Слишком далекое прошлое

- О, дождь кончился? – Рин потянулась к створкам дверей, немного отодвинув их. – Чудесно, - пробормотала она, с наслаждением вдыхая влажный воздух позднего вечера. Ветер коснулся ее распущенных волос, осел на лице приятной сырой прохладой. Рин вгляделась в черное, цвета туши небо, на котором выступали звезды, соскучившиеся за сезон дождей по виду земли. - Жаль, нет луны, - вздохнула женщина. Резкое шипение за спиной заставило ее подскочить – из стоящего на жаровне глиняного горшочка, булькая и плюясь, выкипала вода. - Ой-ой, - весело и встревоженно воскликнула Рин, потянувшись к крышке голой рукой. Широкий рукав мазнул по сетке жаровни. - Осторожней! - незаметно вошедший Сацудзо ухватил кипящую посудину, отставляя ее в сторону. Рин сокрушенно покачала головой, разглядывая опаленную кайму рукава. - А я так хотела приготовить для тебя чай, - обмотав ладонь тканью, она подняла крышку горшочка. Несколько кипящих пузырьков вырвались на поверхность, в лицо ей поднялись клубы горячего пара. - Еще не все потеряно, - Сацудзо улыбнулся, наблюдая за тем, как Рин, смущенно и смешливо хмурясь, взбивает ярко-зеленую кашицу бамбуковым веничком. Правила чайной церемонии были бы уместны в чайном домике, но только не здесь, когда они только вдвоем. Он передал ей сосуд с кипятком, на миг задержав на нем рассеянный взгляд. От Рин не укрылось это. - О чем ты подумал? - Когда снимаешь крышку с кипящего сосуда, - он смотрел мимо жены, в непроглядную черную полосу меж отодвинутых створок седзи, - то его содержимое кипит еще некоторое время, и так и норовит выплеснуться. Хотя крышка уже снята. Рин отвела глаза, передавая ему тарелку со сладостями. - Она постепенно осознает, что подчиняться больше некому. Пусть я назвался ее Мастером, - Сацудзо сильно отхлебнул из чашки, и поморщился – чай был больно уж крепок, - но в действительности я им не являюсь. Разумеется, ей даже в голову не приходит мысль о том, что я в чем-то могу превосходить ее Наставников, а это означает то, что подчиняться мне смысла нет. К тому же, - он понизил голос, - ведь она сражалась со своей Наставницей в тот момент, когда ее отряд настигла Кара Стражей. - Бунтарский дух в ней изначально, - Рин подтянула колени к груди, поудобнее садясь рядом с мужем. – С таким-то увечьем… немудрено. - Что еще более удивительно, - эхом откликнулся муж. Молчание нарушало лишь легкое поскрипывание сохнущих на ветру досок, да негромкий шелест деревьев снаружи, в темноте. - Крышка снята, но вода продолжает бурлить, и рваться наружу. Мне предстоит снять ее с огня, - Сацудзо допил остатки чая, и отставил чашку в сторону. - Ты по-прежнему ненавидишь ее, - Рин тихонько коснулась его руки. - Нет, - он не смотрел на нее. – Не ненавижу. Она всего лишь отвратительна мне. - Ребенок… Она всего лишь дитя… - начала было она, но муж остановил ее решительным жестом. - Дети разные бывают. И все, закончим на этом, - и привлек жену к себе. - Но я хотела еще сказать, я подумала, что… - После. Все после, - распуская узлы шнура на ее поясе оби, Сацудзо еще успел пожелать про себя, что, если Мукибо решит взбунтоваться именно сейчас, то… пусть лучше подождет. Так же, как и отчет в Готэй о том, почему же он не направил девочку сразу в отряд, а привел прямо к себе домой… Ну и как же им объяснить, что он попросту очень хотел увидеть свою жену? «Мукибо». Угловатое, неблагозвучное, некрасивое имя. То первое, что стало принадлежать в этом мире только ей. Корявый набор звуков, родившийся в выкрике отчаяния. «Без надежды в крайней степени». - Му-ки-бо, - одними губами произнесла девочка, глядя на серую стену святилища, и закрыла глаза, ощущая, как сердце гулко толкнулось в груди. Словно отвечая ему, на пол шлепнулась дождевая капля. Имя. - Му-ки-бо, - уже громче повторила она, вставая с колен. Тело. Тело, давшее ей имя. На тыльной стороне увечной руки белел шрам, расплывшийся немного за долгие годы, но все-таки еще четкий. И, словно трещины по глади зеркала, от него разбегались линии татуировок. Символы, с горем пополам заменяющие ей в бою здоровую руку. В бою. Она – оружие. Только чье теперь? Сердце замерло с болью – ответ пришел сам собой. «Больше ничье». Ее словно что-то подтолкнуло в спину, и она шагнула к окну, высовывая в приоткрытое окошко кончик здоровой ладони. С желобков черепичной крыши скатилось немного дождевой воды. - Мой дождь, - и говорить тоже было непривычно. В горле встал колючий комок. И ладонь обожгло чем-то, но она не сразу отдернула руку. Защитная печать мерцала зеленым, гудя, словно потревоженный шмель. Несколько сотен таких, как она, окутывали маленькое здание святилища, словно кокон. Мастер… Система защиты в камерах «Гакуэн» была в несколько раз слабее той, что стояла здесь. Он боится? не доверяет? Мастер… Мукибо стиснула лоб рукой, словно стараясь хоть как-то унять разбушевавшиеся мысли. Кто он, этот… Мастер? И зачем она ему? В отсветах сумерек за окном она различала темные полосы татуировок на коже. Ему нужно это? Но печати «Гакуэн» взломаны. Нет – сломаны. Все, что у нее осталось, как у оружия – это натасканное, хоть и хилое тело, боевые рефлексы, заклинания, навыки… Осталось… у нее. Только ей. И больше – никому. Имя… и тело. И чувство дождевых капель в дрожащей ладони. И колючий комок в горле. И вкус риса, не похожий на вкус казарменной еды. И то чувство, когда… Защитные печати взвыли, зазвенели, словно натянутые струны – и погасли с тихим шипением. Бумага на створках седзи вяло захлопала, затем сильнее – поднимался ветер. Мукибо машинально нажала на них – и они разошлись в стороны, скрипнув мокрым деревом. Колючий гравий под босыми подошвами. Пронзительный восточный ветер, от которого дыхание перехватило после душной коробки святилища, влажная, бархатно-черная, словно тушь, ночь с шелестом листьев, запахами цветов… Мукибо медленно повернула голову туда-сюда, осматриваясь – таким мир она видела впервые в жизни. Таким, когда не следят, не приказывают, не руководят. Мир, где принадлежишь только себе. Когда у тебя есть имя, а тело – твое. Воздух, которым дышишь – твой. Мысли – твои. Когда в неясной пустоте вслепую себя нащупав, вцепляешься – и уже больше не отпускаешь никогда. Когда можешь сказать себе: «Я – есть». Порыв ветра взметнул полы белого плаща, открывая рукоять занпакто. Тот, кто называл себя ее Мастером, стоял на противоположном конце двора, и смотрел прямо на нее. Гравий заскрипел под его медленными шагами. И, словно завороженная, Мукибо пошла ему навстречу. Свобода… Ощущая токи жизни в каждом прикосновении воздуха, в каждом камне под ногами, чувствовать, как в тебе колотится эта же жизнь, и осознавать, что, вот, еще немного и все, конец… Реяцу слабо засветилась вокруг здоровой руки, девочка вдохнула поглубже – глаза заслезились от незнакомой саднящей боли. А он приближался. Обостренное обоняние ощущало горьковатую смесь запахов ириса и полыни, ставших особенно сильными во влажном воздухе. Слышно, как шуршит шелк, слышно его ровное дыхание, слышно, как… - Иди, - звук голос пронзил, словно удар меча в упор. – Ты свободна, - и он прошел мимо, слегка задев ее лицо концом гинпаку. «… Когда вьюнок лишается опоры…» Остатки заряда духовной силы развеялись с тихим потрескиванием, рука сжалась в кулак… и бессильно повисла, а колени, задрожав, подкосились. Девчонка рухнула на землю, вцепляясь пальцами в гравий, до крови; зажмурившись, не веря собственным ушам, не смея поверить в то, что чудо жизни не закончилось. - М-мастер, - слово было выдохом, смешанным со всхлипом. - Мастер!.. «… - Когда вьюнок лишается опоры… он будет ползти по земле, ища на что опереться. Изломанный, скрюченный, некрасивый. А когда найдет - поднимется снова. Ее смысл – в служении, Сацудзо-сан». «Значит, ее смысл во мне», – с жалостью и отвращением капитан наблюдал, как девчонка дрожит всем телом, распростершись на земле перед ним. И замер, когда она подняла на него чумазое лицо. Признательность. Благодарность. Преданность. - Благодарю вас… Мастер. Он не ответил ничего. «Рин, что бы я делал без тебя…» А она была уже тут как тут. - Прошу прощения, - выскользнула из-за стены, кутаясь в домашнюю юкату, - но, мне кажется, что уже слишком поздно для ночных прогулок… - Подожди, Рин, - Сацудзо обратился к девочке. – Мукибо! Та вскинула голову, преданно глядя на него. Мужчина вынул из складок косодэ запечатанный свиток бумаги, и бросил ей. Перепачканные пальцы сомкнулись на нем. - На рассвете ты отправишься в Сейрейтей. Вручишь это послание моему лейтенанту, и останешься ждать моего возвращения при отряде. А пока ты здесь – во всем подчиняйся госпоже Рин. - Да, Мастер, - прошептала девочка, вновь падая ниц. Кучики шагнул к жене, слегка коснувшись ее руки. - Я отправляюсь, - и задержал на ней взгляд. Мукибо вздрогнула, не поднимая головы. - Береги себя, - Рин улыбнулась, прикрывая глаза. Мгновение – и капитан Кучики исчез в рывке сюнпо. - Береги себя… - задумчиво повторила молодая женщина. - Мукибо-тян, - и присела рядом с по-прежнему коленопреклоненной девочкой, помогая ей встать, - пойдем. Та смогла только кивнуть. Пальцы намертво сжались на свитке, ослабевшие ноги еле-еле переступали. Рин приобняла ее за плечи, и повела в дом.