Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди любят игры, в них они прячутся от настоящего. Оно пугает людей настолько сильно, что нередко в каких-то его частях (например, во власти, богатстве или силе) люди предпочитают иметь дело с иллюзией, лишь бы убрать реальные ответственность, страх потери или боль. Игра дарит им эту иллюзию. Она дает людям дивные чувства бесстрашия, свободы, надежды на возможность прикоснуться к высшему замыслу, договорившись с удачей. Можно, замахнувшись на всемогущество, на божественное место, думать, что ты сам играешь другими людьми, можно — что играешь вместе с вселенной. Главное, не думать, что кто-то играет тобой — иначе боль и страх возвращаются и становятся настоящими. Трудно жить только чувством игры. Рано или поздно человека наполняет желание начать искать настоящее или понимание, что он является частью большой игры, которая для него самого есть самая подлинная: игра между жизнью и смертью. Вопреки расхожему мнению, жизнь играет нечестно. Игру она ведет грубую, нередко результаты ходов основаны на чистом везении. Правила ее игры противоречивы, приходится играть тем, что есть, даже если у жизни в руках карты, а человеку она выдала мячик. Ставки в игре подстать игре. Жизнь играет на саму жизнь, заставляя бороться с ней же за нее же. Порой, видя бессмысленность такой игры, хочется пересесть на стульчик поближе к другому игроку — к смерти. Но очередная хитрость игры в том, что она не обязательно закончится в момент, когда человек перестанет дышать. Разнообразие игр, их повсеместность и постоянство способны удивлять того, кто об игровых масштабах не задумывался. Играть можно во все и со всем: в слова, с воображением, на деньги или чувствами. Можно играть в прятки, но стоит помнить, что судьба будет тем единственным, кто точно найдет; можно играть в догонялки, но время всегда выиграет; можно играть в крестики-нолики, ставя на чувствах нули или кресты, но вредно играть в любовь. Можно все, но стоит помнить — играть хорошо в полезные игры, а не другими людьми. И еще не забывать — даже если ты играешь всерьез и честно, ты все равно играешь. С правилами любой игры следует принять за данность то обстоятельство, что лучше быть тем, кто правила устанавливает. Нередко без этого условия невозможно ни прекратить игру, ни выиграть в ней. Одни игры заканчиваются уходом игрока, другие — его победой. В некоторых, если остался в игре, то уже победил. Как можно победить, если верить в соревнование, так можно выиграть, если верить в игру. Самым сильным будет тот игрок, кто победил в игре с противоречивыми правилами и при безвыигрышной ситуации. Но не стоит забывать, что победа не всегда важна сама по себе, а бывает ценна тем, что по итогам стало побежденным и сколько потерял непобедитель. Ощутить и оценить то, на что шла игра, человек может тогда, когда он проиграет. А проигрывает он нередко из-за того, что допускает ситуацию, заканчивающуюся его поражением. В отдельно взятой стране популяризировалась игра в шахматы. Ее любитель неплохо умел понимать свои ходы и осознавать, где и в каком из них он допустил ошибку, приведшую его к проигрышу. С наступлением эпохи других популярных игр уже требовалось осознать сам факт поражения — оно перестало быть очевидным и конечным; закрепилось мнение, что если человек выигрывает, то он переходит на более высокий уровень, а проигрыш ведет на новый виток и дает шанс переиграть все заново, сделав выводы из прежних ошибок. В играх почти все обманчиво, и проигрыш не всегда абсолютный признак слабости. Проигрыш ценен хотя бы тем, что требует своего признания — а это уже требует мужества. Проигравшему партию стоит подняться на ноги и двигаться дальше; пока жизнь сидит за игровым столом, сама игра не окончена, несмотря на то, что в этой игре против карт жизни у человека есть всего лишь мячик. Но свой мячик Филеас Фогг и Фикс в этой игре еще должны были суметь получить. Для этого они встали рано и в воротах. В тех самых воротах, в которые тем же утром возвращалась от Эребора обратно в Дэйл делегация Барда Лучника. В середине прошедшей ночи Филеас вскочила с мыслью, что надо напроситься в эту делегацию. Но раньше, чем Фикс спросонья поняла, о чем ей шепотом твердят, Филеас эту мысль сама же и отвергла. — Нет, не так, — проворчала она, недовольная собой. — Не нужно, чтобы сложилась ситуация, в которой один из гномов рванется «Пустите к моей невесте!», а второй скажет, увидев меня среди торгующих его святыней: «И ты, Брут!». Все это неуместно, более чем просто не нужно. А потом она еще два часа, используя заснувшую Фикс, воротник ее свитера и одну щепку, тренировалась для отработки ловкости движений и осторожной быстроты. И, когда решила, что у нее получается — ведь Фикс перестала ворочаться от прикосновений — на четвереньках подкралась к Мирд, спящей тут же в маленькой комнате ратуши, и стащила у нее из неизменно замотанного на голове шарфа три медяка. Больше там не было. После чего, поблагодарив за полученный шанс свои музыкальные пальцы фразой «Теперь посмотрим, у кого что выпадет в этой партии», отправилась досыпать до утра. Попутно задалась целью вспомнить примерный размер Аркенстона и подобрать ему замену, похожую по весу… У северных полуразваленных ворот они просидели недолго. Филеас успела подвязать куртку веревкой и решить, что четырех расстегнутых пуговиц будет достаточно для удобного ограбления. Фикс захотела в туалет и испугалась этого. Но вскоре раздался стук копыт. Сначала мимо затаившихся между обломком стены и сухим кустом девушек проскакало несколько эльфийских всадников, следом проехал величественно сам Лесной Король, вопреки всем ожиданиям, на обычной темной лошади. Рядом перебирала ногами серая в пятнах, принадлежащая Гэндальфу. Волшебник что-то тихо говорил Трандуилу; лица у них были такие, по каким становится понятно неожиданное разочарование, а непонятным остается только то, в ком конкретно разочаровались — в том, кто не оправдал ожиданий, или в самом себе, ожидающем чего-то. Король эльфов и волшебник, занятые беседой, не смотрели по сторонам, что сыграло девушкам на руку. Когда же Филеас, высунувшись из-за большого камня, увидела приближающегося на белой лошади Барда в сопровождении нескольких всадников, она сделала то, что ей всегда помогало — вдохнула-выдохнула и быстро проговорила: — Юля, мы, конечно, с тобой те еще ловкачи, но будем надеяться, нам повезет. Приготовься, у нас только одна попытка. И она бросилась под копыта лошади. Бард едва успел натянуть поводья. Он сначала выругался, но потом, когда глянул, кто перед ним, растянул рот под усами в улыбке. — Я почти не видел тебя все эти дни, Филеас, — сказал он и спешился, — а стоило бы узнать, не нуждаетесь ли вы с сестрой в чем-нибудь. — Не более чем каждый в этом городе, — ответила она. — Однако следующие дни ты тоже видеть нас не будешь. Мы решили уйти, пока не наступили холода. — Почему? — Не из-за худа, но ради добра. Мы не принадлежим твоему народу, Бард, и твоему городу. А никакому делу, нужному в оживающем Дэйле, мы не обучены. Ты, конечно, не позволишь умереть нам голодной смертью в стенах своего города, но кормиться не трудом, а благодарностью… Не возражай, пожалуйста, не время, — надавила Филеас, заметив, как он порывается спорить. — Мы уйдем в благоприятный момент. Сумеем добраться до своего города за несколько дней, а погода не обещает быть скверной, чтобы мы умерли под дождем или снегом. Мы ждали тебя, хотели попрощаться. Все-таки… Она замялась, показательно шмыгнула носом, старательно краснея, потом махнула рукой и крепко обняла удивленного Барда. Приблизилась Фикс: — Мне будет не хватать ваших дочерей. Я привязалась к ним. Такие славные девочки. Она подошла к Барду сзади и обняла его со спины, плотно прижавшись лицом к шероховатой коже его тулупа. Руки Филеас, тщательно изображавшей горечь разлуки, скользнули Барду за пазуху. По пути цапнув завернутый в тряпку булыжник, который Фикс незаметно просунула Барду под рукав. Бывший контрабандист, нынешний невольный, но законный правитель Дэйла, проникся моментом до глубины души. Он обнял их обеих, как смог и куда руки достали. — Я стал бы препятствовать, если бы точно не знал, что, настаивая остаться, обрекаю тебя на участь худшую, чем ты можешь найти в своих краях, — сообщил он и отстранился, ухватив Филеас за плечо, а второй рукой выведя из-за спины Фикс. — Но не стану молчать, мне грустно расставаться с вами. Я никогда не забуду того, что вы сделали и для моих детей, и для моего народа. Глаза его при взгляде на девушек пылали сильным чувством, столь сложным, что нельзя было выделить в нем что-то одно — радость, грусть или озабоченность. — Даже не знаю, хорошо или плохо, что ты не забудешь мои деяния, — сказала Филеас. — Когда короли чего-то не забывают, обычно стоит напрягаться, нежели ждать благости. — Короли? — Бард нахмурился. — Я видела такой сон, — улыбнулась Филеас. — Ты же не станешь спорить с моими полезными снами. — Я не тот, от кого тебе стоило бы напрягаться, хотя бы потому, что не стану запирать тебя на замок и велеть докладывать обо всех снах. Но спрошу — все ли у вас готово в дорогу и не нужно ли чего? — Мы во всем разобрались, — ответила Фикс, — и с детьми вашими попрощались. Наш путь лежит дальше, вам же, Бард, тоже минуты не лишние. Давайте пожелаем друг другу удачи и пойдем каждый своей дорогой. Сегодня хороший день для прощаний — светлый и приятный. — У тебя добрая сестра, — улыбнулся Бард и отпустил Филеас. — А у тебя умная сестра, — сказал он Фикс, — и ты береги ее. Может, она еще кого-то убережет, если будет правильно спать. Он в коротком жесте склонил перед Филеас голову. Фикс непроизвольно дернула подбородком вниз, а сама Филеас не меняла положения тела вообще, будто к колу привязанная стояла. Заметил ее неподвижность Бард или нет, но ни в чем не изменилось выражение его озабоченного лица, говорящее, что, глядя на тех, кто стоял перед ним, решал он вопрос гораздо больший, чем озадачивали его те, кто стоял перед ним. — Прощай же, Бард Лучник и Король Дэйла, — сказала Филеас, желая разрушить неловкую паузу между последними словами прощающихся. Слов этих обычно произносится излишне много, и произносятся они лишь для того, чтобы эту же паузу заполнить. — И вы прощайте, сестры Фогг. Бард, разумно не затягивая прощание, вскочил на белого коня. Махнув девушкам рукой, он поспешил догнать своих, уже исчезнувших с пустынной улицы. — Ненавижу, когда ты заставляешь меня врать, пусть это и выглядит, как подыгрывать, — проворчала Фикс. Филеас, наконец-то пошевелив плечами, указала на два их потрепанных рюкзака: — Так, ладно. Теперь очень быстро, Юля. Считай, что у тебя фитнес перед свадьбой и если ты не втопишь и не похудеешь, то не попадешь ни в платье, ни под венец. — Насколько быстро? — спросила Фикс, протягивая подруге не самый тяжелый в их средиземском походе рюкзак. — Насколько это возможно. Нам надо как-то так стремительно умотать, чтобы нас не догнали те, кто развернет тряпочку с Аркенстоном. Вернее, тряпочку с не-Аркенстоном. — Получилось? — Пока мы не унесли ноги, я не поспешу отвечать. Глупо кричать «Я выиграл!» до того, как твоя лошадь стартовала в забеге. Девушки прошли под высокой круглой аркой ворот, не закрывающихся из-за сорванных с петель створок. Потом, глядя на вздымающуюся перед ними Одинокую Гору, не сговариваясь вздохнули и свернули налево вдоль городской стены. Сложенная из почти одинаковых круглых булыжников и местной разновидности цемента, длинная высокая стена выглядела очень внушительно. Полуразрушенный Дэйл отсюда не просматривался и потому наводил на мысли о неприступности. Они сразу увидели старую дорогу, идущую строго под стеной, и быстро направились по ней в обход города. Когда поднялись на холм, откуда можно было увидеть поблескивающую вдали стальную ленту реки Быстротечной, то свернули на пустошь, намереваясь пересечь ее и коротким путем добраться до конца темно-серого неприветливого отрога, как щупальце Горы, тянущегося на юг. Благодаря наброшенным эльфийским плащам, разглядеть беглянок с дозорных башен было непросто. Когда через час торопливого хода, Филеас, наконец, обернулась, то объявила, что идти они теперь могут медленнее. Согласно ее расчетам до ближайшего глазастого существа мили две, и на фоне склона этого хребта их уже не должно быть видно. Она скинула капюшон и встала у большого валуна. Оперлась на посох, которым перед выходом из города разжилась, подобрав от старой телеги оглоблю поцелее и покрепче. Фикс в эту короткую остановку несколько раз сильно и тяжело выдохнула, проследила за паром, вырывающимся из их ртов, и устало опустилась на этот же валун. — Лорик, ну нельзя же так! Не сайгаки же какие-нибудь! — Не болтай, а поднимайся. Это не привал, а минутная передышка. Дальше пойдем медленнее, но ближе к хребту, а там труднее будет по камням карабкаться. Фикс устало посмотрела на серый длинный склон невдалеке от них. — А куда мы, кстати говоря, идем? Ты меня как-то не посвятила… — Есть ли у вас план, дорогая Фикс? — усмехнулась Филеас и длинно выпустила воздух через сжатые губы. — Нет, у вас не было и нет плана… Но я щедро поделюсь. Она подняла руку и пальцем указала вперед, где отрог то ли заканчивался, то ли поворачивал: — Во-он видишь, торчит там не то скала, не то маяк, не то маяк на скале. — Кажется, это Воронья высота, — вспомнила Фикс, приподнимаясь. — И на ней должна быть дозорная башня. — Да, так. Нам надо до нее добраться, потом ее обогнуть, но у подножья. Там нас никто даже самый зоркий со стороны Дэйла уже не увидит, а мы, повернув, пройдем у западного склона, как сможем, и кое-что поищем. Должны успеть до ночи. — Ты хочешь обойти Гору? Не затем ли, чтобы… — Правильно! Умница моя догадливая! Да, чтобы войти через все тот же тайный вход. — Но… — Найдем, никуда не денемся, — Филеас махнула рукой, призывая вставать и идти дальше. — Помнишь, Юля, ты мне когда-то доказывала, что, помимо парадных и главных, по склонам всей Горы выбиты еще гномьи статуи? Ты заявляла, раз одну из них режиссер показал на западном склоне возле тайной двери, то такие должны быть по всем сторонам света. Да, на юге, где Дэйл — их две. И вот, когда я смотрела на главный вход в Эребор, когда увидела те две наскальные статуи, то подумала — а хорошая у тебя тогда была мысль! И если ее размотать… — Но разве дверь не заперта? — воскликнула Фикс и, закинув на спину рюкзак, пошла за подругой. — С чего ты это решила? — Ну как же? По книге ведь дракон вылез и обрушил свой гнев… Вспоминай. — Да чего мне вспоминать, Юля, если я знаю! — вспыхнула Филеас, остановилась и принялась махать руками в разные стороны: — Тут же сейчас чистая киношка: вылезший дракон сразу попер на Эсгарот, вон, дети Бардовы аж трое, бургомистром среди спасшихся и не пахнет, люди лагерем встали не перед Горой, а в Дэйле… А разве в фильме показывали, что гномы за собой дверь закрывали? — А разве в книге этого не было написано? — Опять ты со мной споришь не в ту сторону! — Тихо-тихо, Лорик, оставим это. Не в двери же дело, — Фикс выставила ладони, призывая приятельницу сдать назад. — Я вообще не о ней. Раз мы отошли и никого нет, ты послушай меня, пожалуйста. Сейчас… — Я сказала, никаких разговоров! Береги дыхание и время! Лучше молчать и идти, чем трепаться и ползти. И чтобы ни звука, кроме сопения, никто друг от друга не слышал. У нас говорят «Очень быстро, Жакоб». — Но, Лорик… — Флаг в этой «Зарнице» мы раздобыли, — она хлопнула себя по карману куртки. — Теперь надо его уберечь. — Фу ты, «Зарница»! Припомнишь тоже, — проворчала миролюбивая Фикс и удрученно вздохнула. Но возражать больше ни в чем не решилась, полагая, что возможность поговорить появится хотя бы на ближайшем привале. Обязательном привале, ведь идти по бездорожью больше пяти часов подряд они просто не смогли бы. Филеас часто оступалась на камнях. Тонкая подошва ее сапог скользила там, где укрепленная эсгаротским сапожником обувка Фикс вставала твердо. Кое-как, уставшие и разогревшиеся от быстрой ходьбы и дневного солнца, девушки подобрались к резко заканчивающемуся отрогу. Здесь каменное щупальце словно бы обрубили гигантским топором, а поднимающийся крутой склон выглядел на редкость грозно. Он будто бы готовился броситься на тех, кто посмеет подойти к нему ближе, чем разрешат охраняющие эту землю. На его вершине торчала высокая башня, сложенная из черного камня. Никаких троп из долины наверх не вело. Они быстро проскользнули под обрывом, и через несколько сотен метров долина Дэйла исчезла за поворотом. Открывшаяся западная равнина поразила их своей пустотой. — Так, я вижу великую серь, — выдохнула Филеас устало, разглядывая кажущуюся бесконечной и искусственно выровненной долину, потом подняла руку и вытянутым пальцем написала в воздухе слово «Полигон»: — По крайней мере, теперь понятно, почему гномы украшали Гору снаружи огромными рельефами. Чтобы из этих пустошей можно было бы хоть на что-то посмотреть, кроме неба и земли. Единственный куст, и тот мог бы впечатлить подъезжающих. Фикс покрутила головой, осматривая пустошь, гору и озеро, виднеющееся краем. У нее возникло сравнение, будто на серую кухонную доску хозяйка насыпала горку ржаной муки и еще где-то на столе неаккуратно разлила стакан воды. А потом ушла с кухни и забыла про готовку. Все выглядело скучно и запущенно. — Долгое Озеро тоже красками не играет, — проговорила она, указывая на южную часть долины с уходящим за горизонт темным пятном большой воды. Постояв немного, они коротко обсудили, что делать дальше, и пришли к общему мнению — надо отойти от Горы хотя бы на километр. Так с расстояния можно было точно увидеть рельефную статую, возле головы которой должна была находиться тайная дверь. Солнце еще не касалось своим краем западного горизонта, очерченного темной полосой Лихого Леса, но, несмотря на припасенное время и усталость, Филеас не разрешила устраивать никаких остановок или привалов. Утолив жажду, но оставив голод, чтобы он призывал их поскорее очутиться на западном склоне, где можно будет позволить хотя бы часовую остановку, девушки пошли по ровной, посыпанной крупным песком и мелкими камнями долине, больше похожей на кусок пустыни. Идти было нетрудно, путь хорошо просматривался и не давал нигде петлять. Гигантский ориентир в виде Одинокой Горы они не потеряли бы, даже если захотели. Дышалось легко, ветра не было, чтобы пылить. Никаких угроз не показывалось, только удлиняющиеся пятна теней, ползущих рядом с путешественницами, сопровождали их в этой серой пустоте, да угрюмая Гора наблюдала за перемещениями, резко возникшими вокруг нее этой осенью. На залитом яркими закатными лучами широком склоне Фикс с радостью нашла изображение огромного сердитого гнома, в большом шлеме, с длинной, ниже пояса, бородой и широким топором, который он держал наперевес. Когда же девушки подошли ближе и готовы были начать спорить о том, как же им подняться к его голове, то оказалось, что на склоне видна лента узкой тропы, идущей сначала вверх и справа налево, а потом можно взобраться по рукояти топора, уже слева направо. Под самый вечер они вскарабкались на склон над гномьим топором, помогая друг другу и нередко рискуя свалиться. Каменные ступени осыпались, за ними давно никто не следил. Открытый непогоде подъем разрушался, обрастал мхом — на нем опасно было поскользнуться, а под ним прятались трещины — и стоило немало сил не свалиться с узкой тропки. Один раз Филеас, привалившись к скальному выступу, выдохнула натужно: — Какие утомительные здесь лестницы. Надеюсь, в этом нет никакого коварства. Фикс попросила ее задержаться перед последним участком и перевести дыхание. Ползком миновав последний пролет, ведущий по длинным покатым ступеням, которые образовывали бороду огромного гнома, девушки вывалились на круглый пятачок, засыпанный острыми камнями. На ровной стене напротив них зиял черным квадратом вход в Эребор. — Лорик, — взмолилась Фикс и села у края маленькой площадки, спиной прислонившись к скале, — очень тебя прошу, пожалуйста, прежде чем мы войдем… — Вот только не начинай! Я и так знаю, что ты хочешь мне сказать. Фикс от этого заявления растеряла половину своей усталости и удивленно захлопала глазами: — Ты знаешь? — Разумеется, — с непоколебимой уверенностью заявила Филеас. — Вот только выбрать не могу: ты или будешь меня убеждать в том, что нехорошо врать и воровать и еще нехорошее тебя в это впутывать, или начнешь канючить, что мы пришли не туда, а делать надо не то. Я вот склоняюсь ко второму. Ты, Юля, уже подозрительно давно не задаешь мне вопросов, а лишь идешь туда, куда я тебя веду. Немного помолчав, Фикс сначала посмотрела на открытую каменную дверь, потом полезла в рюкзак. Она не пошла бы дальше ни шага, прежде чем не поела бы хоть чего-нибудь… — Не то, чтобы у меня совсем не было вопросов, Лорик, — проглотив первые несколько кусков твердого хлеба, заговорила она негромко. — Где-то я понимаю каждый наш шаг. Я не спорю с тобой не потому, что не согласна. Думаю, сумей я взять на себя ответственность и решать то, что решаешь ты, я поступала бы похожим образом. Просто у меня были бы иные причины. И вот о причинах мы снова могли бы с тобой спорить. Однако я продолжаю любить объяснения, пусть даже они не в самом начале. И сейчас, хоть в середине того, что ты творишь, я могу узнать, а почему ты это творишь? — А это пожалуйста! Про Аркенстон объяснять надо? Фикс подумала еще немного и отрицательно мотнула головой. — Тогда про что? — Почему мы именно здесь? — Фикс показала пальцем под ноги. — Все просто. Гэндальф был прав, когда говорил, что нам тут не место. Смотри сама. Филеас принялась указывать по сторонам, ткнула пальцем в скалу рядом с выходом на первую длинную ступень: — Вон та-ам, за Горой — Дэйл с людьми и эльфами. Нам там никак нельзя было оставаться. Когда бы обнаружилась пропажа Аркенстона, нас не погладили бы по голове. Гэндальф обязательно бы нашел для меня в этой пустоши березу, специально бы посадил. Вон та-ам, с востока, — она указала на глухую стену, — на подходе Даин. Зачем нам еще гномы, когда мы от одних-то прячемся? Вон та-ам, далеко, — махнула рукой себе за спину, — орочья армия. Гора сейчас для нас — самое надежное место, чтобы и остаться в истории, и быть вне ее. — Вот ты все о своем, — горестно вздохнула Фикс, — а я не об этом хотела поговорить… Впрочем, — добавила она тишайшим шепотом, с нарастающей злостью и обидой невыслушанного человека, следя за тем, как ее приятельница увлеченно собирает остатки скромного ужина и деловито укладывает их в рюкзак, — может и вправду, не надо лезть. Пусть мир сам этой упертой все правила и положения объясняет, если мне не дает. — Ты что-то сказала? — переспросила Филеас. — Нет. Ничего. И в этот момент солнце, плеснув красными лучами на западный склон Одинокой Горы, исчезло за далеким лесом. — Так, ладно. Кажется, нам подали знак, что не стоит рассиживаться, — сказала Филеас, недобро покосившись на погрузившуюся в сумерки пустошь. — Я понимаю твою усталость, Юля. Но надо, надо идти, прятаться, прятать и по новой ждать. Ждать и надеяться, что мир, из которого изъяли спорный предмет, разберется сам и наилучшим образом. Откроются ловушки, сменятся виноватые стороны. — А успеют? — Должны начать. До битвы еще целый день. Я ставлю на честность Барда — он не станет молчать, что Аркенстона у него больше нет, хотя, уверена, Гэндальф с Трандуилом будут убеждать его в необходимости обратного. У Барда из них всех больше всего проблем, однако, загруженным дураком его считать нельзя. Он прекрасно понимает, что договариваться с богатым соседом сначала через шантаж, а потом через вранье — это однозначно разворачивать почти вечную войну. Со знаменитой-то гномьей злопамятностью и упрямством… Нет, Юля, скоро они начнут разговаривать друг с другом иначе, без эльфийского войска за спиной и сомнительного камня за пазухой. Если уже не начали, но это мы не узнаем, потому что ворота отсюда не видны, а о чем спорят в стенах Дэйла — не слышно. Сейчас же мы с тобой можем очень хорошо и оправданно ничего не делать. — Тогда пойдем, что ли? — сказала Фикс и поднялась. — А все-таки кое-что я тебе скажу, Лорик. Вот ты сейчас поняла мою усталость, сказала про нее — и она увеличилась. — Не пытайся отлынивать на последних шагах, Юля, и не дави на жалость тому, кто устал не меньше тебя. К проему двери в Эребор они подошли одновременно. Переглянулись, но никто не стал говорить ни единого слова, поддерживающего или удручающего. Только обе скользнули взглядами по ровной черной пустоши, в которой нельзя было определить, где заканчивается небо, а начинается земля, потом повернулись — и шагнули в широкую дверь. Внутри царила полная тишина, ведущая сознание, привыкшее к постоянным звукам поднебесья, к еще большему страху, чем у девушек имелся. — Юля, помоги мне, — прошептала Филеас. Вдвоем они навалились на толстую каменную и потому тяжеленную дверь. Та поначалу не поддавалась, но под четырьмя руками и двумя упрямыми телами медленно сдвинулась и, проехавшись низом по засыпанному песком и каменной крошкой полу, плотно закрылась. Стало еще тише, хотя казалось, больше некуда. Тьма окружила девушек непроглядная. Их дыхание казалось им самим ужасным грохотом. Вместе с воздухом в легкие проникало пугающее понимание, что бывают моменты, когда чего-то не бывает, вот как в этот — нет света, нет звука и нет обратной дороги к ним же. — Лорик, — с трудом прошептала Фикс. — А у меня есть фонарь. — А у меня свечки. Но спички кончились. — У меня есть. Когда крошечный огонек выдернул из угольного киселя беззвучного мира два перепуганных лица, девушки почти устроили соревнование — кто быстрее изобразит невозмутимость. Филеас выиграла. Она быстро достала из внутреннего кармана рюкзака короткую свечу, прихваченную из дома Мирд. Потом еще одну, зажгла обе. Фикс завозилась, пристраивая свою свечку в небольшой фонарь, собранный из помутневших от времени стекол, но дающий света достаточно, чтобы тупик коридора, в котором они очутились, хорошо просматривался. Прямой, с гладкими стенами, ход в одну сторону вел куда-то в подземный волшебный город. Каждая из девушек воображала его по-своему, и потому обе понимали — он может оказаться для них каким угодно. Дорога шла на спуск, но пол не был наклонен под углом, а попадались перепады по несколько ступенек. Коридор долго не менялся, все так же уводя вперед и вниз. Страх девушек растянулся таким длинным и тонким, что стал почти прозрачным, и оттого им обеим одинаково казалось путешествие внутри Горы почти мистическим сном. — Ло-орик… — начала было Фикс, но вдруг у коридора пропали стены. Пол впереди тоже исчез. Опустив фонарь, девушки разглядели, что вниз ведет широкая лестница, а потом, когда стали спускаться, обнаружили, что вокруг них в темноте стоит множество колонн, поддерживающих другие лестницы. Слабого света их фонаря и свечи не хватало понять — каково оно, пространство Эребора в этой части, но по мерцанию декоративной отделки колонн или по отблеску, ползущему по краю ступеней соседнего подъема, становилось ясно: размах строения невероятен и сложен, как скопление созвездий. Фикс первой наткнулась на фонарь у края их лестницы. Она взяла у подруги свечку и, просунув ее за железную, облепленную паутиной, створку, подожгла клубок внутри, который сочла странным, но фитилем. Занялось и разгорелось так ярко, что огромная пещера, пронизанная хитросплетением лестниц и подвесных мостов, показалась почти вся. Они нашли еще пять таких фонарей и зажгли их все. — Так, я что-то не поняла, — тихо и медленно проговорила Филеас, оглядываясь, — а где при входе сразу груды золота? — Я бы предположила, что мы спустились недостаточно глубоко для той самой огромной пещеры с сокровищами, — Фикс присела на ступеньку. — Наверное, какая-нибудь лестница ведет к проходу, который потом еще снижается… Вроде золото лежало в самой глубокой пещере, а вроде и глубже должно тоже что-то быть… Тут все как-то запутано и излишне хаотично. — Это красиво. — Ну, не знаю… Эта пещера выглядит, как нервная клетка, залитая блестками. — Да тут всё — чьи-то нервы, — отозвалась Филеас. — И сейчас эти ожившие и по новой натянувшиеся нервы опутали того, про кого мы обе с тобой, Юля, знаем, что он не в себе. Обе не говорим об этом. А я чувствую, я нутром чувствую, как ему… Она сгорбилась и с коротким стоном проглотила комок в горле. А потом, когда ушла давящая тяжесть, Филеас выпрямилась и направилась туда, куда ноги сами ее понесли. Фикс только успела подняться, схватить и фонарь, и свечу и последовать за подругой. Лишь по пути она чуть задерживалась и зажигала попадающиеся чудесные яркие лампы. Осторожно, словно кончиками пальцев касаясь мыльного пузыря, Филеас ступала по Эребору. И тихим голосом, в котором лился из души собственный и разделенный благоговейный восторг, прикрыв глаза, напевала, будто вторила звучащей где-то и ей одной сейчас слышимой песне: — «Лодку большую прадед наш решил построить для внуков. Строил всю жизнь…» Фикс, не споря, не спрашивая, шла за ней, ведомая тихой песней. Из большой наполненной безумными лестничными переходами пещеры, они выбрались в еще один длинный, но с высокими потолками и без ступеней коридор, где отсветы на гладких каменных стенах, искорками вспыхивая в темных прожилках, катились от их фонаря далеко вперед, указывая единственную дорогу. В конце открылась новая пещера — с множеством ярусов по ее стенам. В череде перил и частоколе колонн зияли бреши, чернели арочные неизвестно куда расходящиеся проемы, кое-где нависали обломки каменных мостов, должных соединять края пещеры. Здесь фонари уже кто-то зажег. Их свет грел и создавал чувство умиротворения, в противовес очевидным разрушениям. Пещера казалась бесконечным фасадом длинного, замкнутого в кольцо жилого дома, построенного архитектором, который пытался создать непохожий ни на что стиль, но переусердствовал с массивностью и громоздкостью линий. — «И встанешь твёрдо на палубе лицом к океану жизни, и в тебе воплотятся наши мечты…» — продолжила Филеас шепотом. — Мое имя — основа моих слов! — вдруг донесся до девушек низкий голос. Филеас мгновенно очнулась и прыснула в сторону, исчезнув в одной из узких арок. Фикс метнулась за ней, на бегу задув свечу. Фонарь она тушила, уже прижавшись спиной к резной стене за аркой. Тяжелые шаги становились громче, приближались. Девушки затаили дыхание. — Сейчас никто не просит тебя говорить, Торин. Но хотя бы выслушай его. Фикс дернулась. Она, при звуках строгого голоса старшего Фундинула, едва не выскочила из укрытия. Она готова была на поиски младшего броситься через все лестницы и своротить все колонны, но тут ее руку цепко оплели длинные пальцы, без слов сообщающие «Тихо. Ничего не делай». — На рассвете он говорит одно, на закате другое! — грохнул Торин. — Я не стану слушать человека, который переменчивей неба над ним. И если он заявляет, что какая-то… — он произнес длинное раскатистое слово, — стащила у него то, что он получил от меня тоже через вора, то пусть ищет и разбирается с ней сам. И с вором. Я достаточно щедр, раз позволяю предателям оставаться живыми, но ни слова не стану слушать, пока Аркенстон не вернется на свое место. — Торин! Так нельзя! — Что нельзя — то я решаю! Гномы, обрывисто переговариваясь, миновали галерею, где за одной из арок стояли две человеческие женщины и боялись ударов собственных сердец… Когда в огромной пещере снова стало тихо и ничьи шаги и голоса не нарушали ее покоя, Фикс осторожно прошептала: — Вот ведь… Лорик, а почему мы прячемся? — На то есть две причины, и обе они пришли мимо нас. Первая — он ужасен до ужаса и страшен до страха. Вторая — этот сложный набор звуков явно означает собаку женского пола. — Чепуху ты какую-то городишь. Не узнаю тебя. — Заткнись. Я понимаю все достаточно хорошо, чтобы не слушать тех, кто преследует свои жалкие и жалостливые цели. — Лорик! Да что с тобой! Какой волной тебя зацепило?! — Заткнис-сь! Филеас дернулась к подруге, но в шаге остановилась. Занесенная для удара рука дрогнула и опустилась на переносицу в привычном жесте усталости. Уже своим обычным голосом Филеас проговорила: — Я в порядке, в порядке. Просто очередной трудный день, мало ли у нас их тут бывало… Но если причина не в моих словах, пусть она будет в том, что ты видишь. В том, почему нам нельзя приближаться к гномам, а надо прятаться. Я не хочу узнавать на практике, что для сложного положения хуже: один полный безумец или два полоумных… — Что ты предлагаешь? — Надо найти тронный зал. Там гномам, помешанным сейчас на обороне Главных ворот и защите сокровищницы, явно делать нечего. — Не знаю… — протянула Фикс задумчиво, а потом внимательно присмотрелась к Филеас, обретшей снова спокойное лицо. — Хотя я помню, ты говорила, что Торин вряд ли стал бы просиживать возле развороченного трона и пустой выемки для Аркенстона. «Лучше гонять всех, чтобы искали, чем сидеть и смотреть каждую минуту на то, что еще не нашли», так ведь? — Как точно ты помнишь мои слова, Юля! И как удивительно вовремя ты мне их возвращаешь! — улыбнулась Филеас и повернулась к арке, намереваясь выйти и продолжить путь. — Можно подумать, ты в переводного дурака играешь и радуешься, что можешь передать ход. — Я радуюсь, что хоть кто-то нашел правила в коробке с игрой, — проворчала себе под нос Фикс и пошла за подругой дальше по гномьему королевству. Девушки, крадучись и на каждом шагу прислушиваясь, миновали еще несколько похожих пещер. Дальше замечалось гораздо больше разрушений, но и зажженные светильники, факелы и медные подставки для свечей попадались чаще. Завалы и торчащие разбитые и опрокинутые колонны фантазия быстро объясняла картиной, где огромный ящер продирался через каменный мешок. Мосты и лестницы чаще всего были обрушены. Чтобы оказаться поближе к южной части Горы, к Главным воротам, выше линии которых должен был располагаться тронный зал, девушки старались все время заворачивать вправо. Им приходилось много раз останавливаться, мысленно прокладывать дорогу по уцелевшим переходам и только потом, ступая тихо, двигаться дальше. При этом они замечали, что если раньше в тайном ходе и в сложной распределяющей дороги пещере было душно, то в этих местах их лиц иногда касался легкий случайно залетевший в подземную глубину сквознячок. Миновав очередную бездверную арку, они оказались в широком просторном помещении с длинными рядами приземистых столов. Под наброшенным покрывалом из паутины и пыли угадывались оставленные кубки, тарелки, высокие подсвечники. При входе в полутемную залу горели два факела, противоположная стена терялась во мраке. Они осторожно приблизились к первому из столов и долго смотрели на запустение на нем со смесью жалости и нежелания прикасаться. — Да-а, только память о трудолюбии гномов и их упрямое желание жить не хуже предков может позволить вырасти вере в то, что в Эреборе когда-нибудь наведут порядок, — сказала Фикс. — Даже немножко жаль, что гномы сейчас трудолюбиво возводят и охраняют баррикады, при этом упрямятся и не пытаются договориться с людьми и эльфами. Столько сил, а тут — разруха. Могли бы уже прийти к общей выгоде и сидели бы тут, пировали. Филеас поморщилась, словно от неприятного запаха: — Юля, вот опять ты начинаешь, все объяснять приходится. А я устала — день трудный, есть хочется, да еще и не кончилось ничего… — она вздохнула и продолжила: — Нет, не сидели бы, не пировали бы. Не-мо-гут! Они упрямятся и не договариваются не просто так. Я тебе сто раз говорила и сейчас, хотя терпение мое не бесконечно, повторю — проблема Торина, Барда и Трандуила не разрешается при общих входящих условиях и собравшихся участниках. Никак не разрешается, хоть на этой теме поломаны копья и клавиатуры… Все говорили, всё говорили, многое наговорили и точно так же ни до чего не договорились. Но если для участвующих сторон эреборский конфликт опасен тем, что грядут тяжелые времена, то для наблюдающих глаз тех, кто его не касается, этот же конфликт коварен тем, что любая симпатия любой стороне ставит на симпатизирующем наблюдателе клеймо и определяет размер надетых на него симпатичных шор. Он ведется туда, куда зовут его желания оправдать того, кому хочется отдать сердце — ведь любимого очень просто и привлекательно оправдывать, потому что он любимый, а разбираться, прав ли он, непросто, да и зачем уже… Меж тем здесь нет правых, нет виноватых и нет дураков. Есть просто кусок времени и пространства, в котором никто из высокоранговых игроков не может сделать никакого следующего хода. Так бывает, вроде пата в шахматах. Безвыходные положения не имеют решений, из безнадежных ситуаций нет выходов — почему тебе это непонятно? — Потому что раньше мне было понятно другое, — обиделась Фикс. — Может быть, теперь, когда мы сами здесь, ты наконец поделишься своими мыслями, а то я помню, что, стоило мне лишь завести разговор — кто, как и почему себя вел под Горой — ты все время задирала нос, фыркала и высмеивала любое мое слово. Филеас отвернулась: — Ну, тебе нравилось махать языком в защиту того, кто был дорог твоему сердцу. Ты же им восторгалась, так разве же он мог быть для тебя неправым? — Но и ты его не осуждала. — А я никого не осуждала и никем не восторгалась, если ты помнишь, — она покачала головой и вздохнула, словно мать, потратившая пять часов, чтобы объяснить сыну-школьнику, как умножать в столбик, а он не может ничего усвоить и только вычитает по разрядам. — Ну что ж… я старалась не трогать в наших с тобой спорах этот момент. Будем считать, я тоже умею беречь чувства. Тебе всегда казалось важным смотреть на конфликт с моральной стороны — кто какой и кому что должен. Будучи женщиной, рассуждающей о духовных ценностях или психологии, ты, конечно, сияла в собственных глазах, когда говорила, что прекрасноликого подгорного короля все не поняли и все обидели. — А я от этих своих утверждений не отказываюсь, — хватила Фикс. — Ну, может, только не про прекрасноликого. Филеас медленно кивнула, принимая ее слова, взяла большую двузубую вилку и, поддев ею паутинное покрывало, потащила его, цепляющееся и рвущееся, со стола. — Тогда будем считать, что кто-то сказал «Вскрываемся». Я не стану затрагивать вопросы морали и того, как ведет переговоры король. Он всегда король, и его задача есть прорисовка границ, которые все должны бояться переступить. Я не буду говорить тебе об Аркенстоне хотя бы потому, что он не то, чтобы не главный предмет их споров, а вообще лишний. Мы стащили из колоды джокера, но игра-то началась с ним. Поговорим о том, о чем на самом деле должны были поговорить те, кто в стенах Эребора, и те, кто под стенами. — Лорик, а можно попроще? — Мо-ожно, — лениво сказала Филеас и затянула тоном невыспавшегося лектора: — В месте полного отсутствия хавчика давай поговорим о хавчике, а с грудой золота под ногами — о золоте. Откуда в этих краях берется еда и куда тратятся деньги? Ей оборачиваться не пришлось; многолетняя дружба подсказала — Фикс сейчас растерянно хлопает глазами. — Мы с тобой, Юля, видели две территории вокруг Одинокой Горы, и обе они не блещут ничем, кроме пустоты. Еду тут взять неоткуда. Поставщиков… Один в руинах, второй после пожара. Гномы Железных Холмов сами провианта не производят, а эльфы закупались в Эсгароте, значит, им тоже будет тяжко. И потому они тоже здесь. Во-первых, себя вооруженных показать, во-вторых, на экономическую дележку других посмотреть. — А остальные города? — Фикс присела на край пыльной скамьи. — Есть ведь поселения восточнее и южнее Озера? Из них ведь все раньше привозилось на север. — Молодец! Верно. С хавчиком разобрались. Теперь о золоте. У кого оно здесь? — У гномов, — сказала Фикс и округлила глаза и рот от внезапной догадки. Филеас махнула рукой, вежливо предоставляя подруге право высказаться. Та помолчала немного, задумчиво пожевывая сухими губами, и выдала: — Так что же, люди Эсгарота не хотят выпускать гномов из Эребора и подойти никому не дают, чтобы не лишить себя единственного местного заработка — на посредничестве? — Да, так, — улыбнулась Филеас и положила руку на плечо удивленной приятельнице. — Я понимаю, когда все игроки заранее покрашены входящими симпатиями и несимпатиями в белые или черные цвета, играть проще. Поэтому ты мне твердила о моралях, чувствах и отношениях. Но мы в странной сказке, где нет плохих или хороших. И не так много морали, как принято считать. Здесь вообще на мораль не смотрят и не стремятся ею мерить свои решения и действия — здесь иная подстройка. Торин отказывает людям не в помощи, хотя их, голодных и мерзнущих, толпа, а он им пообещал не ветер в спину, но золотые реки. Он отказывает им в возможности заработать, которую они из него слишком настойчиво — а с Аркенстоном еще и нечестно — выбивают. Да, у них не очень много выбора и совсем нет времени. Но нельзя выбивать из гнома то, о чем он сам с удовольствием сторгуется. — Верно говоришь. Не ожидал. Филеас подпрыгнула на месте так, что могла бы вскочить на скамью у стола. Фикс медленно поднялась навстречу Двалину. — Своим объяснять пришлось, а тут чужая поняла, — хмыкнул он. Быстро подойдя, ухватил Филеас за локоть, потом погладил Фикс взглядом сверкающих глазок: — Радость моя! Живая!.. Возьми вещи. Иди за мной. И потащил Филеас к боковой стене залы. — Двалин, не смей выдать нас, — прошипела она, отчаянно вырываясь. — Ты хранишь мою невесту. Я благодарен. Сильнее, чем ты себе представляешь. Но ты ведешь свою сестру. И я не сомневаюсь — ты можешь увести ее куда угодно и когда угодно. А этого я уже не хочу. Она вывернулась назад, к Фикс, попыталась поймать ее взгляд, увидеть в нем поддержку. Но та следовала за Двалином, глядя впереди себя поверх его головы. Она шагала спокойная и невозмутимая, будто бы сопровождать того, кто силком тащит ее близкого, дело для нее не менее обыденное, чем пройти от подъезда до проезжей части. Но в этом ее виде читалось не равнодушие, а больше обида человека, привыкшего, что раньше, когда стороны спорили друг с другом, никто чужой ни на чьей стороне не выступал и тем самым никому не подыгрывал. — А может, я не могу ее увести? — спросила Филеас, развернувшись обратно к Двалину. — Ты-то? — он издал насмешливый горловой звук и через несколько шагов втолкнул в небольшую комнату. В другом конце комнаты, в высоком дверном проеме, промелькнула исчезающая квадратная фигура. — Торин! Смотри, кого я нашел! — Вот ведь лысая скотина, — с усталой злостью едва слышно проворчала Филеас и, дернув, высвободила руку. Тень в двери напротив замерла, потом увеличилась, очернив собой ближайшие стены, словно бы взялась за них, вползая в комнату. На пороге встал массивный и грозный король гномов. — Ты?.. Показалось, что в этот миг тьма спиралью скрутилась около него, но это всего лишь погас один из верхних светильников. — Плохо выглядишь. Как не родной, — тихо сказала Филеас. — Вернее, как чужой. Торин не сводил с нее взгляда, словно абордажной кошкой зацепился. — Двалин. Фикс. Выйдите, — бросил он. — Но… — заикнулась Фикс. — Прочь! Его пугающий голос словно бы ударился о стены, отрикошетил и осколками посыпался на присутствующих. Фикс вздрогнула и пятясь отошла обратно к двери. Двалин, не выпуская Торина из вида, тоже отступил. Торин долго стоял неподвижно, словно скульптура сложной музейной композиции, направленной на то, чтобы поразить и испугать посетителей. — Когда я увидел горящий Эсгарот, думал, с ума сойду, — прошипел гном сквозь зубы и сделал тяжелый шаг вперед, потом еще один. — Когда в глазах родных видел свое безумие, решил, что сошел. Филеас скользнула в сторону: — Что уж поделать, если, когда ты бредишь, то соображаешь хуже, чем я со страха или люди с выпивки. Он дернулся на явное оскорбление. Глаза его блеснули на исхудавшем усталом лице. В несколько громких и широких шагов он загнал ее, заметавшуюся, в ближний угол и спросил угрожающе: — И сейчас брежу? И ты — тоже бред? — Не больше, чем ты мой. Мы же, помнится, многое разделяем. Подавшись вперед, он почти вжал Филеас в стену. Но вдруг, вопреки ее страхам и опасениям, медленно погладил по голове, провел по косе, взглядом скользнув по сохранившемуся спрятанному плетению. Кончик растрепанной косы кольцом обернулся вокруг пальца с новым массивным перстнем. На стене погас еще один светильник. — Не бросила, — тихо прошептал Торин упавшим голосом. — Убить был готов даже мертвую за то, что умерла… А ты выжила. Но не ушла, осталась. В дурном, опасном, злом месте, где нет ничего, кроме золота и жадности до него. — Как славно звучит… Я обязательно попробую здесь задержаться. Он нахмурился, но больше не выглядел страшным или безумным: — Как вы попали сюда? Главные ворота закрыты. — Через тайную дверь, про которую ты мне рассказывал. Закрыла ее, кстати. — Ты слишком рисковала. А ведь я когда-то просил тебя уберечься. — Я уберегаюсь… И тебя хочу уберечь, — Филеас улыбнулась правой стороной рта. — Обычно это мне говорил ты, вот теперь мой черед… Не бойся. Торин дернул бровью вверх от удивления. — Не бойся, а подумай над тем, что уже знаешь, — продолжила Филеас, — про вора и воровку. Им нечем тебя прогнуть. У них нет Аркенстона. И, видя, что Торин ее не то не услышал, не то не понял, повторила четче: — У них. Нет. Аркенстона. В его лице ничего не изменилось, не дрогнуло, не отразилось. Он замер, как настоящее творение из камня, и лишь спустя минуту лицо его будто осветилось лучиком короткой улыбки, когда левый уголок его рта пополз наверх, глаза засверкали в полутьме. — Ящерка… юркий зверек, везде пролезет… — заговорил он потеплевшим тоном. — Хорошо, когда королевские сокровища хранятся вместе. В королевстве, которое уже почти тоже мое. И ты сама под его сводами… хоть все неправильно и все идет не так. Все не так. Его крепкая рука скользнула еще раз по волосам Филеас, спустилась к шее и легла на горло. — Филеас Фогг, ответь же мне… сейчас, в этих стенах. Торопливые шаги гулко прозвучали из соседнего помещения. Филеас дернулась на шум и посмотрела поверх огромного мехового воротника; из-за него Торин казался в два раза шире себя прежнего. Взгляд ее уперся в Двалина, застывшего в одном из дверных проемов. — Там Даин пришел, — сказал он, — но сцепился с эльфами. Люди еще подошли. И вдруг орки, полчища. С наших склонов сыпятся, с севера идут, с востока. Все против всех… Торин? Тот прикрыл на секунду глаза и убрал руку с женской шеи. Короткий кивок, пойманный и понятый Двалином, обозначил немой приказ. Торин повернулся обратно к Филеас: — Мало отвоевать и собрать, надо еще защитить. А потом получить всё, — сказал он глухо и отступил. — Я вернусь, но ты больше никуда не уходи, слышишь? Никуда не уходи. Она понуро опустила голову, но тут же вскинула ее: — Постой! И рванулась за ним как на поводке. Догнала его на выходе из темной комнаты, вцепилась сведенными пальцами в широченный меховой воротник. — Постой! Нет. Так не надо. Там же… Там… Ты же погибнешь! Он посмотрел на нее непонимающе, а потом улыбнулся так уверенно и спокойно, как последний раз улыбался, сам не вспомнил бы когда, но ей удавалось видеть. — Я понимаю тебя, Филеас Фогг, здесь безопасней, и ты боишься, что если я выйду из Эребора, то проиграю. — Нет, — задрожала она, щурясь и мотая головой. — Нет. Я боюсь, что ты этого хочешь. — Выйти или проиграть? — Я не знаю, не знаю… Но ты хочешь всё, не меньше… И я боюсь. Я признаю это, может, в первый раз — я боюсь и не знаю, но… — она уткнулась лбом ему в висок. — Ведь ты же не останешься, ты пойдешь. Знаю — должен, не можешь… но ты же погибнешь, а так не надо. Так не должно быть! Он обнял напряженную Филеас, ни о чем не спрашивая. Если бы он велел ей прийти в себя, если бы привычно приказал сосредоточиться и собраться, она наверняка сумела бы сейчас объяснить что-нибудь в тех нескольких словах, на которые он мог дать ей времени. Но он не велел, не догадываясь, что это нужно так же, как бывает нужно только что-нибудь одно, самое решающее — единственно точный удар, единственно удачная карта, единственно верно угаданный символ. Непонимание страшно в словах, но страшно оно и в молчании. О разделении эти двое уже говорили, но не осознавали до конца, чем оно может быть и во что умеет оборачиваться каждую минуту. И хоть были сейчас вместе, стояли обнявшись там, куда добрались разными путями, но одинаково трудно, молчали оба. Боялась за двоих одна, а второй был за двоих же смел; один думал, что все понимает, вторая тряслась от несознаваемого. — Я не погибал, даже когда смерть виделась мне неминуемой, — сказал Торин спокойно. — И ты оказывалась живой каждый раз, когда я считал тебя погибшей. Поэтому я выйду, как всегда выходил, и вернусь, как всегда возвращался. И найду тебя, как всегда находил. — Ну тогда, хотя бы… надень, я прошу, надень две кольчуги, — Филеас крепче вцепилась в его воротник. — А лучше… — А лучше три? Ты еще предложи мне взять с собой пять шлемов и восемь наручей. Меня столько нет, сколько ты пытаешься на меня навесить. — Да, предложу! Предложу! Но ведь я же не просто так! Если бы… Но как же… Что же нужно, чтобы пробить твою безмятежность и глупые веру с надеждой, дурная твоя голова?! — она сорвалась на крик. Торин тут же ловко поймал ее за локти, притянул к себе и прижал в коротком жестком поцелуе. — Не бойся, ведь я уже не боюсь. Мы со всем разберемся. Теперь все будет по-другому, — бросил он с каменной уверенностью и разжал руки. Его широкая темная фигура исчезла за стеной, отгораживающей эту комнату от тронного зала. Филеас сделала несколько шагов назад и снова вжалась спиной в тот угол, где недавно стояла. Потом сползла вниз, закрыла лицо ладонями и сидела так долго-долго, дожидаясь, пока страх втянет свои колючие щупальца. Наконец вымолвила: — Это безумие. Игра какого-то жестокого ума… Скажи мне что-нибудь, Юля, а то мне нехорошо стало. В ушах как-то… и в голове болит. И давит. Подняла тяжелый взгляд на подошедшую подругу. Та поставила на пыльный пол два рюкзака и проговорила: — Это комната для ожидания — Двалин пояснил. Останемся здесь. Я сейчас зажгу свечи, будет посветлее. — Не надо, — устало выговорила Филеас и поднялась, крутя заболевшей головой, — светильники гаснут, комната для того, чтобы ждать… Наверное, все это что-то значит. Поэтому лучше ничего не делать. Совсем ничего. — Я бы попробовала тебе объяснить, почему ты сейчас ошибаешься, — начала Фикс, но ее снова заткнули: — А я запрещаю тебе пробовать! Потому что нельзя только пробовать. Если делать ничего нельзя, тогда можно только то, что можно — но не пробовать. Фикс вздохнула и присела на неудобно низкий для нее табурет. Все-таки зажгла свечу: — Опять пить и разглагольствовать? Так у нас все закончилось. Воды могу дать. — С воды я могу только помолчать по-рыбьи… Анальгин есть? — Филеас потерла ноющий висок и сделала несколько бесцельных шагов. — Ничего. Они надолго застыли, словно статисты в немой сцене последнего акта. Вокруг было очень тихо, ничего из битвы снаружи не долетало под землю. Отсветы огня в своем ленивом танце медленно плавали по стенам, увешанным рухлядью, когда-то бывшей шикарными гобеленами. Казалось, время замерло, как до возвращения под Гору гномов. Ни дуновения, ни звука, ни шороха — долго. Фикс не выдержала первой: — Лорик, а вдруг мы уже не в сказке? — Что? — Ну, вдруг мы покинули историю? Вдруг она пошла дальше, а мы вот прямо сейчас… как на осколке… — Нет. Это было бы неплохо, но нет. Я чувствую, как все продолжается — очень тихо течет вода, присутствует запах, болит голова. И я чувствую, что мы не можем ничего сделать и ничего изменить. Все возможные поворотные точки остались позади. — Тогда, — Фикс поднялась и осторожно приблизилась к подруге, стоящей в проеме двери, ведущей в тронный зал. — Тогда, прислушайся к себе. Не чувствуешь ли ты… Ей снова не удалось договорить. Филеас развернулась и вспыхнула: — Нет, он жив. Я не чувствую его смерти — и не смей мне о ней говорить! — Нет, я и не буду, — Фикс облизнула пересохшие от волнения губы. — Я о другом. Я о нем и о нашем старом споре. Аркенстон, конфликт под Горой и даже Кольцо — это все не главное. Скажи, что… с ним? Пусть будет — что? — Что? Фикс собралась и, зажмурившись, сказала: — Чего ты хочешь — чтобы он умер по канону или чтобы жил по твоему чувству? Ты хочешь остаться правой или счастливой? В глазах Филеас волной поднимался страх перед всем, что ее окружало и в первую очередь перед подругой, загнавшей ее в тупик. В шесть стен, которые, как ей казалось, стали гранями и превратились в игровой кубик. На таком выпасть при удачном броске могло что угодно. — Я хочу… Пшикнула и погасла свеча на столе. Филеас юркнула обратно в темный угол, словно спугнутый зверек, который выходил из укрытия, но услышал щелчок ружейного затвора. Прижалась к стене, охлаждая лоб о камень. Головой зацепила тарелку недавно погасшего светильника, висевшего чуть выше. — Нет, не так. Мало ли чего я хочу. Надо что-то делать, но что? Ждать? Потому что комната ожиданий? А там битва. Которая не где-то в расчете страниц и экранном времени. Она здесь, она идет. Она вот уже, и ждать тяжело, невыносимо. Это сводит с ума… Если мы выйдем наружу, то ничего не исправим… Получится простое «в фантазии мы всех врагов положим, в реальности мы сами огребем». При всем желании закрыть, отразить, заслонить, я понимаю, мы даже не доберемся в этом смертоносном бульоне до тех, до кого бы хотелось. — Так и не надо добираться. — А что надо? Что же мне теперь? Сидеть и что? — Разве ты не хочешь, чтобы он выжил? — Мое жела-ание… А что в его основе, ты знаешь? Представляешь? Можешь понять глубже простого превращения его в слова, от которых сама когда-то отказалась в Ривенделле? Не забыла? Она развернулась к Фикс и прищурилась: — Там есть ложка дегтя, из сердца зачерпнутая, от души добавленная. Оттеночная мысль, о самоустройстве в этом мире. За его счет, между прочим. Желание чтобы он жил, жил со мной, жил для меня. Жил на том кошмаре, который устроит его народ, пока я буду устраивать его личное счастье. И свое. Это даже в словах бредово, а уж когда воплотится… — Лора, ты сошла с ума! Не знаю — разделила или отобрала. Но ты теперь не понимаешь, как любой безумец, не только себя, но и мира вокруг. Ты меня даже не слышишь! Остановись, подумай, посмотри. Неужели ты не способна принять, что ему просто-напросто нужно жить? — Юля, в угадывание чего ты со мной пытаешься играть? — дернулась Филеас, и в этот момент она была совершенно не узнаваема. Глаза ее нездорово сверкали в полутьме комнаты. Когда она двинулась вперед, в гибком, несвойственном ей движении, Фикс увидела нарастающую опасность и интуитивно отступила. — А-а, я поняла. Я все поняла. Ложку из бочки не вытащишь, только все целиком и не в счет, на выброс. Потому что с гнильцой, входящей, изначальной, спорной такой темкой, — заговорила Филеас. Фикс споткнулась о табурет и упала на него. Филеас продолжила наступать: — Не важно, чего я хочу. Нет тут никакого дуализма, мы ошиблись в нем. А все ты! Ты поддерживала этот спор, хоть и говорила, что больше не ведешь его. Ты пыталась убедить меня в том, что у мира два создателя, хоть я сразу поняла — один. Повелась, но больше меня не запутаете, я все про вас поняла. И про тебя. Тот, кто спорит ради спора, не может выиграть — да! Вот ты. Ты перестала, и с тобой все в порядке, а я в своем споре упрямлюсь, хотя и думаю, что нет, и поэтому мне достается за двоих… Что? Спорить просто не надо? Хорошо, я не буду. Так пусть выиграет другой! Жуткая, бездумная и безумная, разрываемая множеством мыслей и чувств, она, в своем новом состоянии, виделась Фикс совершенно незнакомой и пугающей еще больше, чем чужой. Никогда такой не была, в иную минуту сама от себя бы бросилась бежать. — Лорик, пожалуйста… Ты не в себе. — Это несложно… всего лишь нарисовать, представить… оно воплотится. Кому, как не тебе. Думай, — приказала она и нервно усмехнулась. — Что там может быть? Хватит всего одной стрелы, пролетевшей мимо. Или пусть рука бросающего копье дрогнет, и оно не достигнет цели. Или пусть он поскользнется на чьей-нибудь крови, пусть ему стрела в ногу попадет и он качнется. Пусть потеряет равновесие всего на миг, а орочий топор пройдет по кольчуге, но не пробьет ее… Что еще?.. Ну, думай же сама! — Я не могу, — выдохнула Фикс. Филеас прыгнула вперед и вцепилась подруге в горло. — Ну, давай! — закричала она, сжимая длинные пальцы. — Плевать мне на все мои слова! На всё плевать, к чертям! Канон, чувства — всё! У моего «хочу» в основе — личное, дурное. Его не примут. У тебя — все чистое… Юля! Только ты и можешь! Из горла Фикс вырвался хрип. — Что ты хочешь за это? Что?.. Я все сдам и от всего откажусь, но только сделай так, чтобы он жил! Отдирая цепкие руки от шеи, Фикс с силой выворачивалась. Табуретка под ней рухнула, девушки свалились на пол и покатились, сцепившись. Более высокая и крупная Фикс оказалась вдруг прижатой к полу легкой подругой. Лишь со злости у Филеас могло такое получиться, с того же отчаянного запала, с какого она не соображала ничего и ничего не понимала, а только кричала: — Ну, давай! Сделай что-нибудь! Давай же! И замахнулась ударить. Фикс изловчилась и поймала ладонью ее маленькое зубастое лицо. Что есть сил толкнула от себя. Заваливаясь и падая, Филеас разжала руку на ее горле. Фикс поднялась и пробрела несколько шагов, опираясь на край пыльного стола. Несколько раз жадно втянула воздух. Какое-то время в комнате звучал ее надсадный кашель. С пола ему отвечал тихий скулеж. — Мое тоже не примут, — выдохнула Фикс, когда сумела заговорить. Филеас на полу затихла. Потом села, подтянув к груди колени. Рука ее растерянно, словно вслепую что-то разыскивая, дернула складку на сбившейся юбке, зацепила пуговицу на куртке, тронула под горлом, прошлась по лицу. — Прости. Прости, я не должна была… Что-то нашло. Фикс еще немного покрутила шеей: — Да понятно, что нашло. Поделился. Вернее… Ладно. — Мне вдруг подумалось… Ну случаются же чудеса. — А как же «Даже случаю что-то предшествует»? — Бьешь меня моим же оружием? — Не бью, — Фикс вернулась, опустилась на корточки возле подруги и принялась вытаскивать из ее волос клоки застрявшей пыли. — Нельзя бить того, у кого кроме надежды ничего не осталось. А надежда есть, Лорик. Есть. Та самая надежда на чудо. Девушки поднялись на ноги; одна, помогая, вторая, принимая эту помощь, потому что сил отказаться у нее уже не осталось. Фикс подвела подругу к столу, сама подхватила откатившуюся во время драки к стене табуретку. — Лорик, выпей воды. Помолчи по-рыбьи, раз уж сказать не получилось… А еще лучше, давай-ка я сяду рядом. Ты мне на плечо буйною свою голову положишь… Вот так… Филеас дернулась было прочь, но ни звука не издала. — Да не бойся, не трону я твою косу. Не трону. Пусть другой трогает. Ответом ей прозвучало тихое согласное сопение. И короткий взгляд человека, чувствовавшего себя виноватым за то, в чем полной его вины не было, а было много необъяснимого. И хотя Фикс могла бы поговорить и об этом необъяснимом, она предпочла мягкие слова утешения. Потихоньку медленный ласковый голос, бормочущий что-то похожее на колыбельную матери, самой желающей поспать, и дружеское теплое плечо успокоили Филеас, отодвинули боль в ее висках. Она задышала ровнее и вскоре, уставшая и от кажущегося бесконечным дня, и от собственной бесконтрольной натуры, задремала. Заметив, что подруга спит, хоть веки ее дрожат, а губы нервно поджимаются, Фикс аккуратно вытащила из кармана спички и снова зажгла погасшую свечу на столе. Свеча была крепкая, длиннее ее ладони, погаснуть явных причин у нее не имелось, однако, она перестала гореть. Потом так же осторожно порылась в кармане пальто и выгребла горсть орехов. Есть ей хотелось уже давно, но чтобы добраться до небольшого запаса еды в рюкзаке, надо было вставать и тревожить Филеас. Несколько крупных орехов спугнули голод. Вода из лежащей тут же фляги утолила жажду. Дремлющая Филеас перестала вздрагивать, постепенно прощаясь с нахлынувшим на нее чужим или вообще ничьим безумием. Понимая это, Фикс тоже готова была ненадолго разделить с ней неглубокий сон… Торопливые сбивчивые шаги нарушили тишину — кто-то суетливо приближался. Чуткая к звукам Филеас встрепенулась, сбрасывая сон. В комнату ожиданий на полном ходу влетел маленький и очень встрепанный гном. Доспехи на нем болтались, не хватало шлема и одного наплечника. Узнать гнома можно было по рыжим волосам. — Вы… Вы… все-таки здесь, — забормотал Ори, утираясь и этим размазывая копоть по лицу. — Думал, не найду. Почти заблудился, там порушено… — Я сейчас тебя Аннушкой назову! — вскрикнула Филеас, поднимаясь. Ори замотал головой: — Надо торопиться. Мне велели вас отвести… Его принесут в Гору. Фикс решительно и жестко подхватила в одну руку лямки обоих рюкзаков, в другую — локоть начавшей заваливаться Филеас. Встряхнула ее, рявкнула в ухо «Стоять!» так, что сама себя, такую резкую, не узнала. А бросив в застывшего Ори рюкзаками, поволокла запинающуюся Филеас к выходу: — Куда? — Вниз, к воротам, — Ори прошмыгнул перед ней. — Сказали, ниже палат… только внесут. — Веди! — приказала Фикс и, встряхнув подругу еще раз, поймала ее вынырнувший из мути взгляд. После чего поволокла, про себя ругаясь, что худые и мало евшие все равно тяжелые, отчасти потому, что им тяжело. Идти пришлось недалеко, но из-за разрушений они изрядно петляли — ниже тронного зала не осталось целым почти ни одного перехода или моста. Из частично присутствующей галереи открылся вид на огромную залу. Плиты с ее стен валялись грудой обломков. На небольшом открытом месте лежал расправленным неожиданно яркий среди серого камня и пыли золотистый эльфийский плащ. Возле него кругом стояли понурые гномы. Многие из них, с угрюмо опущенными головами, сидели на разбросанных камнях бывших стен. Всю пещеру окутывал бледный мягкий свет, льющийся из видимых в развороченных внутренностях горы Главных ворот. В них висел кусочек белого неба. Филеас, узнав того, кто лежал на плаще, потянулась к нему рукой, наклонилась и едва не полетела с разломанной лестницы. Но Фикс удержала ее и, следуя указаниям проворного Ори, потащила в обход, по краю порушенных ступеней и дальше, за накренившимися колоннами. Слышно было хорошо — Балин громко хлюпал носом, Дори, прикрывавший остаток своей фараоновской бороды, упрямо твердил, что эльфы дураки и ничего не понимают. — Мистер Бэггинс, — раздался под сводами четкий, но невероятно усталый голос Торина, — ты провел с нами полгода. Тебе казалось, что ты неплохо узнал тех, с кем шел рядом. Но помнишь, я сказал тебе, что ты ничего не понял про гномов. — Помню, — хоббит опустился на одно колено возле плаща. — Помню. — Я списал твой поступок на незнание моего народа. Уверен, что ты, хитроумный взломщик, желая примирить тех, кто собирался враждовать, поступил бы иначе, если бы знал о нас больше. — В чем я был неправ, Торин? — едва не плача спросил Бильбо. — Где я подвел тебя? — Мы очень сильный и упрямый народ. Чем сильнее давить на гнома, тем сильнее он сопротивляется. Как только мне предъявили Аркенстон, я более ничего не мог сделать. Не мог согласиться ни с одним условием, даже если бы захотел. Недостойно жить в следующем дне, если прогнулся в предыдущем, — Торин замолчал, прикрыв глаза, потом шумно втянул воздух, дернувшись раненой грудью вверх, и кашлянул. — Ты связал мне руки. Я не был свободен в своих решениях до минуты, когда узнал, что у вас нет камня государя. Бильбо зажмурился, пытаясь удержать нахлынувшие слезы. — Я нашел! — крикнул Ори, едва только ступил на усыпанный обломками пол. Фикс следом за ним свела с заваленных ступеней свою подругу, сейчас идущую, словно бы ее контузило. Хоббит отодвинулся от короля, чтобы не загораживать, но его уже перестали замечать. Торин повернул голову, взгляд его поймал маленькую женщину, с растрепанными волосами, в мятой пыльной юбке, в нелепой большой куртке. У куртки был надорван один из рукавов. Подошедшая Филеас была пустой в своем непонимании. Ей все казалось ненастоящим. На ее лице застыло выражение, какое бывает у отчаянного игрока, поставившего в последней партии все, что у него было, и потом не могущего осознать — какое двадцать два? почему карта не совпадает по масти? разве не должен был остаться в мешочке бочонок вот с этим номером? Двалин взял ее за плечо и заставил приблизиться к плащу. Надавил тяжелой рукой и опустил ее возле Торина на колени. Тот не отводил взгляда ни на миг. Дышал так трудно, словно воздух был из ртути. — Ты что? Ты умираешь? — прошептала Филеас. Край его рта пополз в сторону, в извиняющейся улыбке. От острой боли, полыхнувшей в пробитой груди, Торин дернулся снова, отрывисто кашлянул, пытаясь быть осторожным, чтобы протянуть минутой дольше. Но ему становилось все хуже с каждым мгновением, которые быстрее минут. — Балин, — выдохнул он, продолжая взглядом цепляться за девушку возле себя. — Балин, я должен сказать всем. Нужно объявить… Она моя… — Постой! — вскрикнула Филеас, враз очнувшись, и полезла за пазуху. У него хватило сил приказать: — Не мешай. Балин, она… — Нет! Не так! Подожди! Смотри, что у меня есть! Твое ведь? Она вытащила наружу сверток, скинула тряпку. Из ее руки выплеснулся голубоватый свет, радужными переливами коснулся пробитой кольчуги, напитавшейся крови толстой одежды. Горстью шаловливых светлячков побежал дальше, теряясь в складках золотого плаща. Торин гневно уставился на ее лицо, склонившееся к нему, потом перевел взгляд на бриллиант. Его черты наполнились мягкостью. — Всю дорогу ты со мной спорила, перечила… потом украла для меня символ моей власти. — К твоим услугам, ваше величество. Он с усилием поднял окровавленную руку и поднес ее к Аркенстону. Две ладони — мужская и женская, невероятно разные — обняли камень. Сквозь их пальцы осторожно разливался свет. — Ваше величество… — эхом прошептал Торин, опять содрогнулся, глубоко вздохнул, лицо его стало напряженным, будто он хотел оскалиться.— Наследник трона возьмет символ власти и назовется государем. Король-под-Горой… Пусть я стал им на миг, но я им стал. Он дернулся в судороге, не сдержал кашель с кровью. Губы заалели на побелевшем лице. В его глазах промелькнул ужас, зубы сжались, и вырвалось хрипло: — Двалин, помнишь их спор?.. и наш… так я выиграл. Не повернулся, не нашлось сил, лишь на дюйм поднял рассеченный подбородок. И почти беззвучно шепнул, чтобы только она и услышала: — Ты… проводи меня. Лицо его разгладилось, помолодело. Сияние камня, словно полупрозрачное голубоватое покрывало, легло на просветлевшие черты. Копейщики, затронутые светом королевского бриллианта, побросали свое оружие, похватали рассыпавшиеся в синеве глаз искры — и разбежались, никого не осталось. Веки опустились, как занавес. Больше Торин не шевелился, ничего не говорил и никуда не смотрел. Неподвижно и долго Филеас сидела возле него. Дышала редко и неглубоко, боясь, что крадет воздух у того, кто может дернуться еще раз, и нужен будет новый глоток, позволяющий жизни продлиться… Она хорошо слышала, как к ней и телу короля гномы подходят ближе, сужают круг, потом опускаются на колени. Постанывая и помогая тому, кто был ранен. Желая подняться им в противовес, словно отрицая в этом движении принятие беды, написанное на грубых лицах, она провела ладонями по груди Торина. Края разорванной кольчуги поранили пальцы, кровь смочила кожу. Филеас встала и посмотрела на свои руки. Недоумевающе и растерянно, словно бы собиралась сейчас сорваться и побежать криком «Нет! Нет!», она переводила испуганный взгляд с одной опущенной перед ней макушки на другую. — Ты молодец. Правильно сделала, — сказал ей Балин и вытер большой нос. — Что? О чем ты? — Аркенстон… Вовремя. Он успел. — Куда? — Он умер, став королем Эребора. В своем королевстве. Обретя камень государя. — Что-о? Она сделала шаг прочь от тела и едва не споткнулась. — Аркенстон сопровождает правителя нашего народа. Он знак высшей власти. Он символизирует закон, который владеет тем, кто владеет, и управляет тем, кто управляет. Последним государем был Трор, дед Торина, — продолжил Балин, стоя на одном колене и обращаясь к полу перед собой. Остальные гномы тоже голов не поднимали, застыли, будто череда повидавших мифическую Медузу воинов. — Траин правил в изгнании. Теми, кто пошел за ним. Но без королевства, без трона, без Аркенстона… над всем народом он уже не имел власти. Соединить нас вновь мог только тот, кто собрал бы вместе богатство народа, дом предков, трон короля и символ власти. — «… сокровища собраны вместе, в королевстве, которое уже почти мое…» — прошептала Филеас и отступила дальше: — Но так не может быть. Неужели он стал королем только сейчас, на минуту? Неужели он раньше не был полноправным вашим государем хотя бы по крови старшего из ваших Праотцов? Неужели вы не признали бы его Королем-под-Горой, если бы Аркенстон вернулся после его… Если бы я не украла этот проклятый камень у Барда и не принесла бы его сюда? Балин поднял голову, потом медленно, по-стариковски кряхтя, встал. Блеснули его мокрые глаза. — У гномов сложные законы. И они известны только гномам или тем, кому гномы доверяют. Филеас Фогг, мистер Бэггинс получил свое прощение за то, что он по незнанию ошибся. Ты же прими нашу признательность и расположение за то, что поступила верно. Хоть тоже по незнанию. Сейчас ты не понимаешь своего… — Это вы не понимаете! — взвилась Филеас и в привычном жесте провела ладонью по лицу, пытаясь отгородиться от всего и всех, кого видела; на лице остался жуткий след бурой крови. — Этого не было. И не должно быть! Ничего не было, ничего. Орлы в Мглистых Горах прилетели сами, ключ от двери никто не отбирал, камень взял Бильбо Бэггинс… Но больше ничего не было. Гномы начали вставать и, словно по отданной мысленно кем-то одним команде, нацелились немигающими взглядами на Филеас. Среди них оказались незнакомые ей лица. Она попятилась быстрее и уперлась спиной в поваленную каменную плиту: — Это какой-то бред… Не должно… Юлька! Юлька! Что у тебя тут, черт возьми, творится?! — У меня? — вдруг спросила Фикс, отвернувшись от Двалина, которого она обнимала за плечи. — А почему именно у меня?