Мой сладенький ублюдок

Ловино открыл глаза. Белизна, окружавшая его, больно ударила по зрению, отчего пришлось зажмуриться. Воспоминания о прошедших событиях медленно возвращались. Что могло быть хуже? Милый, улыбчивый и ласковый Тони мог бы хладнокровно убить друга и против воли вывезти его самого из страны. Его Тони, к которому, собственно, чувств больше не было и едва ли вернутся. И тут дверь в палату открылась, и Варгас-старший поспешил закрыть глаза. «Всегда мечтал провести воскресенье в больнице… ну да ладно. Кто пришёл хоть?» - Лови… Прости меня, Лови. Милый мой Лови… - тот, кто говорил, заплакал, - Любимый, я не хотел делать тебе плохо… ведь я люблю тебя, но всё ещё не понимаю, что перешёл границу. И не понимаю, где её перешёл, да и где она вообще. Ты меня не простишь, наверное. Любимый, будь же счастлив вместе с… Гилбертом. Я же… - исповедь закончилась с открытием двери повторно. - Тони, друг мой, время посещения закончилось… - мягкий голос уговаривал, как уже ясно, Карьедо отправится домой. И манера общения Франциска, хах… - Да, хорошо, - послушно согласился Фернандес, наклонившись к Варгасу, - Но без испытаний я тебя не уступлю. Выздоравливай, - губы легонько коснулись его щеки, а на тумбочку рядом с койкой приземлилось что-то тяжёлое, после чего Антонио встал с кровати и вышел вместе с Бонфуа. Дверь закрылась, после чего Ловино смело открыл глаза. Рядышком стояла корзина с фруктами и записка, которую шатен взял, пусть и с недоверием. Бумажка эта, естественно, была от Карьедо. А говорилось в ней о том, что написавший её крайне сожалеет о произошедшем и просит прощения не менее жалобно, чем вслух, когда сидел рядом. Но про Гилберта не было ни слова. Кроме того, из записки он узнал, что должен пролежать в больнице ещё три дня. Злобно проматерившись, Варгас откинулся на подушку, которая казалась ему жутко неудобной, в отличие от мягчайшей домашней подушки. Но парню сейчас было мягко и удобно как никогда. Больше не оставалось причин нервничать и бояться: ведь Тони снова стал прежним. Ничего. Теперь точно всё будет в порядке. Больничная палата была целиком погружена во тьму уже через пару часов. Только свет луны и далёких фонарей приносил какое-то освещение. Через какое-то время Ловино надоело лежать. Встав, он сделал пару упражнений, чтобы размять мышцы. Только он наклонился – дверь снова начала открываться. «Кому теперь на месте не сидится?» - судорожно думал Варгас, пытаясь быстрее добраться до кровати. На пороге палаты стоял Гилберт, нагло ухмыляясь. - Ну вот. А то «не очнулся», «не очнулся»… - Э… что? - А чего мы в таком шоке? – альбинос усмехнулся, - Мы с тобой в соседних палатах. И в одиночных. Как и у меня. - Извиняюсь, но какого чёрта ты тут делаешь? – свершилось чудо – шатен извинился. Байльшмидт даже захихикал тихонько, а Ловино заметил, что смех у собеседника крайне странный. Ну согласитесь, не всякий смеётся «Кесе-се-се-се-се». Беловолосый вообще выделялся: альбинос, левша, красные глаза… С одной стороны, людей это притягивало в силу своей необычности, а с другой, по этой же причине, - отталкивало. А ещё Варгас замечал, что только Тони, Франц и Людвиг относятся к нему хорошо, видимо, потому что знают его истинного. Характер этого парня – вообще отдельная история. Мания величия отвращала даже тех, кто был привлечён к нему внешностью. Тем не менее, такая неординарность привлекала девушек. Вообще, их трио лучших друзей было самым популярным в школе, но Бонфуа и Карьедо отличались своими методами общения от Байльшмидта, который отпугивал всех, в то время как его приятели притягивали остальных доброжелательными улыбками. - Тебя пришёл навестить Великий, а ты… - укоризненно протянул Гилберт - … «какого чёрта» сразу. - Я даже извинился, так что не надо грязи, - буркнул Ловино. Альбинос на эту фразу собеседника лишь рассмеялся. - Ладно, считай, что Великий тебя простил. И сколько ты будешь со мной соседствовать? - Три дня, - Варгас только сейчас сообразил, что ему грозит. А главное – никакого спокойствия. А вообще… надо ли оно ему? - Ничего, ты даже не заметишь, как эти три дня пролетят, - заверил парня Байльшмидт-старший. Мысли обоих старшеклассников были заняты мыслями о будущем. И что бы там не говорили другие – у них всё будет. Они не дети, а вполне умеющие видеть жизнь взрослые. Они – те, кто узнает прелести жизни задолго до многих сверстников. Они – те, кто никогда не сдастся на полпути к победе. Впрочем, шатен мог смело считать себя исключением. Он прогнётся лишь под заботой брата и его мягкой настойчивостью, в то время как альбинос прогибается лишь под силой таких людей как его брат (впрочем, никогда не применявшему силу к старшенькому) и некой «Лизхен». Сейчас это не имеет значения – они оба, и Ловино, и Гилберт, свободолюбивы и упрямы. Ограничение свободы – преступление. И люди, пересёкшие запретную черту между личным и публичным, отдалены. Субординация. Одиночество… Кто их поймёт лучше, чем они сами. И друг друга. История Байльшмидта-старшего вполне уныла и понятна большинству людей с интровертным взглядом на жизнь. Улыбчивый малыш, протягивающий руки навстречу людям и солнцу, оказываются отвергнуты и подвержены критике. От одиночества люди либо идут на всё, чтобы влиться в компанию, либо закрываются насовсем. Но альбинос привлекал постоянно к себе внимание… не в лучшем смысле. Шалости, но лучшая учёба в классе; раздолбайство, но острейший ум; худоба, но сила. Он удивлял. Он заставлял удивляться ему. Таким и вырос: наглым, умным и сильным. Да и знал он, что не надо всем подряд открываться. Лизхен и неудачный роман с ней был живым тому подтверждением. Сравнения с братом больно били по самолюбию… История Варгаса-старшего абсолютно иная. Тёплые родные руки, которые сделали его нежнейшим и капризнейшим существом на Земле потом заставили мгновенно забыть об этом. Появился младший брат, который был добрее и нежнее. Любви к нему ни у кого больше не было. Одиночество и агрессия до появления в его жизни Антонио были единственной реакцией на окружающих. Собственно, Фернандес сам попал под раздачу, даже больше чем остальные, но ответное тепло также было отдано. - Я надеюсь, - Ловино посмотрел на собеседника; их взгляды пересеклись. И в то мгновение оба словно книгу прочли краткую историю друг друга. Последние преграды недоверия спали. - Знаешь, я был когда-то влюблён в Франциска, - завёл откровенный разговор Гилберт. По виду шатена видно, что данная информация воспринимается с насмешкой. - Ну, не надо смеяться. Ты ведь влюблён был в Тони? – увидев утвердительный кивок, альбинос продолжил, - Ну вот. Пусть я так не выгляжу, но я хорошо разбираюсь в людских отношениях. Франциск всегда по-настоящему любил Тони, а Тони, на что я тебе пытался открыть глаза, относился к тебе как вещи. Или игрушке. Или собственности. Как тебе больше нравится. - Никак не нравится, - буркнул Варгас, прерывая речь собеседника, - Извини, что прервал. Гилберт отмахнулся. - Ладно, будет тебе. Так вот… Как ты смотришь на то, чтобы свести Тони и Франца вместе? - Вот честно… Ты меня за самоубийцу держишь? – скептически посмотрел на Байльшмидта шатен. - Не, ну а что ты предлагаешь? - Не знаю как ты, но к Карьедо я больше никогда в жизни не приближусь, - отрезал Ловино. - Он не со зла. Тебе следует простить его. - Разве бы ты на моём месте простил такое? - Прости, но на твоём месте я бы вмазал. Повисла тишина. Варгасу казалось, что уже светает. Немудрено было всю ночь так провести, после всего что произошло. Просто так. Сидя рядом. Как друзья, как родственные души. Может, прошло полчаса, когда шатен ответил: - Извини. Я не обладаю такой силой. У меня нет ни собственной воли, ни физической силы. Я могу только бежать ото всего. - Вечно бежать нельзя! – обычно хрипловатый голос звенел в стенах спящей больницы, - Остановись, наконец, и прими вызов! - И переть против всего танком как ты? - Зато ни разу не поддаюсь! Я не вписываюсь ни в рамки поведения, ни ума, ни внешности! - Какой толк в этом, если никто не оценит? - Тебе нужно обязательно чтобы кто-то оценил? А для себя? - А всё для себя? Где смысл? Оба смолкли, делая для себя необходимые выводы. Снова воцарилась тишина, а за дверью кто-то завозился, после чего в комнату вошла медсестра. - Что это мы тут спать мешаем? Почему не в палате? – последняя фраза была обращена к Байльшмидту. Тот лишь развёл руками. - Да знаете, спать как-то не хочется. После таких приключений ни Ловино, ни Гилберт ещё неделю не смогут нормально спать. Девушка лишь вздохнула. - Ладно. Я не скажу врачу. Но больше так не шумите. Хорошо? - Угу, - ответили оба как маленькие обиженные детишки. Избалованные вконец. Тем не менее, они были куда менее любимы ежели их младшие братья. Людвиг серьёзен и ответственен. Родители гордились им, в то время как Гилберт сжимал кулаки и боролся за шанс на спасение души. Феличиано милый и хозяйственный, в то время как Ловино мог лишь цепляться за книги как последнее спасение. Старшие искали спасения во многом: в религии, в науке, в отношениях, но везде ждала неудача. Церковь отвергла Варгаса за проскальзывающее в речи сквернословие, а Байльшмидта, грустно говорить, - за дьявольскую внешность. Наука не приняла их также, посчитав излишне странными. Отношения смогли завести оба, но как оказалось – не слишком надёжные. Они вновь настолько погрязли в своих мыслях, что не заметили как ушла медсестра, оставившая им завтрак. - Приятного аппетита, - хмыкнул Ловино, принимаясь за свою порцию. Альбиносу ничего не оставалась как пожелать того же и присоединиться к потреблению пищи. Оба ели молча. Ночной разговор сильно повлиял на мировоззрение обоих. И ведь кто знает, что бы случилось, встретись бы они раньше. Возможно, оба не были бы так одиноки. Или же они не заметили друг друга. - Слушай… - Варгас временно перестал есть, - Можно мне… считать тебя своим другом? Гилберт замер. Он думал, что ему казалось. Или он врёт. Подвох. - Ну… я думаю, что можно попробовать. А потом перейти и к более близким отношениям, - Байльшмидт натянуто улыбнулся, а шатен вздохнул. - Мне кажется, я пока не смогу. Мне необходимо время. И силы. - Думаю, мы найдём их за эти три дня нашего общения. У нас должно быть много тем для разговора, - обнадёжил альбинос. Ловино благодарно ему улыбнулся. Медсестра, вернувшаяся вскоре, проверила состояние обоих, подняла немного их настроение своими шутками и ушла. Варгас и Байльшмидт переглянулись. Кажется, их ждали долгие дни бесед и открытия друг у друга новых, ранее не открытых качеств.