Слишком далекое прошлое

Устало опускается солнце во мглу облаков над горизонтом. Ветер притих, и темно-красные ветви деревьев неподвижны. Тяжелый влажный воздух застывает в легких терпким дыханием осенних хризантем, пропитанных росой. Далеко на востоке поднимается бледное пятно. Идет каннадзуки – десятая луна. Холодно и промозгло. Уголки каналов рисового поля кое-где подернулись островками первого ледка, что ловит отблески заката. Красное солнце, лохматые кленовые ветви. Лучи отражаются на воде, пропитывая ее тревожным багрянцем. Ноябрь. Сгущалась ночь. Кровь леденящий вой выпи раздался с дальнего конца поля, оттуда, где начинались болота. Над землей, поднимаясь, заклубился туман, и показалось, что осенняя мгла стала чуть светлее. Если бы какой-нибудь случайный прохожий вдруг поднял голову, то взгляду его предстали бы две узкие полосы нарушенного тумана. Порхнул слабый порыв ветра, мелькнуло что-то черное, словно крылья бабочки. Тихий звон – и все. - Катори, опять ты, собачий сын, с васаби переборщил, - проворчал мужской голос. – У меня же изжога. - Жуй, что дают, - нахально отозвался другой голос, помоложе. – Или сам готовь, если моя стряпня тебе не нравится. - Я тебе это припомню, - угрожающе, но без особой охоты пообещал первый. Говоривших было не видать – то ли это мгла так хорошо скрывала их, то ли они притаились где-то?.. - А что сегодня за задание? – уныло спросил молодой голос. В ответ ему послышалось невнятное мычание набитого рта. – Хаяма-сан? - Задание как задание, потом все объясню и покажу, - с усилием отозвался первый. – Тебя ко мне в помощники приставили. Смотри и учись, наверное, в будущем по этому пути пойдешь. - Снова всякую ерунду осваивать… Надоело. - Не жалуйся, а выполняй, - послышался негромкий шорох листьев, и капли измороси посыпались с дерева. - А что сегодня будет? – поинтересовался тот, что помоложе. - Девочку ждем, - лаконично ответствовал старший. - Девочку? - Здесь – одну. В двух-трех ри отсюда – еще несколько. - А что там? - Там деревня побольше, - рассеянно отозвался первый. Скрипнула ветка, резко дернувшись вверх, осыпавшись дождем капель, и мягкий прыжок коснулся поблекшей осенней травы. - Спускайся, пешком пойдем. - Хай-хай, - пробурчал второй. – Хаяма-сан, а зачем к тебе именно меня приставили? К тому ж мы с тобой из разных отрядов как-никак?.. - Откуда мне знать? Начальству виднее, оно умное и стихи слагать умеет. По слухам, это у них нововведение такое – мол, для поднятия атмосферы дружбы и боевого духа… Как будто у нас с этим неладно. - На то они и вышестоящие, - усмехнулся Катори. Две темные фигуры показались из молочной пелены. Один – с узкой бородкой, заросшими щетиной щеками, с усталым взглядом круглых глаз, на голове носил соломенную шляпу – каса, и был крупнее, и выглядел постарше своего спутника. Спутник же имел холодные, прищуренные черные глаза, две родинки на правой скуле и оттопыренные уши. Голову он повязывал веревочным жгутом, жесткие волосы встали на затылке дыбом. Оба ночных путешественника были облачены в черные шикахушо, у каждого за поясом виднелась катана. Сандалии шлепали по намокшей земле. Капли тумана срываются с полей шляпы. Младший поежился от влаги, попавшей за шиворот. - Надо было как и ты, шляпу надеть, - проворчал он. Хаяма только ухмыльнулся. - Век живи, век учись. - И дураком помрешь, - хмуро ответил Катори. – Далеко еще идти? - Нет, не слишком. - Достало… Туман неспешно подергивается блеклыми желтыми огоньками – словно обжаренные семечки кунжута на рисовом колобке-охаги. В ноздри ударяет запах жилища и нечистот; из-под ног вываливаются комки глины и осыпаются в канал с вязким бульканьем. Где-то зашлась в бешеном лае собака, но мгновенно умолкла, словно почуяв ту ауру инаковости, что исходила от двоих пришельцев. Ободранный кот шарахнулся в сторону, хрипло вякнув, и зашуршал седыми от измороси кустами. Послышался еще более недовольный мяв – кот промок насквозь. - Ну и? так и будем кошек пугать? – Катори наподдал ногой очередной ком земли. Хаяма укоризненно взглянул на него. - Да потерпи ж ты, не на пожар спешишь. - Ну а где эта твоя девочка? Имей в виду, я в первый раз на таком задании… - Девочка еще не родилась, - прервал его напарник, - но уже скоро. Словно подтверждая его слова, туман прорезал сердитый детский крик… - А моя жна родит мы-ы-не сына-а! А! А я буду… пить саке… и жрть саке, и буду пить саке от радости за сына-а-а-а! - Сосед, а налей-ка ищщо-о!.. - Старуха, какой я те сосед?.. Иди к моей жене, карга вонючая!.. - Да че с ней сделается? Рожать… ик… каждая умеет… За окнами – туман и ночь, в комнатушке – тусклая лампа, и блестят пьяные глаза собутыльников. Коренастый крепыш неопределенного возраста – пьянство и изнурительная работа привели его к тому порогу, за которым и тридцатилетний кажется стариком. Он радостно скалит в ухмылке щербатый рот, раз за разом опрокидывая туда содержимое сакадзуки. От запаха плохого саке у любого заслезились бы глаза, да только не у этих людей. Напротив него сидит пьяная вдрызг старуха, безобразная до тошноты. Ее грязные трясущиеся руки еле-еле могут удержать пиалку, в которой плавают концы ее растрепанных седых волос, пахнущих нечистотой и нищетой. - Иди к моей жене! – мужчина ударил флягой с саке по шаткому низенькому столику. – Ты повитуха или кто, а? - А чего мне к ней ходить? Вона, третьего дня у Цукудэру-чана сука ощенилась, так сама рожала! Восемь кутят! А твоя чего? Хуже собаки, что ли?.. За окнами – туман и ночь, в комнатушке – тусклая лампа и пьяные, а за перегородкой, одна в темной комнате – женщина. Ее сводит от боли, но она молчит. Молчит, потому что боится своего мужа. «Боги, духи, спасите меня, умоляю! Спасите моих малышей!..» … Окровавленный комочек в неверных руках старухи сучит ножонками и басовито кричит. - Сосед!.. гля-ка, твоя расстаралась! Эк какой удалец! - У меня сын! Сын!.. старуха, еще саке!.. Новорожденный небрежно завернут в старое тряпье и брошен в углу на циновке, а отец и повитуха отправляются пьянствовать дальше… - Хаяма-сан, - Катори привстал на цыпочки, заглядывая в темную внутренность комнатушки, - она мальчика родила, - младший обернулся на семпая, укоризненно скривившись. Тот только отмахнулся. - Она двоих ждала. Вторая – девочка. - Ой ли? – Катори недоверчиво поднял брови. - Не боись, я не первый год на этой работе, - Хаяма пощелкал по краю шляпы, стряхивая капли. – Я чую издали, если где-то новая душа появляется… - Хм… - протянул его напарник, отходя от домишки. Воцарилось молчание, и только невнятные хрипы и писк из-за стены нарушали ее. - Почему бы на такую работу не отправлять женщин? Им такое точно должно быть ближе, - Катори вновь поежился. Его семпай грустно усмехнулся. - Скоро сам все поймешь. … Явившаяся в этот неласковый мир девочка раза в полтора меньше своего старшего братишки. Жизнь в ее тщедушном тельце едва-едва трепещет, и душа, едва войдя в него, уже готова рвануться прочь. Ручки прижаты к груди, и лишь спустя некоторое время можно будет понять, что правая – сухая. Дыхания малышки не хватает даже на крик, и она всего лишь тоненько кряхтит, слабо барахтаясь в луже крови на рваной циновке меж ног матери. - Дочку еще рдила! Ох уж и довесок, нечго скзать!.. Да зчем мне дочь?! Лучше б еще однго сына родила!.. - Сосед, ну уж как сам постарался, - захихикала старуха, подхватывая девочку. – Что, сразу ее? - Да не, кинь к сыну, пусть полежит… … Полутемное забытье, пляшущие тени… и пустота, щемящая пустота… Чего-то нет. Не хватает. Столь же важного, как воздух. Даже те, кто притаился в ночном тумане, не видели слез, струящихся из-под прикрытых век молодой матери. Малыши пищали в углу, плача от холода и голода, а за стеной закончилось саке. Молодой отец упал лицом на столик, и теперь храпел, да так, что тростниковая крыша, казалось, испуганно трепещет. А его собутыльница, шатаясь и налетая в темноте на стены, проковыляла к роженице. - Так… ага… вот ты где, моя малепусенькая… ик!.. Ути, иди к… б… буле… ик… Закутанный в тряпки живой комок в ее руках беспокойно закопошился, словно предчувствуя недоброе. - Ух! – артритные пальцы нажали на шейку. Послышался неприятный щелчок, и молодая мать вздрогнула и застонала сквозь беспамятство. Катори, что продолжал наблюдать за происходящим, попросту передернуло. Он отскочил от окна. - Но как же?.. - растерянно пробормотал он, взглянув на Хаяму. Тот только вздохнул, пробормотав что-то неразборчивое, и поглубже надвинул шляпу. Послышались спотыкающиеся шаги, и на пороге показалась старуха. Кое-как размахнувшись, она попыталась было запустить комок в канал, но не удержалась и рухнула ничком. Ноша вырвалась из трясущихся рук и покатилась вниз по откосу. Негромкое бульканье, и вновь воцарилась тишина. - То-то же, - до ночных гостей донеслось бормотание карги, - вот сгниет, глядишь, рис на тот год у соседа ур… урод… уроди… уродится… Небось и вспомнит старую, не оставит без… - пьяное ворчание переросло в храп. - Вот бестолковая тварь! – с чувством выругался Хаяма. Катори изумленно воззрился на семпая. - Хаяма-сан… - но тот уже спускался к каналу. Гладь воды подернулась неясным свечением, словно на дне канала зажегся крохотный белый огонек… - Не того прикончила, тупая карга, - старший плюнул в сердцах, возвращаясь. На ладонях, намозоленных рукоятью меча, слабо светилась душа. Малыш не плакал, лишь беспомощно попискивал и возился. Тонкая цепь в его груди еле слышно позвякивала. - Хаяма-сан, да чего ты так переживаешь? И пацана отправим, - торопливо говорил Катори, поспешая за старшим. Тот только отмахнулся – мол, захлопнись. Остановился возле слепого окошка, словно что-то ожидая. - Нет, ну это… - протянул напарник, поудобнее перехватывая душу мальчика, которую Хаяма передал ему. - Вот и девочка, - легкий серебристый сгусток медленно выплыл из стены, собираясь на руках мужчины в крошечное тельце. - Она… сама ведь, да? – помолчав, тихо спросил Катори. - Сама. Ветер вздрогнул в деревьях коротким порывом. Зашуршала под градом капель осенняя трава, заунывно взвыла собака где-то вдалеке. - Бессмысленная смерть, - глядя на задремавшего мальчика, проронил Хаяма. – Девчонку не жаль. Так и так умерла бы, а этот… - У нее есть духовная сила, - Катори слегка прислушался. - Да вижу уж, - старший осторожно коснулся пальцем правой ручонки девочки. – Хоть и калека, а сила действительно немаленькая. Она могла бы стать предсказательницей, или лекаркой. Родись она в другом месте. - Хаяма-семпай, - осторожно позвал Катори, - а может быть, она знала, куда идет? Напарник нахмурился. - Опять ты про эту чушь о душах, выбирающих свой путь! Сколько раз тебе повторять – души приходят в мир живых случайно! Нет такой души, что шла бы в этот мир только для того, чтобы умереть в нем… - Нет, говоришь… Может быть, - младший коротко глянул на сморщенное личико девочки. – А если все-таки – да? - Заткнись, дубина! – рявкнул семпай. – Что, по твоему, все те души, что в девочках воплощаются в таких трущобах, как эти, - он со злостью пнул камень, что негромко стукнулся о стену дома, - нарочно идут на это? На воплощение и смерть? Не смеши… Их иной раз сотнями вылавливаешь из каналов, - горько заключил он. – А еще спрашиваешь, почему женщин на эту работу не отправляют… Они ж не выдерживают, женщины, что с них взять… Сердца у них нежные чересчур. Детенышей и мне жалко, что уж говорить. По первости и меня корежило дай боже, а что поделаешь? Там, где дети – там и холлоу, души-то чистые, невинные, на них как мухи на гниль тянутся. Еще и попадаются такие, как девчонка эта – с духовной силой… Там вообще хоть караул кричи. Идиоты вроде тебя, - он снова сплюнул, считают, что Собиратель Детей – это что-то наподобие собирателя цветов. Детские души видеть тяжелее всего. Потому что это дети. И умирают они, еще ничего толком сделать не успев… Эх, да чего я тут распинаюсь… Ты ж не видел, тебе не понять. - Само собой, - Катори пожал плечами, - я в первый раз на таком задании. И это тяжело, - с болью в голосе прибавил он, укрывая спящего малыша полой косодэ. - Выбор невелик, - хмуро отозвался Хаяма, - или кормить девчонку лет десять, чтоб она потом надорвалась и померла от работы в поле, или сразу – шею свернуть и в канал. Все выбирают меньшее из зол. А тут такого здоровяка по ошибке прихлопнули… Девчонка-то и сама бы умерла. Мать их жалко, - неожиданно вздохнул он, - первенцы же… Матерей всегда жалко… - Ничего, еще родит, - Катори попытался улыбнуться. - Не родит, - вздохнул семпай, - девчонка из нее последние силы вытянула. Чувствуешь? - Ага… Действительно, больше принять душу она не сможет… точнее, ни одна душа к ней больше не притянется, - напряженно отозвался младший. Ветер снова дернулся в небе, разгоняя холодные клубы тумана. Мерзнущая девочка тихонько расплакалась. - Ладно, пора отправлять их, - вздрогнув, заключил Хаяма, кладя ребенка на землю и вынимая меч. - Я «похороню» мальчика, лады? – неуверенно предложил Катори. Напарник кивнул. - До него мне дела нет… а вот девчонку отправлю-ка я в спецприемник. Реяцу у ней действительно впечатляет. - А у пацана нет, - Катори тоже извлек меч из ножен, – ни капли. - И пусть его… - Хаяма-сан, - парень внезапно замер. – Я думаю, что не гожусь для такой работы. Это… - он шумно выдохнул, пытаясь прогнать выступившие на глазах слезы. - Любую работу можно выполнять как следует, - сумрачно ответил его напарник. – И сердце всегда можно закалить. Другой вопрос, сколько на это времени потребуется… - Таких маленьких я никогда раньше не хоронил, - прошептал Катори, судорожно вцепившись пальцами в повязку на голове. - Хочешь, я за тебя его отправлю?.. - Нет, - младший присел над малышом на корточки, и взялся за меч поудобнее. Кончик лезвия аккуратно чиркнул несколько раз по нежной коже. На крохотном плечике алым выступили линии иероглифа «клык». - Не хочу я, чтобы он погиб в Обществе Душ, - смущенно пояснил Катори. – Этот знак поможет ему… пусть вцепится в жизнь, как волк клыками в добычу. Уж извини, - ощетинился он на усмешку напарника, - первый и последний раз!.. - Тогда… - грубое лицо Хаямы слегка осветилось, - я тоже помечу. - «Надежда»? – растерянно вопросил Катори, разглядев в тающем ночном тумане линии на тыльной стороне увечной ручонки. - Не ожидал от тебя такой сентиментальности, Хаяма-сан. - Это все из-за тебя, - буркнул тот. – Давай, совершай Погребение. Концы рукоятей осветились голубым мерцанием вспыхнувшего знака. Как печати, приложились на детские лобики, и две маленькие черные бабочки, танцуя вихре сияющих духовных частичек, исчезли в предрассветной мгле. - В жизни… никогда раньше не было столь тяжело отправлять душу, – выдохнул Катори, зажмурясь. Хаяма ухмыльнулся. - Давай работай, а то вишь, расклеился. Такая у нас работа. Ничего не попишешь. - Так точно, - отозвался парень, покидая место Погребения детей. Инцидент был исчерпан, и только неприятные воспоминания вкупе с переживаниями еще недолго бередили душу. А на сердце молодой матери было пусто, так пусто, как бывает только на пороге безумия. Луна скользнула по туману серебром, осветив напоследок двоих ночных путешественников, зовущих себя шинигами.