Слишком далекое прошлое

Бумажные лампы, стоящие на полу, были расписаны узорами в виде бамбуковых побегов, и, когда порывы ветра заставляли пламя вздрагивать, то по комнате плясали тени словно бы настоящего бамбука. Мукибо уселась в уголке, поджав ноги к груди – свежевымытая, только что из ванной, в белой юкате, которая была ей велика. Перехваченные шнурком волосы роняли капли на шелк, оставляя влажные следы. - До рассвета осталось всего ничего, - с сожалением произнесла Рин, отодвигая перегородку, и внося подносик с едой. – Подкрепись, если не успеешь поспать. Девочка помотала головой. - Ты не голодна? – Рин опустилась на колени напротив нее. Мукибо опять отрицательно качнула головой. - Лучше скажи, а то я не понимаю, - молодая женщина рассмеялась. Девочка судорожно вздохнула, и хрипло выдавила из себя: - Я… могу не спать. Долго. - Ужасно, - искренне отозвалась Рин. – Поешь… О… Удивительно, - плошки и тарелки уже были девственно чисты, - ты была настолько голодна? Не надо мотать головой, скажи словами! Мукибо поклонилась. - Я умею быстро есть. - Вижу, - девочка поежилась под насмешливо-ласковым взглядом женщины. Та отодвинула столик с пустой посудой в сторону, и подсела ближе к Мукибо. - Ну, рассказывай, - и провела ладонью по черным волосам. Девчонку заколотило крупной дрожью. - Люди прикасаются друг к другу не только для того, чтобы убивать, - заметила Рин, доставая из рукава костяной гребень. – Сиди смирно, и отвечай на мои вопросы – ты же помнишь, что Мастер приказал тебе слушаться меня? - Д-да, - на бледном лбу Мукибо крупными каплями выступила испарина, когда гребень заскользил по ее волосам. - Вот и хорошо. Садись поудобней… Ты родилась в Обществе Душ? - Н-нет… Н-не знаю, - девчонку так и трясло, она тяжело и часто дышала. - Чудесные у тебя волосы, - Рин протянула ей гребень, отметив про себя, что, пожалуй, волосы – единственное, что есть красивого в этом ребенке. – Не буду мучить тебя. Расчесывайся сама. - Есть, - худенькая рука просто терялась в тяжелых черных волнах, блестящих при свете ламп. Молодую женщину понемногу стало клонить в сон; она устало привалилась спиной к деревянной перегородке. Но даже сквозь полудрему она ощущала на себе короткие взгляды, что нет-нет, да бросала на нее Мукибо. - Что-то не так? – в конце концов, стряхнув с себя сонное оцепенение, она выпрямилась. Девчонка распростерлась перед ней, уронив гребень, уткнувшись лицом в пол. - Говори, в чем дело, Мукибо-тян, - Рин осторожно коснулась худого острого плеча. – Я же не кусаюсь. Что случилось? Та снова задрожала, не поднимая лица, и судорожно задышала. - В-вы, - услыхала Рин ее приглушенный голос, - и М-мастер… - Да? Что – «Мастер»? – женщина заулыбалась, и оказалась весьма удивлена реакцией Мукибо – ту чуть ли не подбросило. - Вот… опять, - у девочки был низковатый, с хрипотцой голос, иногда переходящий в высокий, немного скрипучий. - Что – опять? Стиснув здоровую руку в кулак, и зажмурившись, девчонка выпалила: - Мастер смотрит на вас, и у него внутри огонь. Вы смотрите на него и у вас внутри такой же огонь, но фальшивый, а он думает, что настоящий! Глаза Рин расширились от удивления, а сердце завертелось где-то в горле. - Что?.. - З…запах, - Мукибо тяжело дышала, таращась на нее, - фон… эмоциональный… меня учили… это… нетрудно… - Погоди, - Рин остановила ее жестом. – Когда Мастер говорит с тобой – ты чувствуешь что-то подобное? Девочка отрицательно помотала головой. Рин с облегчение перевела про себя дух. Слава богам, но по неизвестной причине Мукибо не ощущает притворства Сацудзо. Но… тогда как?.. - Это называется ложь… меня учили… - Да, это ложь, - спокойно отозвалась Рин. … - Женщина не всегда вольна выбирать свою судьбу. Для большинства предназначение – замужество, и не играет роли, за кем. Я знала, - Рин откинула с лица выбившуюся прядь волос, - что рано или поздно покину родительский дом, и стану чьей-то женой. Я счастлива, что замужем за твоим Мастером. Он любит меня, а то, что я не люблю его – это уже неважно. - Однобоко. Как я… - прохрипела девочка. Рин рассеянно улыбнулась. Прохладная вначале, и леденящая затем тоска обволокла ее сердце. Игра в любовь тянулась уже так долго, что начинала тяготить. Всем сердцем желала она счастья мужу… И всем сердцем желала бы оказаться подальше от него. - Ложись, поспи, - она тряхнула головой. Девочка поклонилась, но отчего-то медлила. - Что? В чем дело?.. - Уже рассвет, - виновато прошептала Мукибо. И верно – в приоткрытые створки седзи было видно, как кромка горизонта подернулась бледной полосой, медленно, но неуклонно расширяющейся. Ветер уснул, и легкая туманная дымка змеилась над влажной землей, окутывая опоры террасы. - Действительно, время пришло. *** Ночь была сырой и стылой; босые ноги то и дело сводило судорогой от холода. Ни звезд, ни луны – небо затянуло плотными черными тучами, и во мраке с трудом можно было различить собственные руки. И только кривенькие иероглифы на деревянной дощечке, воткнутой вертикально в могильный холмик, слабо светились бело-голубым. Тэнкай потер глаза – может быть, показалось? От усталости. Цветные мушки перед глазами вот-вот усыпят, свалят в холодную грязь, закружат и утопят в сонных мыслях. Э, нет… нельзя спать. Он широко зевнул, подбирая под себя озябшие, почти ничего не чувствующие ноги. Иероглифы на планке светились по-прежнему – призрачно, и едва заметно. Краску для надписи Тэнкай уволок у сторожа кладбища, не подумав, в общем-то, что ее преспокойно можно взять просто так. Только сперва разрешения спросив. «Наверное, она нарочно так светится», - мальчишка меланхолично отчищал слабо мерцающее пятно с локтя. «Чтобы кто не надо не совался сюда». Сторож давно забыл свою обязанность – совершать ночной обход кладбища, и окна его сторожки были как черные провалы во тьме. Тэнкай зябко поежился. Нет, темноты он не боялся, как и мертвяков. Черные, тяжелые, как те тучи воспоминания неподвижно лежали на сердце. Никому не расскажешь о том, как, едва сдерживая тошноту, укрывал тело учителя в подобием савана. Как с лаем, со слезами отбивал его у подоспевших соседей, вздумавших помочь. Как орал «Не трогайте!!», вцеплялся зубами и ногтями, дергал из ножен почему-то застрявший в них меч. Как скользил босыми ногами по багровой липкой крови, как надсадно кашлял после того, как вывернуло-таки возле крыльца. Пальцы ноют, кончики их распухли и саднят – кровь вперемешку с грязью под ногтями. Сам волок старика на кладбище, сам, давясь и захлебываясь слезами, рыл могилу. Не посмел положить привязанные за спиной стариковские мечи на землю, и они больно стучали по хребту. А тяжелая фляжка оттягивала пояс драного короткого кимоно. Никому не расскажешь об этом. Кажется, что если вспомнишь, случайным словом потревожишь эти воспоминания, то с ума сойдешь. Да и рассказывать некому. - Дед, - позвал он в темноту. «Хирата Томохиро» - гласили выведенные на планке неуклюжие иероглифы. – П-почему?.. Нет. Зачем? Пока хоронил – не думал об этом, только ревел навзрыд, задыхаясь, то и дело роняя заступ, и падая ничком на дно ямы. Слезы смешивались с соком влажной, сырой землей сезона сливовых дождей. «Так надо», - он зажмурился от боли в сердце, оттого, что словно наяву вновь услыхал голос Хираты. - Опять? – мальчишка приподнялся на окоченевших ногах, в голосе натянутой струной звенели слезы. – Опять «так надо»??? В Томохиро всю жизнь словно двое совершенно разных людей уживалось. Один – спокойный и излишне добрый, а второй – эгоистичный и безумный. И вот тот, второй Хирата, – никогда не объяснял причин своих поступков. А лишь с мягкой улыбкой первого говорил «Так надо». Зачем? Как острый осколок камня, мешающий дышать, в груди застряло непонимание. - Ты же обещал, - от остатков недавних слез сорвался голос. – Ты обещал, что теперь… Хорошо, что я тебе не поверил!.. Тэнкай лгал сам себе – он поверил учителю сразу и безоговорочно, но сам еще до конца не понял новости о прекрасном будущем. Слишком уж это было неожиданно. Так же, как и сейчас – не мог до конца понять, что старого Хираты больше нет. Внезапно он сгреб горсть влажной глины, и принялся яростно замазывать, стирать белые буквы имени. - Пусть никто не знает, что ты тут валяешься, - шипел мальчишка, - только я буду знать, понял? Деревяшка жалобно, но как-то издевательски поскрипывала. В сердцах Тэнкай вскочил, и наподдал по ней ногой. Один обломок так и остался торчать, а второй отлетел куда-то в темноту. - Дед, запомни, - Тэнкай тяжело дышал, - я вернусь. Но я вернусь таким сильным, что ты выползешь из своей могилы, и будешь просить у меня прощения за все, что сделал! И за то, что сдох – тоже будешь! Понятно тебе?! – крикнул он обломку деревяшки. Прерывисто дыша, он сорвал из-за спины закрепленные мечи – оба стариковских, и один свой. Немного поколебавшись, вонзил вакидзаси, так и не извлеченный из ножен, в мягкую землю могильного холмика. - Нет, так не пойдет, - и вслепую, в тьме, принялся руками рыть ямку. Уложил туда вакидзаси и потянулся к катане старика. Привыкшие к темноте глаза различали слабые блики на оковке. Тэнкай медленно, словно в забытьи, провел грязной ладонью по потрескавшемуся лаку ножен, затем, спохватившись, спешно отер их полой рубахи. - Ты… сам сказал, - он говорил, не поднимая глаз, - тогда сказал… Что они оба станут моими. Оба твоих меча. Но от вакидзаси осталась только рукоятка. Поэтому я возьму вот этот твой меч, - Тэнкай поднялся с колен, держа катану перед собой. Лезвие меча тускло блеснуло во мраке, когда он потянул с него ножны. «Тяжелый», - с восхищением подумал мальчишка, беря рукоять обеими руками. «И как же я тогда умудрился им бамбук порубить? Не-е-е, дед во мне точно не ошибся!» Далеко на востоке над горизонтом легла блеклая серая полоса. Рассвет близился. А Тэнкай не хотел, чтобы его кто-то увидел на кладбище. Пусть даже здесь, в отдаленном и заброшенном уголке. - Дед, я возвращаю тебе его! – хриплым шепотом выкрикнул он, и положил свой старый меч к вакидзаси, забросал землей, разровнял. Поместил по кругу несколько крупных, гладко обкатанных камней, и отцепил о пояса флягу. - Не реви, - приказал он сам себе, зубами вытаскивая пробку из глиняного горлышка. От жгучего, терпко-солоноватого, мерзкого вкуса саке его чуть было не вырвало, но он мужественно набрал этого пойла полный рот, и, надув щеки, дунул брызгами на камни. И потом долго отплевывался, высунув по-собачьи язык. Наконец отдышавшись, он сквозь выступившие на глазах слезы взглянул на могилу. - Я приду, понял? Я вернусь! *** Ее провожала только госпожа. Чуть бледная после бессонной ночи, с усталыми, но ласковыми глазами. У нее были прохладные ладони, похожие на восточный ветер. - Береги себя, - дорога перед Мукибо спускалась вниз, петляя по склону холма. - Так точно, - девочка наклонила голову. За пазухой косодэ лежало запечатанное послание к лейтенанту Шестого Отряда Готэй-13. Готэй. Шинигами. - Да, и передай это Мастеру, - Рин вложила в руку девочки небольшой листок бумаги, свернутый вчетверо. - Есть. - Счастливого пути, - госпожа мягко коснулась ее плеча, щурясь на первый луч восходящего солнца. - Есть. - Надо говорить «я отправляюсь в путь». Удачи, Мукибо-тян. Не сворачивай со своего пути. « - Ты не опасаешься отпускать ее одну, без конвоя, через пол-Руконгая? - Нет, нисколько. Вьюнок крепко вцепился усиками в свою новую опору. Ей некуда деваться». *** Занималось промозглое, ветреное, но все-таки солнечное утро. Просыпался тихий уезд окраины одного из районов Руконгая, в котором когда-то жил Хирата Томохиро. Домишко, в котором он некогда обитал, нынче пустовал. А бывший цепной щенок Тэнкай, глуша в себе слезы, бежал по дороге куда-то прочь. - Не реви, понял! а ну не реви! – он остановился, наклонившись, уперев ладони в колени. На отсыревшую от утренней росы дорожную пыль падали крупные светлые капли. – Не реви, кому же сказал… Не смей реветь! Только все без толку – слезы лились уже градом, и все помимо воли. Острый осколок камня в груди словно зашевелился, забился вместе с сердцем. Тэнкай кое-как доковылял до обочины, повалился ничком в мокрую траву, и дал волю слезам. Все мысли стали единым сумбурным потоком, и жалко было себя, и обидно, и еще жальче – глупого деда, который бросил зачем-то… Он внезапно ощутил себя таким маленьким и слабым, и вовсе не сильным мужчиной, как казалось еще недавно, на кладбище. Неведомое будущее катилось крутым откосом из-под ног, и было уже не остановиться. Ушел, сам ушел, а зачем? Меч этот за спиной, дедов – да любой, кто мало-мальски в оружии разбирается, безошибочно в нем работу мастера распознает. Меч-то стоит больше в сотни раз, чем все их имущество… Меч… свой оставил, дедов взял… Зачем?.. Но как-то сами собой слезы иссякли постепенно. Все еще немного всхлипывая, Тэнкай умылся росой, и обернулся на просыпающуюся деревню. Всходило солнце. «.. И пусть все начнется Снова и снова…» Тэнкай сердито загребал ногами стылую дорожную пыль, сердясь на себя за недавние слезы. Угрюмо шмыгал носом, ругался, и кусал губы, чтобы опять не разреветься. «Если ты плачешь – Ты можешь жить…» *** Мукибо скользила в сюнпо, не касаясь земли. Встречный ветер касался ее лица холодным шелком, а рассвет бил прямо в глаза. «Не сворачивай со своего пути». Солнце зажглось на белом шпиле Башни Раскаяния. «И вновь ты увидишь Солнца восход…» *** Утро хоть и было ранним, а темноволосую макушку Тэнкая уже припекало. Он недовольно повел лопатками, и потопал быстрее, прочь, дальше от Белого Города, в глушь Руконгая. На запад. *** - По приказу капитана Кучики, - безжизненное, на маску похожее бледное лицо девочки не дрогнуло ни мускулом, когда она вручала запечатанный свиток высокому молодому мужчине с шевроном лейтенанта. Тот окинул ее смешливым взглядом. - Добро пожаловать в Готэй, маленькая леди. Мукибо чуть наклонила голову, ступая на холодную белую мостовую Сейрейтея. Солнце било прямо в глаза.

…Пути разошлись…