Blood on my name

      Солнце медленно клонилось к закату. Лёгкие, невесомые сумерки опускались на вечерний Вашингтон. Я вернулась с вечерней пробежки и привычно устроилась в удобном кресле, прикидывая, когда вернётся Винтер. Сегодня он выполнит задание, затем пройдёт процедуру обнуления при необходимости и вернётся для реабилитации уже завтра. Если, конечно, его любезно не попросят посетить криогенную камеру, которая успела стать его домом за последние пятьдесят лет, если не больше. Но, думаю, ГИДРА от такой любезности откажется. Мы вышли из подполья с твёрдым намерением завоевать этот хрупкий мир. А чтобы осуществить этот план, нам нужно для начала свергнуть старые режимы — разрушить ЩИТ до самого фундамента, опорочить его в глазах простых мирных жителей, стереть малейшее воспоминание об этом агентстве в умах человечества. А кто лучше Винтера сможет справиться с этим? Думаю, никто, хотя, вполне возможно, что я его идеализирую. И это несмотря на то, что обычно он вселяет в меня страх. Перед заданиями. Но не после. После его заданий роль инквизитора перепадает мне, и бояться следует уже меня. И поэтому, в связи с последними событиями, Винтеру будет отказано в возвращении домой, то есть в криокамеру, и он поселится у меня, готовясь к заданиям и отдыхая после них. Святые угодники, как только Пирсу вообще эта идея в голову пришла? Я, вроде, за всё время служения ГИДРЕ нигде не портачила. Такого наказания в виде сожительства, хоть и непостоянного, с хладнокровным убийцей я не заслужила.       Услышав три коротких стука и один длинный в дверь, я вздрогнула. Почему так рано? Что-то пошло не по плану? Или Винтеру решили отказать ещё и в процедуре обнуления? Поднявшись с кресла, я нехотя поплелась в прихожую и распахнула дверь. Винтер стоял на пороге ни жив ни мёртв. Таким я его ещё никогда не видела. Потерянный, избитый и мокрый. Последнее меня несколько удивило, учитывая тот факт, что в небе над Вашингтоном уже дня четыре как не было ни единой тучи.       — Святая Дева Мария, — выдохнула я, принимая вес Винтера, который облокотился на меня в поисках поддержки. Солдат буквально валился с ног. Пока я усаживала его на пуф в прихожей, моя одежда впитала в себя часть влаги. И где он только так намок? В фонтане, что ли, купался?       — Не думал, что ты верующая, — буркнул он мне в спину, когда я закрывала за ним входную дверь. Я пропустила его колючку мимо ушей и включила свет, намереваясь осмотреть поле своей деятельности на сегодня. Лицо в кровоподтёках и ссадинах, правая рука прижата к телу.       — Пока идёшь в мясницкую, поведай мне, что с твоей рукой, — проговорила я, жестом указав на кухню. Именно там я его и латаю, поэтому эта часть моей квартиры получила столь говорящее название. Кухню выбрала из — за ряда причин, одна из которых — кафельный пол, на случай, если Винтера угостят пулей или ножом, выразив тем самым радость относительно нового знакомства с наёмным убийцей.       — Болит, — прохрипел он, направляясь по указанному направлению.       — Исчерпывающе, — пробормотала я, следуя за ним, по пути завязывая влажные после душа волосы, которые всегда нервировали меня после очередной «операции». Они были длинными и постоянно прилипали к шее и щекам, которые потели во время усердной и кропотливой работы. Да и цвет их меня изрядно раздражал: тёмный, почти чёрный, поэтому ни одна краска его не брала. Их следовало бы ещё и остричь из практических соображений. Помню, в первое знакомство с Винтером на его территории, в порыве ярости он схватил меня за эти самые волосы, ибо их длина вполне позволяла себе такую вольность со стороны солдата. С тех пор при нём завязываю свои длинные космы во всевозможные узлы и вообще стараюсь на глаза Винтеру не попадаться.       Вытащив увесистый металлический ящик, именуемый аптечкой, из нижнего шкафа, я водрузила его на стол, который всегда содержался в стерильном порядке. Подойдя к Винтеру, я аккуратно взяла пальцами его лицо, внимательно осматривая побои. Решив, что они могут и подождать, я принялась за руку. С трудом сняв с солдата верхнюю часть одежды, припомнив при этом не меньше дюжины ругательств, я взглянула на повреждённую руку. Плечо Винтера припухло, характерный кровоподтёк начал ползти к локтю, движения в плечевом и локтевом суставах были ограничены. Мне очень не хотелось гипсовать диафизарный перелом плечевой кости без предварительного рентгена, но, видимо, придётся. После этого вытребую у ГИДРЫ квартирку побольше, с рентген — аппаратом в придачу.       — Дай мне руку, — попросила я, чтобы проверить целостность его нервов и кровеносных сосудов, которые обычно страдают при таких переломах. Винтер разжал свою ладонь, в которую я вложила свою.       — Ощущения?       — Ты холодная.       — Сожми.       Винтер сжал ладонь, что есть силы. Я зашипела, выдирая свою руку из его железной хватки.       — Аккуратнее, Винтер. Моя рука тебе не рукоять ножа, с ней надо нежнее.       Солдат пропустил мои слова мимо ушей. Лишь снова сжал правую ладонь в кулак. Да что же это была за цель, которая так его измотала? И морально. И физически. Убедившись, что его нервы не повреждены, я направилась в спальню за сухой одеждой. Вручив ему смену, я забрала мокрые вещи и ушла в ванную за тазом. За то время, что я существую как мясник Зимнего Солдата, я ни разу не накладывала ему гипс в домашних условиях. Обычно театр действий разворачивается в научном центре, в котором определить наличие перелома, а затем загипсовать его труда не составляет. Но, видимо, уже не в этой жизни, раз он пришёл ко мне вместо центра.       Распечатав упаковку гипсованных бинтов, я глубоко погрузила их в тёплую воду. В моей аптечке можно было найти всё, даже копи царя Соломона. Потратив на наложение гипса изрядное количество времени и запас проклятий, включая непечатные выражения, я облегчённо выдохнула, осмотрев дело рук своих. Гипс выглядел вполне прилично, осталось только повесить руку на косынку, чтобы Винтеру было удобнее. Я убрала ненужные медикаменты, оставив лишь перекись, пластырь и вату. Перед тем, как заняться побитым лицом солдата, поставила чайник. За всё то время, что я его латала, Винтер не произнёс ни слова. И всё бы ничего, ведь дело — то обычное, он разговорчивостью не отличается, но тот потерянный взгляд меня настораживал. Закончив с лечением, я убрала аптечку и принесла из спальни плед, накинув его на плечи солдату. Не хватало мне ещё, чтобы он простудился. Мне достаточно этой руки, с гипсом на которой он будет щеголять два — три месяца. Винтер сидел, как в воду опущенный. Да что за цель у него была, чёрт подери?!       — Винтер, — позвала я, принимаясь аккуратно вытирать его волосы сухим полотенцем. Солдат не откликался.       — Винтер, — я повторила попытку, которая снова провалилась.       — Ты что — то вспомнил? — вновь попытала счастья я, продолжая сушить каштановые волосы солдата. Он медленно повернул голову, непонимающе взглянув на меня. Меж его сведённых бровей залегла морщина. Он не понимает.       — Твой взгляд ломается, как ледяная корка на замёрзшем озере, когда ты вспоминаешь что — то. Ты видел, как сходит лёд с замерзших озёр?       Винтер отвёл взгляд и покачал головой.       — Лёд трескается, и мутная, грязная вода проступает сквозь трещину. С тобой точно так же. Твои воспоминания такие же смутные и неясные.       Я перекинула полотенце через плечо и выключила закипевший чайник.       — Кто был твоей целью, Винтер? — я присела перед солдатом, заглянув в его льдисто — голубые глаза. Я была права. Взгляд этих колючих глаз был затуманенным. Воспоминания, как мутная вода, отчаянно рвались наружу, сквозь корку льда.       — Ты ведь знаешь, что я спрашиваю не из простого любопытства. Да я вообще никогда и ничего у тебя не спрашиваю. По крайней мере, прилагаю к этому все усилия. Кто был твоим заданием, Винтер? — я протянула руку в жесте дружеской нежности, собираясь прикоснуться к его щеке, но солдат отстранился. Моя рука неловко зависла в воздухе. Я сжала ладонь в кулак, выдохнула и поднялась, направляясь к плите.       — Он был не заданием, — глухо начал Винтер, — он был моим другом.       Я в недоумении свела брови, резко разворачиваясь к нему. Зимний Солдат всегда слыл одиночкой. Он был самым настоящим волком, не подпуская к себе никого. А если кому — то и удавалось приблизиться, то бионическая рука Винтера сжималась на шее того недальновидного субъекта с характерным скрежетом, похожим на клацанье зубов разъярённого хищника.       — Меня зовут Джеймс Бьюкенен Барнс, — монотонно продолжил солдат, — он не хотел со мной драться. Он со мной до конца.       Его бессвязная речь подлила масла в огонь, разжигая моё недоумение и беспокойство ещё больше. Я зажмурилась, пряча лицо в ладонях. Святые угодники, и как я только оказалась в этой организации, где лишить человека памяти, тем самым забрав его жизнь, так же просто, как достать рукой до носа? Я до сих пор помню, как обнуляли Винтера. Это было жуткое зрелище, от его крика у меня кровь в жилах стыла, а язык присыхал к нёбу. Я помню вздувавшиеся вены на его шее, белые зубы, буквально вгрызавшиеся в капу, взмокшее тело, пальцы, до онемения вцепившиеся в подлокотники кресла. И дикие, безумные глаза, в которых было столько боли, сродни океану, в котором я боялась утонуть, только лишь взгляни в них. После каждой такой зачистки его памяти, я не спала ночами. Меня рвало и трясло. Но мне приходилось прятать все эмоции под толстой кожей хладнокровности и безразличия. ГИДРА не прощает слабостей, хоть и мнит себя милосердной. Я не знаю, как оказалась там. Этих воспоминаний просто нет в моей памяти. Всё, что я помню — это вдохновенные речи нацистов, которые пытались взрастить из меня достойную смену себе, холодные коридоры научных центров, уроки защиты и нападения, практические занятия по медицине. И глобальную промывку мозгов под бодрое «Хайль ГИДРА!». Меня посылали на задания, целью в которых были не особо крупные шишки, но устранить их требовалось. И мне приходилось убивать, потому что иного выхода не было. Я не видела другой жизни, кроме той, что проживала. У меня не было друзей, лишь хорошие знакомые. ГИДРА учила обзаводиться полезными связями, но не привыкать к ним, чтобы с лёгкостью обрубить все концы в случае необходимости. Поначалу я не понимала. Пока меня не отправили посмотреть на работу профессионала. Первый и последний раз в жизни мне дали напарника. Вернее, наоборот. Им оказался Винтер. Я помню, как тогда у меня ноги от страха к земле приросли. Он был совершенным убийцей, им и остался. Зимний Солдат был настоящим идеалом, идолом для многих полевых агентов ГИДРЫ. Они мечтали оказаться с ним в команде хотя бы раз в жизни, даже это если окажется их последним разом. Но удача осклабилась щербатой улыбкой лишь мне. Пирс, который уже тогда вёл двойную игру, решил, что-либо я получу урок на всю жизнь, либо — незабываемое приключение перед столь быстрой смертью. Нашей целью была немецкая делегация на мирных переговорах. И это задание мы чуть не провалили из — за меня. Среди членов этой делегации была беременная девушка, которую я просто не смогла убить. Из — за моего промедления нас засекли. Мы пустились в бега. Винтер вытащил нас, но меня тогда чуть не пристрелил из той винтовки, из которой он застрелил беременную девушку. В тот вечер я чётко уяснила, что должна выполнять задания при любых условиях, не колеблясь и не раздумывая ни секунды, кем бы ни оказалась моя цель. Пирс понял, что судьба предпочла дать мне урок вместо предсмертного приключения, и решил закрепить эти знания увлекательным зрелищем — обнулением Винтера. Я приложила все усилия для того, чтобы моё лицо осталось абсолютно безучастным. С того момента двойную игру начала вести уже я. Возненавидев всю ГИДРУ от самых верхов до самых низов, я продолжала ей служить, оставаясь лояльной. Иначе мне было не выжить. Пирс был доволен преподнесённым мне уроком, но решил отстранить меня от полевых работ. Вместо этого я стала личным мясником Винтера, так как знания в области медицины были обширными, а убийцей я была никудышней, хоть и парочку трупов на меня можно было повесить. И я привязалась к солдату, нарушив очередное правило ГИДРЫ.       — Винтер, давай я заварю тебе кофе? — это единственное, что я могу сейчас сделать.       — Налей мне виски, — попросил он.       — Мне категорически запрещено тебя спаивать. ГИДРА мне голову оторвёт, — отказалась я.       — Мы больше не работаем на ГИДРУ, Шерлок, — отрезал солдат. У меня буквально отвисла челюсть. Появилось желание зажать уши руками и зажмуриться в ожидании, когда грянет гром праведного гнева этой всевидящей и всеслышащей организации. Но через минуту не произошло абсолютно ничего. Через три тоже.       — Шерлок.       Я исподлобья посмотрела на него. И с чего он взял, что может за меня решать? Хотя, признаться честно, я бы за милую душу ушла бы из ГИДРЫ, прикрывай меня Винтер. Что, наверное, мы и сделаем в скором времени.       — Ты серьёзно?       — Я когда — нибудь шутил?       Я скривилась и отрицательно помотала головой.       — Виски, — требовательно заявил он.       Я недовольно поморщилась и полезла в верхний ящик за початой бутылкой алкоголя. Искренне и наивно надеюсь, что ему хватит этой бутылки, и он отключится, проведя ночь без кошмаров. Потому что если нет, то не видать нам сонного царства обоим. Когда он что — то вспоминает, но при этом избегает процедуры обнуления, воспоминания начинают преследовать его во снах, лишая покоя. Он кричит и мечется, как помешанный. Каждый раз, если остаётся ночевать у меня в такие моменты, мне приходится запирать дверь спальни на ключ и сидеть около неё, сжав зубы, что есть силы, и вытирать редкие и непрошеные слёзы. Потому что ту боль, что переживает он, я бы не вынесла. Его крики когтями дикой кошки впиваются в моё сердце, оставляя на нём глубокие борозды, которые начинают кровоточить и гноиться. И это ужасная пытка.       Поставив перед Винтером бутылку янтарного пойла, я присела рядом.       — Ты не будешь?       Я с сомнением посмотрела сначала на разбитого настроением физически солдата, а затем перевела взгляд на бутылку. Решив, что чем больше ему достанется, тем будет лучше, я отказалась. Отвинтив крышку бионической рукой, Винтер принялся глотать алкоголь, как ромашковый чай, прямо из горла.       — Не опустошай бутылку, а. Оставь на случай, если снова придётся топить всплывшие воспоминания, — остановила его я, забирая бутылку. — Я конечно понимаю, что лечь спать сейчас приравнивается для тебя к попытке суицида, но, всё же, постарайся урвать хотя бы час. Иначе у нас элементарно не останется сил физически сбежать от ГИДРЫ. А морально мы и вовсе никогда не сможем это сделать. Давай, Винтер.       Я поднялась, приближаясь к нему. Он смотрел на меня без злости. Привык ли он ко мне? Думаю, разве что как к дополнению к винтовке. Я хотела было приложить ладонь к его щеке в успокаивающем жесте, но в памяти неожиданно всплыла картина того задания. Как же хладнокровно он тогда убил беременную девушку. Признаться честно, мне тоже снятся кошмары. И чаще всего мне снится эта девушка с мёртвым ребёнком на руках. Зимний Солдат сломал сотню жизней, в том числе и мою. Но с этим, как оказалось, жить можно. Потому что он пару раз вытаскивал меня из таких передряг, о которых лучше не вспоминать. Это, конечно, никогда не сможет загладить то ужасное воспоминание, но смягчить — в силах. Поэтому я заглушаю тот злосчастный выстрел и всё — таки провожу рукой по его щеке. Винтер позволяет, прикрыв глаза и сведя брови. Я подхожу ещё ближе, запуская руку в уже подсохшие волосы, и прижимая его голову к животу. Винтер колеблется, но через несколько секунд обнимает меня бионической рукой.       — Я скажу банальность, Винтер. Но, думаю, за всё время работы на ГИДРУ ни ты, ни я ни разу не слышали этой заезженной, но слегка ободряющей фразы. Всё будет хорошо, Зимний. Слышишь? Ты всё вспомнишь. А я найду родителей. Иначе мы уничтожим ГИДРУ изнутри.       — Пирс — мой, — процедил Винтер. Я ухмыльнулась. Всё так и будет. Зимний Солдат слов на ветер не бросает.