет дорогу своим сыновьям. Но на брата она зла, хоть и по нему тоже наплачется. — Так что же? Он был королем, воином, героем. Его история была полна, жизнь тяжела, ноша велика. Но не хватало только слезы, пролитой по нему любящей женщиной?! Мужской голос перечеркнулся суровым недовольством: — Я не понимаю. Ты будто смотришь на его жизнь и на жизнь вообще свысока. Мне не нравится. Мы не картинки на ярмарке… — Но мне тяжело представить. — Непросто понять, что слезы по умершему приносят облегчение обеим сторонам. Одну отпускают, вторую очищают. Прими же, что если бы вы не встретились нам когда-то в лесу, твоя сестра не проводила бы его сейчас своим горем. — Невозможно принять, невозможно… Ты многого не знаешь про эти две души. — Чего я не знаю? — Она когда-то настаивала на его смерти. Голоса стихли. Лоре показалось, что искажение вернулось в мрачные стены. — Так выходит, это на нас вы тогда спорили, а он это потом понял… — прогудел мужской голос. — Понял?.. Господи, как страшно, как страшно… — Ну что ж. Значит, так и должно быть. — Что же тут должно быть?! — А то, что горше и искренней слез нельзя было сыскать. Она все-таки вскинулась и попыталась встать, цепляясь за край саркофага. Хоть на злости, хоть на неубиваемом намерении возражать, хоть на желании поспорить — но подняться, потому что нет! нет! не должно быть в этом мире так, как должно быть! — Начало в конец и конец под начало, но как же мне выйти на круг? — прошептала Лора. Светлая мысль коснулась ее несчастного сознания. — Да! Так!.. Этот мир основан на творчестве. Я сыграю его по-другому… И его тоже переиграю. Нужно к живым. Нужно наверх. К гномам, к эльфам или к людям — все равно. Чтобы найти инструмент, чтобы извлечь звук, задать ритм и потом начать выводить мелодию, ложащуюся в фундамент другого мира, где эти трое очнутся и встанут. Хватит и трех этюдов, трех тем, фраз, переливов — она подберет. Главное, наверх, к живым. Должна была уцелеть хотя бы скрипка, хотя бы флейта, хотя бы варган. Подтянулась, встала, оперлась на край. Холодный, мокрый от слез камень. Темно и глаза не открыть, отекли, горят. Подняла руку и задела впереди себя еще край. Да. Здесь ведь лежат трое. Это, наверное, Фили. Она даже не могла его вспомнить — никогда не смотрела в его сторону, и это за полгода встреч! Один раз наблюдала, как братья кололи дрова. Кили запомнился мелькнувшей жизнерадостной улыбкой, ворвавшейся в вечер Озерного Города. Фили не остался в памяти ничем. Подтянулась, встала. Еще один. Саркофаги громоздились лестницей. Холодный камень… И свет ушел совсем. А надо наверх, надо к живым, надо к свету. Надо к нему. Но ступени жуткой лестницы подныривали ей под руки. Подтянулась. «Почему темно? Были же факелы. Неужели везде есть злобные специальные существа, которые выкручивают лампочки и поворачивают пламя?» В противовес твердому холоду перед ней сзади на плечи легло уверенное тепло. — Не бойся, не бойся. Что ты? Лора отчаянно всхлипнула, пытаясь вытереть лицо и открыть, наконец-таки, глаза. Голос над ее головой стал сильнее, руки крепче и надежней. — Как тебя трясет… Ну, иди сюда. Иди ко мне. Нет, не так. Нельзя к тебе. Живым нельзя к тем, кто не живой. Или уже никто не живой? — Иди сюда. Но как? Наверх, прочь от холодного камня тянуло настойчиво, упрямо. Нельзя было спорить с тем, кто держал и не отпускал. Все время держал и гладил по голове. На душе становилось легче, слезы лились без боли. Что там про очищение? Он никогда не поднимал ее на руки и сейчас не стал. Никогда не делал ничего сам за нее, но помогал. И сейчас помог дойти наверх, где уже свет, пробивающийся сквозь пелену слез, не пугал, почти грел. — А Юлька? — всхлипнула Лора. — Не бойся, — прошептал ей на ухо низкий приятный голос, тот самый, будто бы на стальной меч набросили бархат. Она улыбнулась и, ложась на мягкое, слизнула соленую каплю с губы. — Ну, хоть с ней, с вестницей, со зрящей в корень, с умеющей увидеть и понять, все в порядке. Шепот коснулся сознания, как всегда убедительно сказал про порядок. Сильная рука придавила вниз, показывая, что не надо дергаться, а надо не бояться. Широкая ладонь тяжело опустилась на ее лоб, скользнула ниже, прикрыла глаза, погладив подушечками правый висок. И осталась так, на лице. Сложное движение, единожды только в его исполнении и встречаемое. Только он однажды ей так сделал и запомнил. — Спи. Как всегда властно, нельзя не подчиниться… Ее разбудила жажда. Когда сухое коснулось сухого — язык прошелся по губам — стало невыносимо лежать дальше. Лора поднялась и меньше ощупью, больше по памяти, зашла на кухню. Из крана пить вредно, но верно. Зашумела вода… Кружка упала в раковину, ударив и расколов оставленный там стакан с толстым дном. Один из тех, из которых принято пить виски. Второй стакан, с небольшим количеством воды, стоял на столе. Лора взяла его, отпила — никакого вкуса. Напившись водопроводной воды, Лора сначала села за стол, недоверчиво оглядела свою кухню, покачалась на табуретке, припоминая в подробностях тот вечер. Посмотрела на саму себя — трикотажные шорты, длинная футболка с истершейся единицей. Попыталась вспомнить, как раздевалась. Не смогла… И метнулась за телефоном. Схватила его с тумбочки в прихожей и, пока искала Юлькин номер в последних звонках, чуть с ума не сошла. Сама не смогла бы сказать, в который раз за весь этот… сон? не сон? Гудок. Еще. Руки дернулись отбросить от себя телефон — ведь Юлькин мобильник, забытый там, в начале истории, должен лежать где-то здесь. Должен играть навязчивой модной мелодией, репеллентом сработавшей от любопытного владыки эльфов. Но только гудки. Потом ответили. — Юлька?.. Ты? Юлька! — Не ори, — сказал мобильник. — Я не могу сейчас говорить. — Юль… Нет-нет! Моги, моги сейчас говорить! Юля, где мы? Вернее, ты… где ты? — Лорик, не ори, тебе говорят. Я не могу здесь, неудобно. — Юлька! Черт тебя поимей! Отвечай! — Отстань, не до тебя. Я в милиции, — змеей зашипела трубка и поправилась: — М-м… В полиции… Короче, я в органах. — Я тебя саму на органы пущу, если ты мне немедленно не расскажешь… Потом она, прислонившись к стене, ошалело ловила каждое слово о том, что всякие умствующие алкогольно-настроенные творческие личности, прежде чем падать с лестниц, могли бы позаботиться о своих гостях и не оставлять их одних в непонятных ситуациях; о том, что нетрудно поймать ночью такси, но опасно пройти от машины, и потому пришлось вызванивать из дома Вальку; о том, что Валька нашел жену недалеко от закрытого на ночь въезда в ворота, но не одну, а в компании нахального типа, которому от живой души понадобилось все — и мелочь, и познакомиться. Лора буквально увидела, как Юлька сидит в стандартно покрашенных стенах, прикрывает телефон рукой и торопливо шепчет: — Я не знаю, не знаю что случилось, но только Валька — представь! — мой Валька этого гопника за шкирку сгреб, врезал пару раз. Он этой рукой и гвоздя-то в жизни не забил, а тут… Дотащил до мусорных контейнеров и там упаковал так, что получилась коробка в шапке… Но нас заметил участковый — чего ему в ночи не спалось? Тут мне сразу подумалось про мусор, но не до шуток стало, когда выяснилось, что «хулиганка» — как есть «хулиганка». Лорик, это было так страшно! Ты себе вообразить не сможешь. Валька взбесился, нашего участкового чуть в тот же контейнер не отправил. Сцепились, как не в себе. Я смотрю — он словно не он… Будто шире стал, но думаю, показалось в темноте, да и сама не трезвая я от тебя уехала… Да, здравствуйте… Да, жду… Так вот, слушай, у меня минута. Оказалось, гопник тот в розыске, так что не наша это «хулиганка». Вальку обещали выпустить. Вот, слышу, отпирают… Да, я жена… Иду-иду… Го-ордый! С фингалом. Лорик, ты не представляешь… Тебя когда-нибудь защищали? Я его таким… Ой, извини, извини. Все потом. Лора опустила отключившийся телефон и посмотрела в угол прихожей, где всегда стоял металлический посох, результат изобретательного ума и ловких рук. Угол был пуст. — Юля, — медленно проговорила Лора в пустоту прихожей, — если ты нигде не была, то что же это выходит? Я придумала еще и тебя?! Не желая верить в это нереальное предположение, но желая убедиться в реальности окружающего, она вернулась на кухню и все перетрогала. Подергала шторы, но распахивать их не стала. Открыла-закрыла холодильник, постучала дверцами шкафчиков, погремела ложками в ящике для приборов, даже покрутила ручки газовой плиты. Все — на своих местах. Кроме посоха в прихожей и зеленой бутылки виски на одной из верхних полок. Идти проверять рюкзак в кладовке уже не хотелось. — Возможно, — тихо сказала Лора, опускаясь на табуретку, — действительно придумала. Ведь ты, Юля, уже была на той поляне, где я очнулась. Ты ведь там уже сидела!.. А посох мог и прихватить кто-нибудь, мало ли… Но с какой тобой я сейчас говорила? Руки легли на голову, собирая пытающиеся разбежаться мысли, неспособные обратиться в слова, боящиеся этого обращения, но все же доносящие суть: утверждения о мире снаружи не истинны, а постижение мира изнутри тоже приводит к ошибкам, видишь лишь часть, многое скрыто, на какой-нибудь правде и правоте да проколешься, какая-нибудь деталь да встанет боком, что-нибудь неучтенное вылезет. А все может быть вовсе не так, как о нем думаешь. И она сама могла вовсе не прийти и сидеть на кухне, а остаться лежать без дыхания и зрения там, далеко-далеко, у саркофага того, кто тоже умер. И могло случиться, что и вовсе это невоплощенное (у одной — дурное и упрямое, у второго — бесстрашное и дождавшееся) сблизилось, взялось за руки и ушло. Куда там после смерти уходят люди? Но ведь люди же, а при чем тогда тут гномы? Нет, не так. Как об умершей о себе думать не хотелось. Пусть даже вспомнился давний пьяный разговор с каменной статуей: «— Что ты собираешься противопоставить неизбежному? — Неизбежному никогда ничего нельзя противопоставить… разве только собственную смерть… Хочешь, я умру здесь?» Пусть даже вспомнились все слова о разделении судьбы. А если вспомнить, с какой лестницы и падения все закрутилось, то, возможно, как о дважды умершей… или невозможно? Тот мир еще как-то, скрипя теориями, предположениями и домыслами, тянул на иллюзию ее умирающего сознания, но этот-то, этот?! Лора зажмурилась, прикусила нижнюю губу — больно! — и решила вспомнить другое: то, с чего начиналось ее понимание того мира. Она подумала, что никакой из миров принципиальных отличий иметь не должен, а опыт поможет избежать ошибок, если только не наворотить новых. Встала и сдернула с холодильника одну из бумажек на магните, с надписью «Купить» — вещь в хозяйстве полезная, но не в ее хозяйстве. Облизнув укушенную губу, выдохнула: — Так, ладно! Примем за вводное, что я все-таки жива… Ну, может… заблудилась. И карандашом неровно — рука не слушалась — записала на бумажке первый и самый привлекательный для начальной ошибки вопрос «В чьей я вселенной?». Из дальней комнаты донесся шум — что-то уронили, приглушенно заворчали. Принимать это за ответ было боязно, но такая мысль ворвалась самая первая и самая искренняя. И потому наверняка верная. В коридоре показался Антон, сонный и хмурый, как шмель в апреле. Попробовал одновременно потянуться и шагнуть, но вписался в угол ванной. Покосился на него и на всю стену до кухни очень неодобрительно, словно взглядом велел убираться с его дороги. Устройство родной квартиры он знал не хуже Лоры, но сейчас явно не одобрял его. Зевнул еще раз и вышел в кухню, по пути зацепив дверной косяк. Вот еще чуть-чуть сильнее — и пластик непременно бы вылетел из крепежа под ударом широкого плеча. Сглотнув пересохшим горлом, Лора скомкала листик «Купить» и незаметно швырнула его под стол. Внимательно и цепко изучила каждое движение супруга. Он словно бы ее не видел, щурил глаза, крутил головой, разминая шею, как делает тот, кто спал в неудобном положении. И все время цеплял подвесные шкафы и края длинной столешницы. Ему было тесно. — Ан-тон, — медленно, четко вырезая каждую букву его имени, сказала Лора. Он промолчал, но длинным вздохом дал знать, что слышит. Потом буркнул что-то утренне-неприветливое. Лора встала и приблизилась к нему — высокому, давно не стриженному и потому лохматому. Взяла за руку; компьютерная работа не оставила на его ладонях никаких мозолей. Он тщательно проморгался. Взгляд его прищуренных глаз сосредоточился на стоящей перед ним женщине. В полутьме кухни, за окном которой угадывалась утренняя серость и туман, Лора всмотрелась в его лицо. Он в ответ пожал легонько пальцы на ее правой руке. Задержался — и ощупал руку придирчивей. Потом спросил хрипло спросонья: — А где кольцо? — Ну-у… — протянула Лора, судорожно соображая, как выкручиваться, потому что вопрос наверняка касался перстня с ящеркой. — Потеряла, что ли?.. Ну вот, теперь у тебя никаких украшений нет, обручального и того не носишь… Это неправильно, будто одинокая и бедная. Можно подумать, не замужем, а так думать не надо, — проворчал он со знакомым осуждением, после которого просыпался стыд и желание все исправить. Лора подняла руку, положила ее на небритую щеку и развернула его лицом к себе, пресекая попытки озираться по сторонам. Она пристально и жадно всматривалась мужу в глаза — и видела там копейщиков, которые будто бы после долгого, очень долгого сна, собираются вместе, потягиваются, зевают, поднимают оружие и медленно выстраиваются в линию. В ужасно знакомую линию, опасную и недоверчивую, надежную и непредсказуемую, атакующую и защищающую линию. Пришедшую из другого мира, от другой души, неизвестно как, по какому пути, но проникшей сюда. А в то, что точно проникла и вот — ворочается, устраивается, сердитая — приходилось верить. Непохожесть того, другого, на себя самого из ее о нем представлений, уже однажды доводилось принимать. Сейчас перед ней стоял не тот, кого она знала и думала, что знает. Известное в мельчайших деталях узкое лицо казалось шире, на лбу стерлись продольные морщины, но две новые складки пролегли вниз от крыльев носа, который вместо того, чтобы чуть кривиться направо, сейчас вытянулся ровным… а может, просто свет в полутемной кухне с задернутыми занавесками балуясь падал куда и как хотел, и все дорисовывало ее воображение, очередная опасная игра ее ума… — Антон, — позвала она осторожно. — Что? Отзывался на свое. Снова зевнул, сосредоточился. О чем-то подумал, отведя взгляд — было так, когда сидел за компьютером, а кто-то сзади пытался обратиться. Выходило, что тени все же игрались, хотя с физикой все в порядке: скомканный листик упал под стол, а не вскарабкался по батарее. Но неожиданно взгляд обратился к ней и тут же изменился: стал пронзительным, ясным и немножко насмешливым. Так глядят те, кто первыми узнали ответ в викторине, но пока молчат, наблюдая за теми, кто еще над ответом мучается. Тени рассыпались и исчезли вместе с последней надеждой на свою обманчивую игру. — Ну же, спрашивай. — А… ты на меня смотришь так, будто не я могу спросить, а ты хочешь заявить, — охнула Лора. В ответ он чуть улыбнулся и знакомым движением погладил ее по голове. Пальцы скользнули по длинной косе. Будто проверил, как лежат пряди и из чего они сплетены. И приказал голосом, который никак не мог принадлежать много лет монотонно ругающемуся на всех, кто отвлекал его от компьютерных игр: — Да. Ты права, хочу заявить. Пора. Хороший день, чтобы начать разбираться с тем, что и как должно быть. И первым пойдет простое — вот то, что ты без кольца. Поэтому… Иди за меня! — Но, Антон… подожди… куда иди?.. мы уже женаты. — Я знаю, что ты мне уже жена. Иди за меня еще раз… Или тебе что-то мешает? Плеснувшаяся угроза в его голосе как приманка. Но тут же бочком подошла и встала мысль, совсем как человек, при котором не хочется говорить, хотя он и не перебивает, а только слушает: может, это не душа проникла, а — с него станется! — мир переместился, передвинулся, лег под ноги душе, покинувшей пределы… …но для его Чертогов ее реальность — с кухней, осенней серостью за окном и всем знакомым — не могла подходить. Хотя бы по ее же, Лориным, представлениям о реальности и потому, что не знающий этой реальности не мог ее вообразить. Но если мир не передвинулся? Тогда что — создался, собрался? Кем? Из каких частей? Да, так. Она пока видела немногое и могла не знать, что творится там, за окном кухни. Да, пусть есть мобильники и есть Юлька, которая в милиции… в полиции, но пока почти ничего не мешало этому новому миру оказаться выстроенным на основе разделенного… нет, не так… совмещенного о нем знания. Опять дуализм, и если открыть шторы, там могут оказаться не только сотовые телефоны, но и летающие паровые машины. Кто знает, какую игру фантазии и воображение чего забрал с собой острый, незаурядный ум? Что там, в сентябрьской хмури? Да и сентябрьская ли там хмурь?.. И хмурь ли вообще, или там неба нет, а есть… твердь небесная… Еще кололо иголкой, дурное и лихое: никаким образом не вписывался Валька со своей внезапно возникшей знакомой силой и храбростью. Вернее… вписывался подобно тому, как она когда-то привела за собой Юльку, живую, сознательную… но выдуманную и не покидавшую своей жизни. Но кто привел его сюда? Нет, никак нет. Все это уже не вписывалось в понимание. От невозможности прийти хоть к чему-то однозначному, Лоре представилось, что недавно смятый листик с заворачивающим странную пугающую спираль вопросом «В чьей я вселенной?» — с тем самым вопросом, первым, начальным, в каком она так трагично ошиблась, — что этот проклятый листик принялся расправляться, скрежетать, как каменная плита, которую где-то далеко-далеко закрывают над ее телом. Сводящая с ума надпись пробилась несколькими буквами — так гвозди проникают в дерево, если она умерла еще раньше и там заколачивают… И вдруг, как уже бывало, в ответ на очередной подступающий на когтистых лапках страх — кыш! — крепкое пожатие руки и уверенный голос: — Дорогая, очнись. Лора подчинилась, как всегда ему подчинялась. Встретилась взглядом — и растерялась… Копейщики улыбались и приветственно махали кому-то в ее глазах. Кого-то они там видели? — О, знакомое выражение лица! — его ирония словно завязана на ее растерянность: чем больше, тем больше. — Вот как только ты так смотришь, все оборачивается неприятными блужданиями по путаным мыслям. Опять сама себя переиграла и на лопатки положила?.. Не надоело? Пора уже перестать надумывать и усложнять. А то еще что-нибудь наворотишь, в чем разобраться не сможешь ни сама, ни помощью. — «Опять»? Но я… — Не перебивай, мое терпение не бесконечно. Считаешь, я про тебя ничего не понимаю и ничего не знаю? — Не знаю… — Хватит грузиться тем, что не нужно. Подсказать как?.. Когда она недовольно повела головой, голос его потеплел: — Не отворачивайся… Давай по порядку, с простого. Ты кто? Моя жена, так? Ничего невероятного по сложности. Так что же, разве кольцо на тебе и торжество вокруг тебя в чем-то вдруг стали глобальной проблемой? С чего-то ты начнешь упрямиться и мне перечить? Укол неясной обиды — и Лора все-таки еще раз попыталась отвернуться. Но он поймал ее за подбородок, прищурился и потянул в насмешливой, но уже доброй улыбке левый уголок рта: — Нет, не умеешь ты разбираться, сколько тебя ни учи. И спорить ты тоже не умеешь. Надо больше принимать и чаще соглашаться… Ну, давай — вдохни и выдохни. Начни все с нового воздуха. И посмотри на меня. На меня!.. Могла не посмотреть, но не могла. — Вот та-ак… Теперь просто скажи — «Да, я согласна». Закрыв глаза, Лора сделала над собой усилие и мысленно дунула на помятый листок с первым так и не отвеченным вопросом. Воображение подхватило его и унесло туда, где могло с ним наиграться. Куда там уходят тревожные мысли и коварные утверждения? Кто и как там с ними разбирается? Потом снова посмотрела на мужа, широко улыбнулась ему и сказала первое, что пришло ей в голову.