Водоворот

Аомине называет их идиотами и говорит, что ничего не выгорит. Завсегдатаи пляжа покупают только то, чем можно освежить расплавившиеся на жаре мозги. Поэтому сосиски в тесте никогда не будут пользоваться таким спросом, как прохладительные напитки и мороженое. Момои, проведя в уме ей одной известные подсчеты, сообщает, что вероятность получить прибыль с сосисочного бизнеса — двадцать процентов. — Да фигня это! — отмахивается Аомине. — Им бы затраты окупить. — Дай-чан, ты не понимаешь! Иногда после моря хочется и горячего! А волейболистам нужно есть, чтобы восстанавливать силы. Уж точно не мороженым. Она ободряюще улыбается, и Киеши благодарно кивает в ответ. Аомине только фыркает, и Кагами еще сильнее хочется вышвырнуть его из палатки пинком. Желание достигает апогея, когда Аомине принимается комментировать процесс готовки. С его слов, не так все: тесто нужно раскатывать тоньше, сосиски жарить дольше, чтобы зарумянились рыжей корочкой. А еще можно добавить специй… На специях Кагами обходит гриль, наглядно сжимая-разжимая кулаки, но Момои поспевает раньше. Хватает Аомине за локоть и утягивает на пляж, играть в волейбол. Собственно, именно за этим Аомине и притащился на Юигахаму, но Кагами не понимает, как тот разыскал их среди сотен пляжных магазинчиков. Должно быть, Куроко проболтался перед отъездом в эту свою Британию. И не случайно, а вполне себе специально. Кагами представляет, как Аомине звонит вечером и докладывает, как ничтожно мало они с Киеши заработали за день, а Куроко на том конце провода кивает: «Я предупреждал Кагами-куна. Лучше бы он на каникулах подтянул предметы, которые у него провисают». А потом они дружно ржут. Кагами трясет головой — привидится же на таком пекле. Конечно, Куроко не станет смеяться, если затея провалится. Наверняка он просто обмолвился о том, чем Кагами с Киеши собирались заняться летом, а дальше уже обстоятельства сложились как сложились. Но поколотить себя за мысль, что ничего не выгорит, Кагами хочется изрядно. Все чертов Аомине! Еще утром казалось, что этот способ заработать на каникулах — идеальный. — Все будет хорошо, Кагами! — улыбается Киеши, вываливая на гриль новую партию сосисок. Его, похоже, ничем нельзя пронять. Кагами завидует. Неподалеку Аомине режется в пляжный волейбол, его смуглую спину, высоко взмывающую над сеткой, и пижонский — один-единственный — нарукавник на правой руке хорошо видно издалека. Ему Кагами завидует тоже, играть хочется страшно. А еще искупаться. И — предательски — мороженого. Вздохнув, он идет выгружать бутылки с кетчупом и горчицей в новенький холодильник. *** — Без приправ, пожалуйста. Кагами смотрит на Мидориму не мигая. Мигает ли тот и смотрит ли вообще, непонятно: его глаза надежно прячут солнечные очки. Мидорима — их первый покупатель. — Шин-чан, ты ведь даже не любишь хот-доги! — смеется Такао, вертя в руках оранжевый надувной круг. На Мидориме зеленые плавки, и где бы ни появлялись эти двое, у Кагами они стабильно ассоциируются с морковью. — Такао, заткнись, — Мидорима протягивает Кагами мятую бумажку, забирает сосиску, а потом разворачивается к морю, и Такао бросается за ним вприпрыжку. Вскоре морковный дуэт пропадает из виду. И Кагами не замечает, чтобы Мидорима выкинул хот-дог в ближайшую урну, отдал голодной малышне или закопал в песок. Это можно считать успехом. Наверное. Наверное, Мидориму тоже подослал Куроко. Чтобы провал не оказался слишком уж болезненным. — Ух ты, первый покупатель! — Киеши выхватывает деньги у Кагами из рук и быстро прячет в недрах кассового аппарата. А потом от души хлопает Кагами по плечу. — Вот видишь, я же говорил — все получится! Кагами натянуто улыбается. Они провозились полдня и напекли столько хот-догов, что в небольшой африканской стране можно устроить пир на весь мир. Все отличней не придумаешь. Аомине продолжает играть. Его спина, кажется, стала еще темнее, хотя Кагами был уверен, что загар его не прихватывает. В груди отчего-то противно скребет, крутит и царапает. Кагами решает, что от безделья, и идет готовить новую партию теста. *** В снятый на лето домик Кагами плетется один. Киеши смылся на свидание со своей подружкой, как только они отметили первую выручку, распив по банке колы. Выручки оказалось не так мало, чтобы сразу же свернуть деятельность, но и не настолько много, чтобы не жалеть сейчас о том, что даже не искупался, проторчав весь день у моря. От этой мысли тело зудит с ног до головы, словно его опрыскали ядовитым реагентом. Кагами прибавляет шаг: раз уж с морем не срослось, то хотя бы под душ нужно попасть побыстрее. Пляж в такую поздноту, на удивление, оживленный. Тут и там, держась за руки, расхаживают влюбленные парочки, пьяный турист рвется искупаться нагишом, пока никто не видит, несколько таких же пьяных аборигенов отговаривают его, убеждая, что все только и смотрят. Кагами решает не задерживаться, чтобы узнать, чья возьмет, хотя мысленно ставит на туриста — уж больно бойко тот отбивается, бормоча что-то не то по-испански, не то по-итальянски. Кагами тоже хочется быть влюбленным или пьяным — может, тогда первый день летних каникул не казался бы спущенным в унитаз, — но, к сожалению, он только грязный и вымотавшийся как собака. Возле дома Кагами притормаживает — на пороге полусидит-полулежит Аомине и, похоже, дрыхнет. К «уставшему и грязному» Кагами мысленно добавляет «раздраженный» и будит Аомине пинком в бедро: — Эй, какого хрена ты тут делаешь? — Больно же, кретин! — фыркает Аомине и тянется заразительно-сладко. Кагами не сомневается, что тот врет: пинал он несильно, да еще и босой ногой. На площадке Аомине доставалось и посильнее. — Ну так какого?.. — Сацуки, — говорит Аомине так, будто это разом все объясняет. — Сначала приволокла меня сюда, все уши прожужжала своим отдыхом. А потом сказала, что жить в одном номере нам неприлично. Видите ли, люди не то подумают! — И что? — Кагами удивленно чешет затылок. — А то, что на второй номер денег у нас нет! — И ты решил, что мы пустим тебя жить к себе? — Только ночевать, — Аомине поднимается и подбирает спортивную сумку — со сменной одеждой, видимо. — Не уезжать же мне из-за ее загонов. — Вообще-то я живу с Киеши-сенпаем, — возмущается Кагами. — И у нас только две кровати! — С ним я уже поговорил, и он не против. Он собрался ночевать у… — Аомине задумывается. — Своей девчонки, в общем. Кагами не сомневается: так все и было. Киеши не только свою кровать — последнюю рубашку может отдать нуждающемуся. Но это не отменяет того, что мнения Кагами в столь важном вопросе никто не спросил. А мнение у Кагами есть. Он охотнее заночевал бы в аквариуме с тарантулами, чем в одном доме с Аомине! Впрочем, вспомнив, в какой спешке Киеши сматывался к этой своей Акеми, Кагами понимает, почему тот даже не подумал упомянуть про Аомине и его просьбу. Акеми, в отличие от Момои, то, что подумают какие-то там люди, похоже, не волновало, она, напротив, радовалась выпавшему наконец шансу улизнуть из-под присмотра всего семейства Изуки. Однако это ничего не меняет: везучесть Киеши в любовных делах никоим образом не делает из Кагами альтруиста… — Ну что, открывать будешь, или посидим на пороге, полюбуемся на звезды? — бодро интересуется Аомине, перекинув ремень сумки через плечо. Кагами представляет, как кричит на него, бьет по морде для верности и вышвыривает, предупредив напоследок, чтобы забыл дорогу сюда навсегда. А потом лезет в карман за ключами. *** Полночи Кагами лежит, прислушиваясь, станет ли Аомине бродить по дому, придумывать, что бы сделать такого хорошего, чтобы Кагами стало плохо, но тот, вернувшись из ванной, просто ложится спать. Зато утром в сушилке находится аккуратно расставленная посуда — не только чашка, из которой пил Аомине, но и тарелки, грудой провалявшиеся в раковине весь вчерашний день. Кагами решает, что Аомине подменили инопланетяне. А раз того нигде нет, значит, они же и забрали его обратно на Альфа-Центавру. Киеши уже ждет в палатке, раздражающе бодрый и готовый к очередному дню возни с хот-догами. — Все, что осталось вчера, раскупили, — с улыбкой сообщает он. — Кажется, тут всем лень готовить завтраки. — Нам это только на руку, — хмыкает Кагами и, вспомнив, что сам успел перекусить только яичницей, незаметно уплетает пару свежих сосисок. Тут же подходит покупательница — молодая женщина, возле которой носится девчушка в ярко-розовом, мокром насквозь купальнике. — Мам, мам, а можно еще поплавать? — щебечет она. — Можно, только недалеко, а то утопленница заберет, — отвечает женщина и обращается к Кагами. — С кетчупом и без горчицы, пожалуйста. Спустя пять минут Кагами убирает в кассовый аппарат свою первую за день прибыль. Это прибавляет энтузиазма. Однако хватает его на час, не больше. Среди загорающих в шезлонгах Момои выделяется — голубым купальником. Ну, и тем, что он скрывает, тоже. Иногда она поднимается и уходит поплавать, а потом возвращается и долго отжимает волосы полотенцем. Завораживающее зрелище. Впрочем, Кагами чаще смотрит на волейболистов. Им словно плевать и на палящее солнце, и на жгущий, будто сыпучий огонь, песок. Белый мяч, бронзовые тела, энергия и сила. Они притягивают Кагами словно магнитом, но побежать и присоединиться к игре мешает стайка покупателей, распробовавших хот-доги. — Этот Микото совсем тупой! — Аомине обрушивается на пластиковую стойку, как выбросившийся на берег кит. И прикладывает банку содовой к потному лбу. — Я ему показываю, что нужно в левый угол, а придурок знай себе, подает прямо. — Может, он по-другому не умеет? — хмыкает Кагами. Аомине корчит кислую мину. — Или просто не разбирается в жестах, — предполагает Киеши. — С горчицей или кетчупом? — И с тем, и с другим, — кокетливо тянет тощая девица в ниточках-бикини. Кагами кажется, что она подходит к их палатке уже в третий раз, и явно не оттого, что жить не может без хот-догов. — Он каждое лето играет, — парирует Аомине. — Наизусть их должен выучить. — Даже я их знаю, — неожиданно соглашается Кагами. — Хотя никогда не увлекался пляжным волейболом. — Как же надоело играть с лохами, — вздыхает Аомине, лениво глядя на уплетающую сосиску девчонку. Ничего примечательного для него там нет. — Хочешь, сходи тоже сыграй? — предлагает Киеши. Аомине приподнимается на локтях, теперь уже уставившись с интересом — на Кагами. — А как же торговля, сенпай? Это нужно спросить. Из вежливости и потому что работа у них как-никак общая. В душе Кагами уже несется по обжигающему пятки песку, готовясь лупить по мячу что есть силы. — Я пока и один управлюсь, — отвечает Киеши. — А потом подменишь меня, схожу искупаться. — Договорились! — улыбается Кагами и перепрыгивает через стойку, на ходу стаскивая фартук. *** Нет ничего прекраснее чувства, когда получаешь то, на что даже не рассчитывал. Совершенно особая смесь восторга, недоверия и желания с головой нырнуть в долгожданное удовольствие. Кагами ныряет. Пальцы, которые Аомине держит за спиной, становятся знаком, маятником в руках гипнотизера. Кагами смотрит на них, читает тактики, а потом они исполняют все, словно проделывали это сто раз. Словно сто лет играли вместе в эту непривычную, другую игру. Странно, но действовать сообща, а не бороться до последней капли пота оказывается не менее увлекательно. Пары-соперники меняются, мало кто выдерживает длительную череду разгромных поражений. Половина шезлонгов опустела, народ подтягивается, чтобы посмотреть на игру. Девчонки вопят, подбадривая Аомине, когда тот выносит мяч прямо из-под сетки, и Кагами, когда тот выдает неберущиеся «свечки». — Вот, надень! — в перерыве перед решающим таймом Аомине вынимает из сумки что-то черное и швыряет Кагами. — Это еще зачем? — спрашивает он, рассматривая такой же дурацкий нарукавник, что Аомине опять напялил на себя. — Мы типа команда! — скалится тот и жестом зовет соперников продолжать игру. Даже не дав Кагами возмутиться и сообщить, что под расстрелом не напялит эту тряпку. Люди голосят в ожидании зрелища. Тряпку приходится напялить и без расстрела. Не выбрасывать же. *** — Я лягу на полу, — говорит Аомине. — И сдохну. — Да ладно, этот диван раздвигается, на нем и пятерым места хватит, — смеется Киеши. Кагами хорошо понимает Аомине. Они даже искупаться успели, а жар, накопленный за день, так и не вышел из тела, печет теперь внутренности, и хочется одного — прохлады. Желательно, бесконечной. — Я тоже на полу, — бросает он и сразу же исполняет озвученное: валится на сухие, мгновенно нагревшиеся от тела деревяшки. Аомине плюхается рядом, но на спину, широко раскидывает руки и ноги и сообщает: — Даже яйца вспотели! — Спасибо, я бы не выжил без этого знания, — бурчит Кагами. Киеши хохочет, глядя на них, и куда-то уходит. Кагами слушает его шаги, надеясь по звукам определить, не занялся ли тот, случаем, спасательной миссией по приведению в чувство перегревшихся придурков. Скрип дверцы холодильника, шлепки босых ног по паркету, щелчок и тихое шипение, а потом прямо перед носом Кагами оказывается банка колы. Киеши никогда не разочаровывает. К банке они с Аомине тянутся одновременно, чуть не опрокидывают, и Кагами выигрывает право пить первым, потому что Аомине нужно еще перевернуться на живот. — А чем Акеми занимается, сенпай? — спрашивает он, когда холодное пойло немного приводит в чувство. Киеши усаживается в плетеное кресло, скрещивает вытянутые ноги и говорит грустно: — Она отравилась вчера салатом из мидий, сегодня отдыхает. — Странно, Сацуки только его и жрет, и ничего, — поддерживает разговор Аомине. — Хотя она привычная. Он гогочет и тут же давится, Кагами приходится сесть и постучать его по спине. — Чем займемся? — спрашивает он, убедившись, что умирать, задохнувшись, Аомине не собирается. — Можем сыграть во что-нибудь, — предлагает Киеши. — Но у нас и нет ничего. Даже шашек. — В «правду или действие»? — Нужно шевелиться, — мотает головой Аомине, словно его уже заставили что-то делать. — Или в «я никогда не»? — Для этого выпивка нужна… — А кто сказал, что у нас ее нет? — заговорщицки улыбается Киеши. *** Пустые бутылки из-под пива выстроились на полу, как кегли в боулинге. Киеши расслабленно валяется в кресле, и кажется, за спиной у него вот-вот раскроются сияюще-белые крылья. И снесут пластиковые горшки с бегониями на тумбе слева и легкий бамбуковый столик справа. Киеши не пьет, потому что никогда не клеил девчонку только ради секса, не пьет, потому что никогда не воровал в магазинах, не пьет, потому что не врал родителям. Киеши, похоже, больше вообще не собирается пить. Кагами с Аомине на его фоне если не потенциальные уголовники, то просто не самые хорошие люди. И они надрались вдребезги. Хотя девчонку ради секса Кагами не клеил тоже, есть чем гордиться. Зато фантазию он исчерпал начисто, поэтому долго думает, когда очередь доходит до него снова. И выдает наконец непонятно как затесавшуюся в голову мысль: — Я никогда не целовался с парнем. Аомине выпивает. Стук, с которым он возвращает на пол свою бутылку, кажется Кагами грохотом летающей тарелки, брякнувшейся прямо посреди Юигахамы. Должно быть, опять десант с Альфа-Центавры, но в этот раз что-то рановато. Хотя какой грохот, когда повсюду песок?.. — Ты… что? — оживает Кагами. Киеши не присоединяется к нему в искреннем недоумении: он уже дрыхнет в своем кресле, забавно разинув рот. Кагами посмеялся бы. В другой раз. Аомине смотрит на него напряженным, неожиданно-трезвым взглядом: — Какие-то проблемы? Кагами вертит головой, и комната начинает подозрительно кружиться. Когда кресло со спящим Киеши проплывает мимо в третий раз, он признается себе, что проблема есть. Одна. В уме выстраиваются нелепо-ненужные теории о том, кем мог быть этот парень. Куроко? Ну нет, Куроко бы не стал, хотя еще минуту назад Кагами и про Аомине такого бы ни в жизнь не подумал. Может, Кисе? Это более вероятно. Кагами сам бы выбрал Кисе, если бы решил что-то такое попробовать: тот не похож на других парней — следит за собой, от него всегда вкусно пахнет, и Кагами уверен, что его фанклуб состоит не из одних девчонок. И врезать за похабное предложение Кисе может легко — и больно, кулаки у него, как и положено, крепкие. А может, это вообще кто-то другой, кого Кагами даже не знает? Мало ли у Аомине дружков… Он не понимает, какая к черту разница, с кем Аомине целовался, но перестать думать об этом не получается. — Кагами, только не говори, что твой мозг перемкнуло от невозможности обработать эту информацию! — Аомине нагибается к нему, демонстративно щелкает пальцами перед лицом, и Кагами заставляет себя сфокусировать взгляд. На заднем плане кресло с Киеши проплывает мимо в хрен знает какой раз. У Аомине блестят глаза, щеки темнее обычного — сказывается выпивка и то, что в комнате душно, а может, душно как раз от выпивки; Кагами смотрит на его губы — сухие и матовые, совсем непохожие на девчоночьи, — гулко сглатывает и выдавливает наконец: — Ты гей? — Совсем охренел?! — Да все нормально… я никому не скажу! И я нормально… — Не гей я! — быстро и зло цедит Аомине. И опускает взгляд в пол — Кагами начинает казаться, что он уже сам улавливает сигналы с альфацентаврианского корабля. — Просто было интересно попробовать, и я попробовал. — Ясно. На самом деле, ничего Кагами не ясно, и мысли вертятся неуемной каруселью вслед за комнатой. Только губы Аомине остаются на месте, как чертова ось чертовой вселенной, и Кагами не может на них не смотреть. Аомине быстро облизывает их, снова тянется к бутылке, и Кагами думает, что во всем виновато пиво. Он вскакивает, спотыкается о стеклянные кегли — страйк! — и выскакивает на улицу. Нужно проветриться, но сделать это сложно, когда ветра нет, вокруг только сухой, жаркий воздух, от которого течет по спине. Кагами все равно дышит этой вязкостью — медленно и глубоко. Даже слегка трезвеет. Настолько, чтобы прочувствовать всю степень своего охренения. Аомине — натуральнее-только-простейшие числа-Аомине — целовался с парнем! Может, он все выдумал? Так, чтобы поразвлечься, глядя, как Кагами шокирован? Кагами почти готов вернуться и вывести его на чистую воду, когда Аомине выходит сам. — Что, тоже хочется? Жаркий воздух, нарушая все законы физики, застывает в легких айсбергом. Аомине — уже возвращенный инопланетянами на место придурок — лыбится как обычно, когда уделывает Кагами на площадке. Только в этот раз в победной ухмылке изрядная доза пошлости, от которой у Кагами становится щекотно в животе. — Да ни хрена подобного! — выпаливает он. — Сам только что заливал, что нормально относишься… — Я и отношусь! Это не значит, что мне хочется. Кагами понимает, что врет. Его колбасит от любопытства с той минуты, когда Аомине сказал, что попробовал из интереса. Расспрашивать глупо, но узнать, каково это — тянет. А еще тянет нагнать Аомине в таком деликатном соревновании. Иначе ж он и это вывернет на свои излюбленные рельсы «видишь, даже здесь я впереди!». — Ну, допустим, хочется, — Кагами воинственно сжимает кулаки. Аомине шагает вперед, и он застывает. Он еще не успел решить, что хочется именно с Аомине, хотя с ним проще всего — вот он, тут, рядом, уже пробовал, знает, что и как. И точно никому не расскажет. Но это не аргументы, целоваться с Аомине все равно что… Сравнение Кагами додумать не успевает. Аомине целует быстро, не позволяя дать задний ход; и все действительно иначе, чем с девчонками. Кагами наклоняется привычно, а Аомине не открывает послушно рот, в результате Кагами бьет его лбом по зубам. Аомине отшатывается, с секунду они смотрят друг на друга, будто видят впервые, а потом начинают беззвучно ржать. Кагами не может успокоиться, хотя лоб и ноет — удар вышел неслабым, но, черт, это и правда забавно, настолько, что живот сводит. Он откидывает голову и смеется уже в голос, надеясь, что неожиданное веселье не разбудит Киеши, хотя того, похоже, сейчас не разбудит и ядерный взрыв. Который случается у Кагами в мозгах, когда Аомине подлавливает его в идеальный момент. Кагами замирает, губы у Аомине прохладные, горчат пивом, и с секунду они просто жмутся друг к другу, размазывая по деснам слюну, а потом Кагами сдается. Не то чтобы ему принципиально вести, просто Аомине не хочется уступать ни в чем, но сейчас у него фора. Кагами непременно выйдет вперед, когда просечет фишку. Или не выйдет. Аомине проталкивает язык ему в рот, горячий и верткий, Кагами осознает, что это почти как обычный поцелуй, если не думать. Вообще не думать, просто наслаждаться уверенными движениями, одним жарким дыханием на двоих и вкусом, вплетающимся в кровь, текущим с ней по венам — вниз, туда, где мгновенно откликается член и в трусах становится жарко и тесно. Кагами хочется сказать, что ничего в этом нет особенного. И что он уже удовлетворил любопытство. Вместо этого он шарит рукой по гладкой спине Аомине, находит удобное место на пояснице и распластывает там ладонь. Он не собирается лапать Аомине, ему бы удержаться, потому что карусель раскручивается, под зажмуренными веками пляшут белые пятна, от неостывшего песка под ступнями жар движется вверх, струится по телу, пока наконец не оседает в голове новым взрывом. Кагами приятно. Ему охренеть как приятно целоваться с Аомине, он не помнит, в какой момент тот уступил — без возмущений, совсем, даже слова не сказал! — и теперь уже он напирает, вылизывая рот Аомине, прикусывает влажные губы, мешая свою горечь с чужой, роется пальцами в волосах, вытряхивая из них заблудившиеся песчинки. Ему кажется, что вся ночь сконцентрировалась в тех трех минутах, что они с Аомине целовались, потому что когда он глотает воздух в следующий раз, уже светает. И Аомине вытирает рот ладонью, разворачивается и идет в дом. Ничего не говоря. Не ставя условий, которые тут же приходят Кагами на ум — «никому, ни за что, даже если будут пытать». Кагами идет за ним, собираясь все же уточнить, что им делать дальше, хотя говорить с Аомине сейчас в миллиард раз сложнее, чем целовать его несколько минут назад. К счастью, насиловать себя Кагами не приходится. Аомине уже спит, на полу, как и обещал. *** Утром Кагами умирает. Не от неловкости: проснувшись, он первым делом говорит себе, что они с Аомине просто удовлетворяли любопытство, тем более, тот сам предложил. Ничего страшного, не считая, что Кагами возбудился, но это он быстро списывает на пиво. В конце концов, многие вещи творятся под воздействием алкоголя, например, папа, выпив, сделал маме предложение. Порадовавшись, что не сделал предложение Аомине, Кагами переворачивается и шипит на весь дом. Кожу на спине словно содрали заживо, но когда Кагами осторожно щупает себя подушечками пальцев, выясняется, что это только предстоит — после того, как спадет ожог. Уцелела только полоска кожи от запястья до плеча — спасибо командному нарукавнику. Кагами садится и воет в голос: боль просто адская. На его призывный рев приходит Киеши, смотрит сочувственно, вертя в руках бутылку минералки. — Я обгорел, — сообщает Кагами очевидное. — Я заметил, еще пока ты спал. Э, нет, сегодня ты на солнце не пойдешь, — говорит тот, когда Кагами порывается встать и морщится. — А как же работа? — Сам управлюсь. — Сенпай, прости! Кагами стыдно. Действительно очень-очень стыдно, но боль, смешанная с идущим из-под кожи жаром, только усиливается, едва он представляет, как бредет к лотку по раскаленному пляжу и проводит весь день на пекле. Киеши прав: обратно он после такого уже не вернется. Кагами находит позу, в которой можно опираться на необгоревшую руку, и хотя долго так пролежать не удается, это немного скрашивает мучения. Еще чуть-чуть помогают жаропонижающие, которые предусмотрительный Киеши оставил перед уходом. В остальном Кагами кажется себе недожаренной сосиской, почему-то ощущающей себя человеком, мечтает о мази от ожогов и прохладной воде, которую нужно принести с кухни, но ему больно идти. Киеши присылает смс-ку через час, обещает купить мазь. Еще через десять минут он зачем-то пишет, что Аомине на пляже нет. Кагами думает, что инопланетяне забрали его насовсем. И что Киеши, видимо, старается подбодрить Кагами из-за упущенной возможности поиграть в волейбол. О волейболе Кагами не вспоминает, есть мысли куда более волнующие. От них даже утихает боль — или же Кагами просто забывает о ней, представляя чужие губы, влажные, с трещинкой посередине. Он так и не может решить, что ему понравилось больше — ощущать напор Аомине или, напротив, пользоваться тем, как он обмякает, позволяя рулить. И то, и то было так круто, что у Кагами встает от остаточных впечатлений. И он страдальчески стонет, понимая, что подрочить сейчас — пытка. Еще большей пыткой оказывается бездействие. Кагами не привык целый день просто лежать, приноравливаясь к каждой позе. Его тянет поразминаться, покачать пресс или приготовить обед. В конце концов, он даже добредает до душа и очень осторожно ополаскивает обгоревшие места. Становится легче. На десять минут, пока, подсыхая, кожа не принимается ныть снова. Ближе к вечеру Киеши присылает очередную смс. Акеми поправилась, куча смайликов, сегодня он ночует у нее. Кагами хочет поинтересоваться, а как же обещанная мазь, но передумывает: у человека — романтика, а тут он со своей приземленной болячкой. Глупо. И эгоистично. Хотя на памяти Кагами это первый раз, когда Киеши что-то делает для себя, а не для других. И это, наверное, даже хорошо. Кагами порадовался бы, если бы мог нормально лежать. Он засыпает на боку, на здоровой руке. Престарелая индианка с красными перьями в волосах мажет его спину какой-то слизью, и та расползается по телу холодными липкими пиявками. Кагами ерзает, пытаясь стряхнуть их — противно и щекотно, заодно стряхивает и индианку, и та, падая, вцепляется в его обгоревшее плечо… — Больно же, дебил! — массируя бок, бурчит Аомине. На голове у него чудная бандана, делающей его похожим на средневековых пиратов. — Вот так и причиняй добро! — Какого хрена ты делаешь? — Да лежи ты смирно! — Очередной шлепок прохладной жижи на спину, и Аомине растирает ее, едва касаясь пальцами. — Мазь от ожогов. Киеши написал, что ты, кретин, обгорел. — Сам ты кретин! — Я не лез играть в волейбол, не намазавшись защитным кремом! — Я работать шел, а не играть, естественно, я не мазался! Черт, больно! — Вот и терпи теперь, — хмыкает Аомине. — Работничек. Он управляется быстро, уже через пару минут приятно-холодящей мази нет у Кагами разве что в трусах, Аомине приносит колу и бургеры, и жизнь снова начинает казаться неплохой, в общем-то, штукой. За едой Аомине жалуется, что пришлось весь день таскаться с Момои, которая сегодня решила обойти все окрестные магазины. Кагами ржет над его банданой, но затыкается, когда Аомине вытаскивает из пакета и швыряет ему такую же, только синюю. — Я хотел ее, но Сацуки сказала, что будет плохо смотреться с волосами. Кагами вертит бандану в руках, но не надевает, боясь все вокруг испачкать мазью. Аомине садится рядом, помогает повязать и, конечно, делает это так, что Кагами становится похожим на клоуна. Кагами лупит его липкой ладонью, Аомине уворачивается, но он успевает наподдать еще пару раз, прежде чем тот соглашается перевязать. Теперь они — два пирата, но половина мази осталась на Аомине, и тот морщится, оглядывая подозрительно напоминающие сперму потеки на животе. Зато у Кагами ничего не болит. — Я весь в этом дерьме, — бурчит Аомине. — Ну ладно, все равно еще не купался сегодня. — Ты хочешь в море? — удивляется Кагами. На улице уже ночь, которая, конечно, не смущает нетрезвых экстремалов, но сам он никогда даже не думал о том, чтобы лезть в море в темноте. — Ага. Пойдешь со мной? — Кагами хмурится. — Солнца уже нет, тебе можно. Заодно дрянь смоешь… Кагами ждет коронное… — Или слабо? Аомине лыбится во все тридцать два. — Полотенце возьми, — отвечает Кагами и вскакивает на ноги. *** Память, дремавшая весь вечер на индейцах и пиратах, ожогах и бургерах, оживает, как только они выходят на улицу. Аомине не говорит о случившемся, будто и не было ничего, а Кагами никак не может заставить себя не думать. Темнота — такая же, что была вчера, когда они экспериментировали — вынуждает вспоминать. Или Аомине вынуждает, когда окунается с головой и выныривает, отплевываясь соленой водой. Кагами механическими движениями смывает с себя слизь, краем сознания отмечая, что дотрагиваться до тела не больно. Взгляд и мысли накрепко привязаны к Аомине, и это плохо. Потому что Кагами лучше не выходить из воды, и тот, кто говорил ему, что холод помогает избавиться от стояка, нагло врал. — Это было в том году, летом. Меня к дяде отправили, и пришлось таскаться с Санадой — соседским парнем, — Аомине зачерпывает воду и пускает по плечам водопады. Кагами готовится гнаться за ходом его мыслей, но напрягаться не приходится: Аомине не мастер закрученных сюжетов. — Ну и мы с ним… Тупо вышло. Обслюнявил меня весь, а потом еще укусил. Кагами не замирает только потому, что его сносит волной. Аомине сейчас все равно что сказал «да, было время, когда я мазал по корзине». Или это он так комплимент сделал? Пока Кагами думает, тот подныривает и сдергивает с него плавки. Тупая детская забава, но Кагами не смешно, и он бросается отбирать. Догоняет Аомине на мелководье, воды по пояс, волны мягко гладят поясницу. Хорошо, что в темноте не видно лица — Кагами уверен, что щеки у него сейчас краснее волос. — Отдай, придурок! — А не то что? Будешь гоняться голым за мной по пляжу? — Аомине держит плавки на одном пальце и ржет. — Подправлю тебе форму носа, — обещает Кагами. — Там нечего подправлять, — серьезно говорит тот. И падает, когда Кагами рывком сшибает его с ног. Валится сверху, наконец выхватывая плавки. Лицо Аомине близко-близко, в бедро жмется что-то твердое, и раньше, чем Кагами успевает уплыть, Аомине бормочет: — Еще хочу, — и давит на затылок, вынуждая наклониться. Они целуются долго, отстраняясь, только когда волны накрывают с головой. Надо бы перебраться туда, где помельче, но Кагами не хочет вылезать из воды голым. А потом ладонь Аомине ложится на его ягодицу, и становится плевать на волны, уплывшие к кромке берега плавки и возможных случайных прохожих. Кагами наконец определяется: ему нравится вести, но и принимать тоже. Похоже, и Аомине так по душе, и каждый поцелуй напоминает сражение. Во рту соль, Кагами уже не понимает, дрожит ли от холода, или от возбуждения, но на берег они выкатываются, не расцепившись, и Аомине зажимает бедра Кагами коленями. Так никто со стороны не увидит, что Кагами голый. Так член трется о мокрые плавки Аомине и твердость под ними. Так можно рехнуться. — Там кто-то есть, — бормочет Кагами, заметив краем глаза движение в воде. — Забей, — Аомине снова переключает его внимание на себя, гладит пальцами скулы. Кагами трясет головой и осматривается, но вокруг никого, и море тихое, ровное. Словно дает добро. Кагами даже не пытается раздеть Аомине, а того, похоже, все устраивает: он выгибается, елозя по песку затылком, жмется к Кагами крепче и стонет, протяжно и глухо. Кагами пользуется этим, чтобы взять наконец верх, хотя он и без того сверху, вминает Аомине в рыхлую насыпь, рисует языком улыбку Джокера на его лице и дрочит себе — так, что Аомине достается тоже. Он буквально прикипает к Кагами, когда кончает. Белые потеки фосфоресцируют под лунным светом, они у Кагами на пальцах, сочатся из-под резинки плавок Аомине, и это так круто, что Кагами не знает, как с этим быть. Он даже не знает, что сказать, когда Аомине спрашивает: — Ты как, нормально? Кагами нормально. Просто охуенно. И он запоздало понимает, что Аомине мог иметь в виду его ожоги. — Ничего не болит, — ухмыляется он, и Аомине зеркально обнажает зубы. — Потому что мы ничего пока и не делали. «Пока» звучит многообещающе, и вот от этого становится не по себе. *** — Уверен, что тебе стоило выходить сегодня? Киеши критически осматривает его с ног до головы; Кагами даже пару раз вертится, чтобы тот удовлетворил любопытство. — Я в порядке, сенпай. Та мазь чудеса творит! — Ей еще моя бабуля пользовалась, — довольно улыбается Киеши. — Ну и раз все в порядке — гриль твой! Кагами кивает: ему нужно, чтобы все было в порядке. Работа, посвистывающие на огне сосиски, покупательницы в откровенных купальниках, накапливающиеся в кассовом аппарате иены. Почти рай, если забыть о том, как стоял на Аомине Дайки, как впервые в жизни удалось кончить от одних, считай, поцелуев — то неловкое рукоблудие даже дрочкой язык не поворачивается назвать. Только потом Кагами пах Аомине — до утра, и после душа, и даже сейчас ему кажется, что запах все еще здесь. Странно, что другие не чувствуют и не смотрят на него с подозрением. Наверное, он придает происходящему слишком большое значение. В конце концов, это еще один эксперимент, и Кагами в этот раз не был в отстающих, у них ничья, любопытство утолено. Все. Совсем все. Аомине явно считает так же, потому что зовет как ни в чем не бывало играть в волейбол, протягивает командный нарукавник и еще предлагает крем от солнца, но об этом Кагами уже предусмотрительно позаботился. А вечером дожидается, когда Киеши свалит к своей девчонке, и зажимает Кагами между плитой и холодильником. Кагами понимает, что такими темпами интерес может перерасти в привычку, но отталкивать Аомине ему не хочется. Он подается навстречу, когда Аомине просовывает руку под резинку его шорт, и сам добирается до его члена через штанину. Аомине глухо стонет ему в рот, Кагами почти не может двигать рукой в таком узком пространстве, но от ощущения чужого твердого члена в ладони его трясет. А от нескольких движений вдоль собственного ствола — выкручивает до боли в зажмуренных глазах. — Круто, как же круто, — бормочет Аомине, выплескиваясь ему в руку. И когда они молча идут переодевать штаны, Кагами думает, что это может быть серьезно. Он только совсем не знает, как быть, если это и правда так. *** Аомине предпочитает жить одним днем, и обсуждать что-то с ним бесполезно. Не то чтобы Кагами пытался — он даже не представляет, с чего начать. А потом уже поздно начинать, все заканчивается искусанными до красноты губами, телами, вымазанными в сперме, и приятной пустотой в голове. Это подозрительно напоминает отношения, но думать об отношениях с Аомине смешно. Фонарный столб был бы более отзывчивым и понимающим партнером, а еще Кагами уверен, что он не гей. Просто с Аомине классно. Во многом потому, что не приходится ни о чем говорить. Они просто делают то, что делают, и им хорошо. Так же хорошо, как обыгрывать очередную пару соперников в волейбол, и смеяться, пока те матерятся под нос и со злостью пинают песок. Так же хорошо, как слушать подбадривающие крики зрителей, у которых они успели стать любимой командой. Аомине каждый раз наслаждается народной любовью, как в первый, а Кагами невольно думает, что будет, когда каникулы закончатся и им опять придется играть друг против друга. Он ни за что не станет уступать намеренно, но при этом хотел бы снова видеть Аомине таким, искренне радующимся победе. Было бы здорово, если бы им не пришлось вышибать друг друга на пути к финалу Зимнего кубка. Мысли сбивает вопль, донесшийся с береговой кромки. Все синхронно оборачиваются туда, и в первый момент Кагами ничего не видно за чужими головами. Только по испуганному гулу становится ясно, что случилось что-то неладное. Очень-очень плохое. Кагами пробирается к берегу. Где-то вдалеке мелькают ярко-красные шорты спасателей, а море вздымается и опадает, лишь изредка обнажая зеленую точку — чью-то голову в резиновой купальной шапочке. Кагами думает недолго. И он не первый — несколько человек уже плывут к тонущей девушке, — но он опережает их. Гребет что есть мочи, но приближается слишком медленно — и как ее унесло так далеко, волн-то почти нет? — Не бросай меня, — глухой голос почти не слышно из-за плеска. Но девчонка, при этом, цепляется за Кагами, брыкается, будто нарочно пытается утопить. Совсем сдурела от страха, наверное. — Спокойно, спокойно, все хорошо, — Кагами подхватывает ее, совсем ледяную, но никак не удается поднять ее над водой — словно что-то держит внизу. Кагами ныряет, ощупывает ее ноги, но они свободны — ни запутавшихся водорослей, ни еще какой чертовщины, — а потом не сразу выплывает сам. Вода тянет вниз, как упругий канат, отпускает на секунду и снова хватает за щиколотки. Кагами держит девушку одной рукой, другой гребет, и береговая полоса расплывается впереди до рези в глазах. Он не знает, как хватает сил. Последние несколько секунд вообще теряются, он помнит только, как захлебывался, напоминая себе, что нельзя разжимать руку, как давило на горло и сковывало ноги, а теперь уже куча народу толпится вокруг, и перепуганные спасатели смотрят на него как на героя. Аомине тоже смотрит, и судя по тому, что он с ног до головы мокрый — даже дурацкий нарукавник — он участвовал в заплыве. — Она в норме? — отплевавшись, спрашивает Кагами и поворачивается к девушке. Ее рядом нет, только мокрый след на песке. Аомине пожимает плечами в ответ на невысказанный вопрос: — Не знаю. Родители увели? Остальным гораздо важнее высказать Кагами, какой он молодец, и уже Аомине приходится уводить его сквозь восторженную толпу. *** — Да не грузись, — улыбается Аомине. — Ну подумаешь, помешал дурехе утопиться. Все равно ты герой, Бакагами. — Тебя в новостях показали, — кивает Киеши. Кагами морщится: ему не хочется ничего обсуждать, спас и спас, но Аомине с Киеши продолжают разглагольствовать о том, что он теперь телезвезда и Капитан Япония в одном флаконе. Кагами доедает ужин и уходит в душ, прежде чем его займут. Вода расслабляет тело, но не смывает мысли. Девочка тонула, он знал это точно. Но неужели Аомине прав, и она пыталась покончить с собой, такая мелкая? А иначе как объяснить, что Кагами сам чуть не утонул, потому что она сопротивлялась? Кагами знает: он вытащил ее, в конце концов, а остальное — забота ее родных. Только все это отказывается уходить из головы, наполняет ее шумом, словно Кагами до сих пор под водой. Он пытается вздохнуть, но в легких противно клокочет. Закашлявшись, Кагами цепляется за стену и смотрит в пол. Вода воронкой закручивается над стоком, стекает туда с едва слышным гулом. Кагами все еще не может дышать. В груди болит от усилий, он хватается за горло, и пульс надрывно тарабанит в ледяную ладонь. — Кагами, там чипсы остались, твоя порция. Я доем? — Киеши стоит за дверью. Совсем рядом, и Кагами попробует позвать, но не может выдавить ни звука. Он задыхается от струящегося по венам ужаса. Вдох-выдох. — Кагами? — Доедай, — цедит Кагами. Никто его больше не душит. Никто и не душил. Он опирается о стену и жадно хватает ртом воздух. В зеркале на стене отражается только он, и это нормально. Так и должно быть. И все же, наскоро вытеревшись, Кагами одевается и сбегает на улицу. Садится, закапывает ноги в остывающий песок и дышит-дышит-дышит ночной сухостью. — Это стресс, — говорит он себе. Конечно, что еще это может быть. Он и сам сегодня на секунду поверил, что может утонуть вместе с девочкой. — Угу, шок, — соглашается Аомине. Подсаживается рядом, ставит бутылку пива в песок рядом с бедром Кагами. — Запей. Кагами мотает головой. Аомине хмыкает и отхлебывает из своей бутылки. Что-то он понимает, но уж точно не тот приступ, что случился с Кагами в душе. — Давай больше не будем об этом говорить, — начинает Кагами, и Аомине тут же кивает: — Давай. Я тоже о другом хотел. — О чем? — Мы с Сацуки завтра уезжаем. Кагами напрягается: одни воспоминания мигом стирают другие, он косится на Аомине, но тот спокоен, расслабленно пялится в небо. Кагами чувствует, что сейчас он скажет что-нибудь неприятное, и решает опередить. — Если думаешь, что я поеду провожать тебя на вокзал — не мечтай. — Ну разумеется, ты не бросишь свои сосиски, — усмехается Аомине. — Жалко, что уже все. Было круто. — Угу, — заторможенно отвечает Кагами. Аомине выпрямляется и смотрит серьезно: — Точно пить не будешь? — Да говори уже! — Ладно. Я хотел сказать, что это наше все — просто эксперимент был. Ты ведь понимаешь? — Разумеется. Кагами отвечает раньше, чем успевает осмыслить вопрос. Потому что он ждал чего-то подобного сразу. Эксперимент, приятный, но не больше. И то, что раньше Кагами ни с кем такого не испытывал — это ерунда; он знал, что дальше Аомине не зайдет. Он бы сам не зашел. Или зашел бы. Но теперь не важно. — Мне понравилось, — доверительно сообщает Аомине. — Но ничего серьезного все равно бы не получилось. Мы же по девчонкам, да? Тут просто место такое, для экспериментов. Кагами кивает. Аомине говорит хорошо, правильно, и формулирует все так, как Кагами не сумел бы. Хотя Аомине мог бы и так сказануть, чтобы Кагами стало стыдно. Или обидно. Или все вместе. Это же Аомине, все тот же придурок, который способен бить по больному и сам того не замечать. Даже занятно, каким деликатным может быть Аомине, когда ему что-то нужно. А ему нужно, чтобы Кагами сохранил все в тайне. — Нам обоим так лучше будет, — улыбается Аомине. — Согласен? — Я никому не скажу, если ты об этом паришься. — Да знаю я, что ты не трепло. Я о другом вообще. — Я понял, — Кагами поднимается, отряхивает ноги и влезает в шлепанцы. — Пойду спать. Тяжелый был день. Аомине остается. В дверях Кагами застывает на секунду, смотрит на его идеально ровную спину, а потом отворачивается. Он не согласен: могло бы что-то получиться, если бы они постарались оба. Ведь хорошо было, и Аомине совсем не козлом оказался, когда отпала нужда выделываться. Но он прав: школа, чемпионат и все сопутствующие треволнения и без того будут жрать много сил и нервов. Ни к чему плодить лишние сложности, а отношения с Аомине точно простыми не назовешь. Ворочаясь в кровати в попытках прогнать образ тонущей девчонки в зеленой шапочке, Кагами думает, что лето кончилось. До завершения каникул еще несколько дней, но лето кончилось только что.