Я не шучу

Коротенько, минут на сорок… © Но, надеюсь, вы не заскучаете, и время пролетит незаметно))) «Что ж его так трясет-то?» — удивился Джон и тут же затрясся сам. …Распластавшись на широкой постели и на редкость художественно задрапировав свои чресла, Шерлок встретил Джона улыбочкой, которую, как видно, посчитал развратной. На самом деле ничего развратного в его улыбочке не было: кривоватый изгиб странно обесцвеченных губ. Боится, что ли? Точно, боится. Знает, с кем дело имеет. И правильно. Пусть боится. Это ему не какие-то там сопливые педики, это ого-го кто. Джон вызывающе оглядел незадачливого гомосексуала с головы до ног. — Ну? И сбросил на пол халат… …Сначала вышла накладка. Выждав на кухне обозначенный временной лимит, Джон решительно поднялся к себе. Встретила его пустая, притихшая спальня, и в душе взыграло такое бурное море разочарования, что Джон вынужден был себя осадить: стыдно быть кровожадным и мстительным. Стыдно. Потом до него дошло: кроватей в квартире две. Потом были прикрытые одеялом трусы в симпатичную аквамариновую полосочку и сведенный похотливой судорогой рот. Потом — грозное и беспощадное «Ну». Потом — упавший к ногам халат, в котором Джон благополучно запутался и, отчаянно чертыхаясь, едва не уткнулся носом в прикроватную тумбочку. Одним словом, начало жестокого траха оказалось совсем не таким, как в порно кино. И вот теперь они лежали рядом, на расстоянии двух ладоней, и дрожали как напуганные котята. «Ничего не понимаю, — размышлял Джон в такт собственным содроганиям. — Мне, идиоту, все это в новинку, и, само собой разумеется, организм на противоестественные условия реагирует паникой. А он-то с чего робеет? Столько попок погладил… Господи, Шерлок?! Представить себе не могу. А почему не могу? Вот же он, рядом. Зубами стучит. — Джон потрясенно округлил глаза. — Будь проклято все на свете, я в постели с Шерлоком Холмсом. И это уже не шутка. Ну и хрен с ним, — решил он себя подбодрить и слегка раззадорить. — Подумаешь, Шерлок Холмс. И что? Тоже мне, принц датский. Сейчас я тут устрою… эксперимент». Но продолжал тихо лежать, злясь на неуместную лихорадку. Пауза затянулась. Ну и долго этот цирк будет продолжаться? Трусы, что ли, снять… Он слегка шевельнулся, и сосед, в данный момент по постели, пулей метнулся к самому ее краю. — Ты чего скачешь? Дрейфишь? — Вот еще! — Шерлок придвинулся ближе. — Просто… Просто склонных к агрессии натуралов у меня еще никогда не было. — Да-а? Хм… Тогда понятно. Я склонный к агрессии натурал. Охренеть! Полежали еще немного, и Джон решил, наконец, взять инициативу в свои сильные, натуральные руки. — Итак. С чего начнем? Как там это у вас начинается? — У кого — у вас? — У гомиков, у кого же еще? — А-а… Полагаю, начинается с ласк. — Полагаешь? — Джон развернулся и улегся поудобнее — набок. — Что значит — полагаешь? — Не пытайся меня подловить. У нас все начинается так же как и у вас. — Я и не собирался тебя ловить. Кстати, у нас все начинается с поцелуев. Шерлок снова метнулся и посмотрел с опаской. — Целоваться не буду. — Как знаешь. Я, кстати, тоже не разбежался нежности разводить. Это так, к слову. Чтобы ты знал, как все происходит у нормальных людей. — У ненормальных тоже все происходит, — обиженно буркнул Шерлок и даже свою древнеримскую драпировку отбросил, явив взору Джона те самые синенькие полосочки на трусах — эластичных, изящных, туго обтягивающих небольшой, но явно многообещающий член. На который Джон и уставился с нескрываемым любопытством. А чего скрывать? Все равно увидеть придется. Стоило признать, Шерлок был очень хорош в этих своих полосочках. Очень. В меру мускулистый, длинноногий, тонкокостный. Молодой олень. «По сравнению с ним я какой-то заезженный мул», — огорченно констатировал Джон, мысленно рисуя свою невысокую, плотненькую фигуру (жареный картофель, чтоб его колорадский жук пожрал до последнего клубня) и совсем не оленью стать. — … но не с первым же встречным, — продолжал между тем Шерлок. Джон задохнулся от возмущения. Даже невыгодное сравнение мула с оленем вылетело из головы. «Я?! Я для тебя первый встречный?! Мне это нравится! — бесновалось в смертельно оскорбленной душе. — Пакеты с едой из магазина таскаю, рагу это гребаное тушу. Чай, кофе, сю-сю-сю. Забочусь. Оберегаю. Думаю о тебе. Даже в клинике думаю: как ты, все ли в порядке. Звоню. Пишу. Да я тебе ближе отца с матерью! Первый встречный… Пусть тебе теперь твои гомики задницу подтирают, а я… » И тут же вспомнил о цели визита. Бытовые и моральные разборки явно были сейчас не к месту и не ко времени, Джон это хорошо понимал. Ну смешно же, ей-богу, двум полуголым мужикам с весьма недвусмысленными намерениями выяснять, кто из них кому мать родная. Придется хоть и с трудом, но проглотить обиду. Но потом Джон поклялся себе припомнить этому любителю мужских gluteus maximus и первого встречного, и все его педерастические выкрутасы. — Хватит валяться. Не на Бора-Бора, — сердито проворчал он и приказал: — Давай начинать. У меня выходной, между прочим, и забот невпроворот. Сделаем друг другу… это… это самое… — Минет? — Какой, нахер, минет?! Размечтался! О минете забудь. За минетом катись к своим педикам. А мы с тобой это… Черт! Что ты там болтал, когда чуть по носу мне не двинул? — А-а, вот ты о чем. Подрочим? — сжалился Шерлок и, неожиданно осмелев, добавил со знанием дела: — Что ж, можно и подрочить. Но одновременно я не люблю — отвлекает от ощущений. Предпочитаю поочередно. Начнем с тебя. Все-таки ты, так сказать, у меня в гостях. Не возражаешь? Абсурд набирал обороты. В голове возобновилась бомбардировка. Мысли нещадно долбили черепную коробку, а основная и самая неугомонная носилась по извилинам как взбесившаяся оса: Остановиться. Немедленно. Сию же секунду. Погостил и быстро домой. Пока не поздно. Но осу эту Джон яростно гнал, потому что уже было поздно. Потому что отступить он не смог бы даже под угрозой расстрела. Натуралу опозориться перед гомиком?! Ни за что. Будь он хоть трижды Шерлоком Холмсом. — А чего возражать-то? Давай, приступай. Трусы снимать? Шерлок шумно сглотнул. — Не обязательно. Я пока так. — Как — так? Что значит — так? Вы дрочите друг другу через трусы? Вот это я понимаю, страсть! А как же?.. — Прекрати задавать вопросы и ложись на спину! — Ладно, ладно. Не психуй. И поосторожнее… там. Джон поправил подушку, устроился поудобнее и приготовился. Сам не зная к чему… …Кончал он мощно, закатывая глаза и бездумно выкручивая соски. Из горла рвался хриплый нечленораздельный рык, и колотило тысячевольтно. Трусы, сорванные нетерпеливой рукой, валялись на полу туго скрученным жгутом. Рядом примостилась подушка — так отчаянно металась по ней голова одуревшего от наслаждения агрессивного натурала. Было неправдоподобно хорошо. В груди бушевали смертоносные ураганы: нежность к притихшему Шерлоку, чьи пальцы, как приклеенные, все еще сжимали его слегка поникший, исходящий жаром удовольствия орган; желание схватить в охапку, зацеловать, заласкать, сожрать. И еще много чего такого, что оглушенный Джон чувствовал впервые в жизни. Не зря Шерлок размахивал перед его носом руками — эти руки в самом деле могли творить чудеса: стоило им горячо лечь на безучастный, скептически настроенный член и слегка надавить, а потом осторожно сжать, погладить и снова сжать, как тот вмиг растерял весь свой скептицизм. И всю свою безучастность. Даже сквозь хлопок к нервным окончаниям потекли такие яркие волны, помчались такие огненные разряды, что Джона дугой согнуло. — Шерлок, — только и смог прошептать он, проваливаясь в сладостное беспамятство. В промежность вселился сам Дьявол и, призвав на помощь адское пламя, подпалил гениталии Джона. И огонь этот был чистым, нестерпимым блаженством, от которого Джон, не помня себя, рычал на всю спальню. Тонкие, чуткие пальцы одним махом разметали незыблемый, устойчивый мир. А Джону было плевать. А Джон плыл в бурлящем потоке, кое-как приходя в себя. Это было невероятно. Но, быть может, мир давно уже потерял былую незыблемость? И давно уже трещал и расползался по швам, как любимые, и, казалось бы, очень прочные джинсы? Кто знает, кто знает… — Пусти, — выстонал Джон, мягко накрывая ладонью волшебные пальцы. — Оторвешь. Пальцы послушно разжались, и он не выдержал — развернулся и сграбастал в охапку длинное тело, прижал к себе, задышав глубоко, с каким-то чувственно-сентиментальным надрывом. Что со мной?! С ума я, что ли, сошел? Но я же не знал. Не подозревал, что с ним может быть так… Голова кругом. Околдовал. Чего-то куда-то подлил или подсыпал — с него станется. Не зря он терся возле рагу. Помощничек… Жизнь мне сломал, подлец. Надо срочно отсюда валить. И обнял еще ненасытнее — того и гляди задушит. В пупок воткнулся горячий, жаждущий кол, настойчиво рвущийся сквозь намокшие полосатые путы, и дрожью обдало от макушки до пят: крепко стоит. Куда валить-то, боже ты мой? Меры надо принимать. Срочные. Безумие завладело каждой клеткой разомлевшего тела, и, как видно, клетками головного мозга — в первую очередь, потому что окончательно спятивший Джон вдруг выпалил: — Так уж и быть, можешь меня трахнуть. И черт с ней, с жизнью. Все равно уже сломана. От этого крамольного, подтверждающего полную капитуляцию предложения Дьявол в паху победно расхохотался: Йю-ху! Свершилось! Нашего полку прибыло. Добро пожаловать в Пекло, господин извращенец. Нам очень вас не хватало. И подбросил в пламя дровишек. Бешено, страстно хлынула похоть — ослепительная и беспощадная. Хочу его, хочу с ним, хочу, чтобы он меня. Рррр… Вот вам и натурал. Но Шерлок вдруг затрепыхался в его руках с явным намерением вырваться и ускользнуть. — Нет, нет. — Почему? — Джон непонимающе вглядывался в смятенное, раскрасневшееся лицо, пытаясь найти объяснение неожиданному отказу. — Почему, Шерлок? Я готов на любые жертвы… Шерлок отрицательно мотнул головой и вновь забубнил свое: — Не надо жертв. Нет. Нет. Он прятал глаза, кусал губы и продолжал слабо, но настойчиво рваться на волю. Джон собрался было обидеться — ну ничего не может сделать по-человечески! — но в одной из более-менее благоразумных клеток его распаленного страстью мозга шевельнулась здравая мысль. И следом за ней накатила досада. Шерлок деликатничает, а он… — Осел. Шерлок, я настоящий осел. Тебе, наверное, неприятно? Я, конечно, принимал душ, но не до такой степени. Черт, какой же я недогадливый олух. — Да прекрати ты, бога ради! — как-то уж слишком жалобно простонал Шерлок. — Никакой ты не олух. Все мне приятно. Все, понимаешь? И плевал я на твой идиотский душ. Вот только… Еще одна очумевшая клетка пришла в себя, озарив чувственный туман новой догадкой — ошеломительной. — Молчи, я понял. — Джон обнял его еще крепче, прижал к груди — не трепыхайся, пожалуйста, не такой уж я и агрессор. — Ты… Как это сказать… В общем… Мне конечно сложно представить, что кто-то имеет Шерлока Холмса, но в сексе ведь гениев не существует — все равны. Ты всегда снизу, да? Ты пассив? И кто только придумал это противненькое словечко? Шерлок простонал еще безысходнее: — О боже… Д-да… — Ну хорошо, хорошо. Не расстраивайся. Ничего постыдного в этом нет, — утешал Джон, а сердце заходилось от жалости. Надо же. Такая занозища, столько гонору, а вот поди ж ты, пассив. — Тогда, может быть, я? Поверь, то, что я кончил десять минут назад, значения не имеет. — Он любовно провел ладонью по гладкой спине, наслаждаясь точеным рельефом лопаток, упругостью мышц, безупречностью кожи. — Ты такой бесподобный, что я хоть сейчас. У меня, кстати, уже… Можешь потрогать. Только не увлекайся, а то снова кончу, — бормотал он умилительно-нежно. И терся носом о теплую щеку. — Шерлок, с тобою так хорошо. А что, если я тебя поцелую? Теперь ты не будешь против? Обломки натурального прошлого красиво летели в пропасть, и Джон мысленно посылал им горячий привет. — Не буду. Упиваясь новыми ощущениями (слаще этих губ Бог ничего не создал), Джон не сразу заметил, что отвечает Шерлок на поцелуи (осатаневшие захваты осатаневшего рта) весьма неохотно. Хотя нет, неохотным это можно назвать с очень большим натягом — вон как отчаянно льнет. И губы горят. И язык. А дрожит-то как, господи боже… Но что-то не то. А вот что — не понять. Движения языка робкие, хаотичные, и не узнай Джон о внезапно открывшейся многоопытности дорогого соседа, он мог бы с уверенностью назвать эти движения… неумелыми. Поразительно неумелыми. Детский сад какой-то. А ведь этот язык должен бесчинствовать, рваться в самое горло, завоевывать, поражая жалкого натурала чудесами гомосексуальной квалификации. Одним словом, если бы не темпераментный напор самого Джона, затею с поцелуем можно было смело считать провальной. В чем же дело? А может быть, так и полагается целоваться пассиву? Или их матерый актив такое языком вытворяет, что старания Джона кажутся Шерлоку слюнявым недоразумением? Черт его знает. — Тебе не нравится? — обеспокоенно спросил он, отстраняясь и прерывая неистовое засасывание. — Плохо целуюсь, да? — Джон, ты целуешь лучше всех в целом мире. — Шерлок задыхался, жадно хватая воздух, остервенело впивался ногтями в плечи и, кажется, даже норовил на Джона залезть — во всяком случае кое-что на Джоне уже лежало: половина поджарого живота, бедро и знойно-каменный пах, которым Шерлок несдержанно, пылко толкнулся. — Никто и никогда не целовал меня так. — Снова толкнулся. — Я уже еле-еле держусь. — И попросил: — Ты можешь меня?.. — Могу, — не потратив и секунды на размышление, заверил Джон. И затрепетал то ли от предвкушения, то ли от неуверенности: а вдруг не получится, вдруг не оправдает надежд и каменно-знойного ожидания. В конце концов, это наглость: сам распрекрасно кончил и практически готов ко второму заходу, а у несчастного Шерлока уже насквозь промокли синенькие полосочки. Да и посмотреть жутко охота, что там за ними припрятано, чем это он так сладко толкается. — Я же сказал: все могу, что ни попросишь. Прямо сейчас. — И с горячим бесстыдством обхватил свой бодро торчащий стояк. — Вряд ли, конечно, я буду так же ловок, как твои (сопливые педерасты) гм… партнеры по сексу. Навыка у меня, сам понимаешь, никакого. Но я постараюсь, Шерлок… Что с тобой? Почему ты замер? Расслабься, пожалуйста (и потолкайся еще немножко, очень уж это заводит). Ты победил. Я готов признать, что латентный, что черт знает какой, только расслабься. Не думай, тебе понравится. Должно понравиться. Обещаю быть не хуже, чем… все они, сколько бы их, сволочей, у тебя ни было. Знаешь, Шерлок… И замолк. Внезапно. Как будто надавили на кнопку «выключить». Даже рот до конца не закрыл.  Нет, определенно что-то не так. Вот не так, и все тут! С какой стати, черт возьми, я его уговариваю? И почему у меня такое чувство, что он вот-вот грохнется в обморок? Разве я предложил что-то ужасное? Сам же просил… Я, слава богу, пока еще не оглох. Можешь, Джон? Могу, Шерлок. Какие проблемы?! Ощущение неправильности однозначно сбивало с толку (но, к слову сказать, на физическую готовность и ее размеры не повлияло). И неправильность заключалась вовсе не в том, что он обнимает Шерлока, что целовал его с пылкой страстью влюбленного и потерявшего голову человека, что лежит с ним в одной постели и собирается приступить к анальному половому акту. Господи, да что в этом неправильного? Обычное дело. Но какой-то затюканный Шерлок… Фонтанировать, блистать, давать указания, насмешничать и своевольничать — так полагалось вести себя настоящему Шерлоку Холмсу в постели. Пассив он или кто там еще, Шерлок всегда остается Шерлоком, и задницу может подставить с таким апломбом, что поневоле почувствуешь себя призывником, которому увешанный наградами генерал милостиво доверил почистить свои сапоги. А вместо этого рядом маячит молчаливая тень с пугливо поджатым хвостом. Вот что не давало покоя. Вот что было истинной и не поддающейся объяснению аномалией. И это непревзойденный Холмс, который перегладил столько волосатых задниц, что его кровавые мозоли могли бы быть размером с куриное яйцо?! Стоит у него так, что не гнется. Эротичные подштанники хоть выжимай. Да он должен от гордости лопаться и давным-давно уже размахивать перед носом покоренного Джона своим роскошным достоинством, как накануне размахивал небывалой искусности атрибутами. Вот, мол, какие мы все крутые. А ты — гомики, гомики. Лежишь тут и от гомика тащишься. Ха-ха-ха. Чертовщина какая-то. Почему он такой? В чем причина? Он же на своей территории. Он как рыба в воде на этом гомосексуальном лежбище, а ведет себя будто испуганно озирающийся юнец, невесть каким образом попавший в публичный дом. Что за игры? А если не игры? А если Шерлок и в самом деле напуган? И кто его так напугал, скажите на милость? Джон. Джон Уотсон. Причем весьма агрессивный, в этом Шерлок, как всегда, оказался прав. Стонет, рычит, за член хватается. Того и гляди набросится и раздавит тонкие оленьи ребрышки своей распалившейся массой. Надо попридержать коней и… А что — и? Что вообще происходит, хотел бы я знать?! Джон сел на постели, не зная, куда девать руки и ноги. И уже тем более — свою с пол-оборота заведенную плоть. Впервые в жизни он так потрясающе «трахался»: совершенно голый, в состоянии крайнего возбуждения сидит полноценным кретином и решает едва ли не гамлетовские проблемы. И не знает, что делать дальше. Каково? Положение идиотское. Ему, уверенному в себе мужику, пусть даже с легким гомосексуальным налетом, смешно задавать вопрос: «Шерлок, черт бы тебя побрал, почему ты не можешь нормально со мною потрахаться? Чего тебе не хватает?» Смешно и глупо. И как на зло ничего другого в голову не приходит. Даже вездесущая оса угомонилась. Но потом кое-что более-менее толковое в голове все-таки зажужжало: Может быть, с пассивом надо как-то иначе? Тоньше. Душевнее. Не так, как я: давай трахну. Поухаживать, то се… Джон кинул на притихшего Шерлока испытующий взгляд. Шерлок захлопал ресницами. О господи, я совсем уже из ума выжил?! Мне что, блять, букеты сюда тащить? Шерлок верен себе: запудрил-таки мозги и довел до тихой истерики. Если он сейчас отодвинется, я уйду. И покончим, к дьяволу, с этим временным помешательством. И все будет как прежде: я — со своими, а он — со своим. Даже думать об этом больно… Шерлок не отодвинулся. Напротив, вдохнув полной грудью, до минимума расстояние сократил, снова мокрыми полосочками потерся, по бедру ладошкой провел и даже губами к нему припал. — Джон… Похоже, обойдемся и без букетов. Но настроение не улучшилось. И кошки на душе ощетинили спины. И коготки свои выпустили — того и гляди вопьются с тоскливым воем. Гаденькое чувство обмана растекалось в груди щемящей волной: согласие Шерлока вынужденное, секс с Джоном ему нужен, как Майкрофту Холмсу еще один зонтик, всюду фальшь и грязное надувательство. И эрекция, как на зло, словно взбесилась: увеличивалась прямо на глазах. Даже смотреть на нее неудобно. Одним словом, сплошная мука. — Ну так что? — угрюмо поинтересовался он. — Трахаемся, или я пошел? — Да. — Что — да? Выражайся яснее. — Трахаемся. Не уходи. — Ладно. Джон перевел дух, но не сказать чтобы с большим облегчением, негромко откашлялся и спросил: — У тебя презервативы есть? Шерлок недоуменно моргнул: — Что? Какие… Ах, презервативы… Нет. — И торопливо добавил: — Как назло все закончились. — Черт. Ну, ничего страшного. Во мне можешь не сомневаться: неделю назад получил результаты анализов. Можно сказать, стерилен. — И я. Можно сказать, — усмехнулся Шерлок. — Абсолютно. — Правда? Неужели и ты о здоровье задумался? Вот уж не ожидал. А почему я об этом не знаю? — А почему ты должен об этом знать? На мой взгляд, это довольно интимное дело. — О да, конечно. — Джон понял, что заигрался в папу-маму и всю родню. — Надеюсь, хотя бы смазка найдется? — О-о, этого добра у меня завались. Гм… То есть, да, конечно, найдется. И снова возникла пауза. Вроде бы все уже решено, все ко всему готовы, но Шерлок, как гостеприимный хозяин постели, как опытный гей-искуситель, никаких действий не предпринимал, не тянулся обнять, даже смазку достать не спешил — просто лежал и смотрел. Выжидающе и настороженно. А Джон просто сидел и чувствовал себя дураком. И хотя влекло его к Шерлоку неодолимо, снова промелькнуло столь же неодолимое желание смыться и прекратить оказавшийся очень опасным и непредсказуемым эксперимент, от которого его эрекция грозила вот-вот превратиться в вечную, а жизнь — в непроходимую чащу патологически искаженных страстей. — Джон? — наконец подал голос Шерлок. Что — Джон? Лежишь как бревно. Недотрогу из себя корчишь. Как тебя трахать-то, черт побери? Как? Страшный сон, честное слово. Но сдаваться было не в правилах Джона. «Как-нибудь», — сказал он себе. И положил ладонь на изящную, породистую лодыжку — с чего-то же надо начать. Шерлок тут же дернулся и согнул ноги в коленях. А потом, чуть помедлив, широко их развел… Сомнения, страхи, обиды и нервы вмиг позабылись. Джон едва не захлебнулся раздирающим горло «о-о-о» — настолько развратно все это выглядело. Не то что давешняя кривая ухмылочка… Член возвышался невысоким упругим холмиком, туго стянутые тканью яички выпирали округлыми валунами, а короткие волоски у основания бедер серебрились шелковыми ворсинками красивейшего ковыля* — убийственно блудливый ландшафт. Так и тянуло улечься на него и потереться как можно сильнее — своим собственным ландшафтом, ничем не прикрытым и в достаточной степени буйным. А потом наконец-то содрать эти совсем задурившие голову мегасексапильные штучки и зашвырнуть поближе к их непритязательным, скромным собратьям, одиноко прикорнувшими рядом с не менее одинокой подушкой. Вызывающе соблазнительный аквамарин упадет на невинную белоснежность, и свершится акт мужеложества… … до какой же херни иногда можно додуматься. Медлить было нельзя — по всем признакам бредовое состояние прогрессировало. Да и тьма нетерпения целиком поглотила — до того вдруг извращенного соития захотелось. Ну, начали. Джон приложил ладони к плотно облегающей кожу резинке и потянул полосочки вниз. Ах-х… Рррр… Потревоженный член глухо ударился о живот, а его восхитительный обладатель слегка прогнулся и задышал часто-часто, приоткрыв губы и крепко зажмурившись. Перед глазами поплыло жаркое марево. Поцеловать. Поставить огромный засос. А потом сжать со всей силы это, каждым нервом почувствовав горячую твердость, и такой марафон кулаком устроить… Но не для того был выпущен на свободу великолепнейший образчик убивающей наповал сексуальности. Ему внимание будет оказано позже. В процессе. А то ведь стоит только дотронуться, и потонет разум в круговороте сладострастных безумств. А разум Джону нужен хотя бы чуточку трезвым — слишком серьезное дело ему предстоит. И все же не удержался. — Шерлок… Твой член… Шерлок открыл глаза и взглянул настороженно. — Что с ним не так? — Он сводит с ума. Боже, — выдохнул Джон, но тут же мысленно врезал себе по губам: хватит заливаться, придурок, приступай уже к делу. Ты все это даже еще не попробовал… И он «приступил к делу»: — Я, конечно, не специалист, но насколько подсказывает мне интуиция, сначала тебя надо… как бы это сказать… разогреть. — Ты имеешь в виду — растянуть? — Да-да. Точно. Когда у тебя в последний раз было это? — Мм… — Шерлок замялся. — Довольно давно. Времени нет, сам понимаешь. То Лестрейд, то плохая погода. — В таком случае, сперва поработаем пальцами**. С точки зрения проктологии… — Господи, Джон. — Шерлок краснел и бледнел, нервно сминая и без того перекособоченную, комковатую простынь. — Забудь хотя бы на миг о чертовой медицине. Сейчас ты не доктор. Ты мой… — Он запнулся и покраснел еще больше. — Кто? — прошептал Джон, мгновенно о чертовой медицине забыв. — Любовник. И оба ошарашенно уставились друг на друга. Джон, потому что только сейчас до конца осознал, что он любовник мужчины. Что от этого уже никуда не деться, да и деваться совсем не хочется, если уж говорить откровенно, начистоту. И что мужчина этот — его обожаемый Шерлок, на которого и смотреть-то больно, так он ослепительно ярок и так притягательно инопланетен. Что могло потрясти Шерлока, Джон так и не понял. Хотя, с другой стороны, что же тут непонятного? Одолеть столь несгибаемого противника, растопить его сердце и тело одним лишь прикосновением — от этого кто угодно немножечко обалдеет. Даже их до дыр прожженный актив. — Где лубрикант? — прохрипел Джон. — В тумбочке, — прохрипел Шерлок. Джон пополз к тумбочке, по дороге задев Шерлока членом и от этого едва не заблудившись в кровати — тумбочка, тумбочка, господи боже, где она, в какой части света? — Извини. — Ничего. В верхнем ящике лежало три тюбика: два искореженных и выдавленных до последней капли, один явно недавно начатый, ожидающий своего часа. А Шерлок даром времени не теряет. Поэтому и отдрочил мне так, что я чуть не умер. Джон вернулся на место, встретив смущенный взгляд своего новоявленного любовника. — Эмм, все выглядит так, будто я… Но Джон ласково оборвал: — Перестань. Главное — весь не извел. О черт, я вовсе не имел в виду, что ты часто занимаешься самоудовлетворением… Черт. Щеки Шерлока пламенели. — Я им занимаюсь. Часто. — И он пристыженно посмотрел на ополовиненный тюбик. Снова подумалось о засосах. (Впоследствии, когда Джон до тела дорвется, этих засосов будет так много, что однажды недовольно брюзжащий Шерлок назовет себя не первой свежести ягуаром. Джон с улыбкой пожмет плечами: ради бога, ягуар так ягуар. Но для него даже через сто лет Шерлок останется молодым быстроногим оленем. Которого однажды и несомненно в самый звездный свой час, трахнул слегка потраченный молью, рано поседевший гибрид.) Достаточно болтовни и прелюдий. Пожалей наши несчастные стояки. — Шерлок, может быть, тебе лучше перевернуться и встать на четвереньки? Мне будет удобнее тебя… гм… подготовить. И так мы перестанем таращиться друг на друга как два полудурка. — Да-да. Шерлок покрутился, поерзал и послушно принял позу семейства кошачьих, и, боже мой, это было болезненно эротично и отчего-то невинно до слез. Тюбик дрожал в разволновавшихся пальцах, крышечка не хотела проворачиваться ни в какую — словно насмерть припаянная, она безжалостно оттягивала сладкий миг подготовки. — Джон, что там такое? — Да, блять, какого черта ты так ее закрутил?! — вдруг рассвирепел Джон. — Я сейчас сдохну перед твоей чертовой задницей. И впился в крышку зубами. О боже… Он смотрел на свои покрытые гелем пальцы и обливался потом. Его тоже надо смазать? Или не надо? Что, интересно, он будет чувствовать? Страшно-то как… Да мать твою, сколько раз с ним такое проделывали какие-то гребаные уроды! Чего я-то бледнею? Они, небось, не бледнели. И вообще, у меня две ампутации за плечами. В полевых условиях, между прочим. Справлюсь. Прочистил горло, еще немного полюбовался открывшимся видом и решительно проник внутрь сразу на две фаланги. Только так и никак иначе — решительно, не мелочась и не мучась ненужными сантиментами. Как и подобает активу, к которому Джон уже автоматически себя причислил. Шерлок вскрикнул, забился и безотчетно подался навстречу, тем самым невольно энергичное вторжение углубив. Снова вскрикнул. Сжался так, что загадочная теснота, в которую нежданно-негаданно угодили джоновы фаланги, стала еще непроходимей и еще загадочней. Как видно, удовольствие он получал неземное. Не долго думая, Джон добавил второе орудие сладостной пытки и с азартом проследовал дальше. Шерлок стонал в подушку, вздрагивая от каждого поворота кисти. Его покрасневший вход намертво приковал к себе пылающий, алчный взгляд — не оторваться, хоть режь на куски. Дрожь по раздвинутым бедрам неслась лихорадочная, беспамятная. Не слишком ли я категоричен? Может быть, грубовато вхожу? Ну ничего, Шерлок мужчина бывалый, если что, может и потерпеть. И еще неизвестно, какие херовины они друг в друга пихают… Убил бы всех одним махом! Дыхание вырывалось жгучими выхлопами. Горела прижатая к ягодице ладонь. Пот застилал глаза — Джон даже не заметил, когда успел так малоэстетично и так обильно вспотеть. А пальцы орудовали вовсю: раздвигали плотные стенки, гладили изнутри атласную кожу и настойчиво пробирались к простате. Член изнывал — эрекция причиняла тянущее, болезненное неудобство. До смерти хотелось прорваться ею туда, в манящий и, как казалось Джону, уже достаточно разработанный жар. Хотя кто его знает, какая степень разработанности у них считается нормой. Даже непосвященному ясно, что для пассива Шерлок слишком тугой. Но, возможно, это особенности его анатомии? Да и секса, как такового, по его словам, у него не случалось давненько. Вон каким ужом извивается. Стосковался по ощущениям. Ответит потом за каждый случившийся раз. Гуляка. И когда только успевал? Неужели он с кем-то?.. Кому-то?.. Убью. Всех. Безжалостно. Господи, меня сейчас разорвет. Как у него там… Охренеть можно, как. Еще немножко… Глубже… Вот так. Господи боже, где же простата, чтоб ей пропасть… Ладно, потом доберусь. Не до нее сейчас. Ох, как тепло. Шерлок промычал что-то невнятное и снова сжался: мышцы сократились с немыслимой силой. — Тебе хорошо, да? А так? В тебя не протолкнуться, Шерлок. Ты такой тесный. Подожди, я еще чуть-чуть растяну… О боже, это какое-то помрачение, но я хочу тебя невыносимо. Можно уже… не рукой? — Разрешение Джон спрашивал явно у себя самого, потому что Шерлок не отреагировал даже мычанием. — Блять, это… Черт… Сейчас, сейчас… Как же я хочу его! Без ума от этого засранца. Пальцы выскользнули с жалобным всхлипом. По промежности потянулась струйка теплого лубриканта. Джон яростно закусил губу — только бы не заорать. Вот она, кроваво полыхающая головка, лоснящаяся от смазки и обильно выступившего секрета. И она упирается в… О-о-о… Ну же… Ну… Небольшое усилие… Вот так… О, мать твою, она уже… уже не упирается. Она… О-о-о… Боже всемогущий, она уже там. В паху настоящий пожар (Дьявол вовсю старается). В мошонке кувыркаются демоны. А в голове новая порция бомбардировки, и хотя мысль в ней буйствует всего лишь одна, но невменяемая совершенно: хочу, хочу, хочу, хочу… Джон выдохнул дожирающий его внутренности огонь и резко протолкнулся вперед. Достаточно глубоко, чтобы ахнуть, жарко содрогнуться всем телом и прокусить-таки несчастную нижнюю губу до тонко заструившегося алого ручейка. — Ах-х… О боги… О святые яйца… Я в тебе… Куда ты? С оглушительным воплем, переходящем в придушенный вой, Шерлок ринулся в сторону. Джон охнул и обхватил отозвавшийся болью член. — Господи, что с тобой? Что я сделал не так? — Он попытался приблизиться, но Шерлок быстро прикрылся жеванной простыней. А потом и одеяло к себе подгреб. И оставшуюся подушку. Не постель, а развалины снежной крепости. — Шерлок… Что? Объясни. У меня же никогда не было… — И у меня никогда не было! — выкрикнул Шерлок. От боли, стыда и отчаяния его голос сорвался, и последняя нотка получилась пискляво-плачущей, совершенно не похожей на привычный самоуверенный рокот. — Никогда и ничего. И никого. — Не понял… — Джон опустился задом на пятки. — Что непонятного, Джон? Что может быть непонятного?! Я чертов девственник. Жалкое никчемное существо, в штанах которого болтается никому не нужный, бесполезный отросток. Подрочил, кончил — вот и вся моя личная жизнь. Ненавижу себя за это. И, нервно отбросив злосчастные постельные принадлежности, закрыл руками лицо. — Ненавижу. Бесполезный отросток и жалкое никчемное существо Джон пропустил мимо ушей — не хватало еще тратить время на беспросветную чушь. Но от остального его волосы встали дыбом. — Как — никого? Почему — никого? То есть… Ты хочешь сказать, я сейчас тебя… в первый раз?! Блять, ты совсем рехнулся со своими экспериментами?! — заорал он. — Я же мог… О нет. Нет. Мог поранить, порвать. Тебя… Боже, Шерлок, ну почему ты такой идиот?! Тупица! Бестолочь! Джон забыл обо всем на свете: оргазмы, вставшие члены, смазки и презервативы вмиг перестали существовать. Хотелось лишь одного и причем немедленно: заглянуть в бесценную задницу и проверить, все ли там цело. Сердце колотилось как бешеное. — Тебе очень больно? — Немного. Терпимо. — Не ври, придурок, — стонал он в полный голос, громко ударяя себя по ляжкам. — Я же наполовину вошел. Этой долбанной пушкой. О господи. — Джон отчаянно взъерошил мокрые пряди, с ужасом опуская глаза на свои хоть и потерявшие боевую готовность, но при этом остающиеся по-прежнему впечатляющими причиндалы. — У меня же… — Да, Джон, — уважительно согласился Шерлок, придвинувшись ближе и укладываясь подбородком на его плечо — еще и вздохнул, мучитель проклятый, — он у тебя о-очень серьезный. Достоин уважения. Скажи, тебе противно, что я такой? Джон смотрел на него как на больного. И это гений?! Господи… Конечно же возникла почти нестерпимая потребность обнять его и расцеловать с головы до ног. И, сложно представить, но черт с ним со всем, раз уж все зашло так далеко, сделать ему чертов минет. Хоть как-то утешить страдальца. Вместо этого Джон строго скомандовал: — Немедленно ложись на живот. — Зачем? — Попку твою идиотскую посмотрю. — И, уткнувшись губами в солоноватый лоб, забормотал: — Ну откуда ты свалился на мою голову? Откуда? — Успокойся, Джон. Все в полном порядке. Более того, через полчаса я готов повторить. — Повторить?! — Джон в гневе отпрянул. — Ничего лучше придумать не мог? Да я к твоей заднице неделю не прикоснусь. Даже смотреть на нее не буду. Слышишь — неделю! — Неделю? Неделю?! Почему так долго? — Потому. И даже не возражай. — А потом? Глаза прикрылись в сладкой истоме. Потом… О, это восхитительное потом… Но чувствительность была не ко времени, и когда глаза снова открылись, синий взгляд блеснул властью и силой. — Трахну, конечно. Но осторожно. — Джон, неделя — это непростительно много. К чему столько ждать? — Ничего, подождешь. Показывай, что я там натворил. — Не покажу. — Показывай. — Ни за что. Ни за что на свете я не продемонстрирую тебе свой голый зад. — Это шутка такая? Ты мне только что его демонстрировал. Более того, я едва ли не по локоть в него залез. — Но с совершенно иной целью. Джон, даже после всего, что было, я не собираюсь при тебе, к примеру, мочиться. Или, что совершенно недопустимо, заниматься чисткой зубов. — Процесс твоего мочеиспускания меня нисколько не привлекает… А почему, собственно, не привлекает? Очень даже привлекает. Обязательно полюбопытствую. — …А зубы? Что может быть сверхъестественного в чистке зубов? — Чистка зубов — таинство, которое я никогда не доверю чужому взору. — Прекрати идиотничать. И мой взор тебе не чужой. Итак, я жду. — Нет. — Не зли меня, Шерлок. — Нет. — Да, и сию же секунду. — Абсолютно невыполнимо. — Ну и черт с тобой. Выебывается, значит не умирает. Измочаленным кулем Джон рухнул на развороченную постель — переволновался он не на шутку. Мышцы покалывало, горло почему-то саднило. Даже Дьявол в паху притих. Как будто шпагу глотал… Неужели я так громко орал на него? Псих. Но он тоже хорош — до смерти напугал. Так же импотентом можно остаться. — Самый странный секс в моей жизни. Подложив под их головы подушку, Шерлок прикорнул рядом — теплый, родной. Дурак чертов. — Ты хотел сказать — самый нелепый? Мне жаль. — Жаль? Серьезно? — изумленно вскинулся Джон. — Да я всю жизнь буду помнить, как от страсти едва не рехнулся. И, возможно… — Он на секунду задумался. — Очень даже возможно, посвящу этому самую большую главу своих мемуаров. — Ты собираешься писать мемуары? — Непременно. Когда-нибудь. Станем старыми, беззубыми развалинами. Дрожащие ноги, хруст в коленях и пояснице. За бандитами не побегаешь. Вот тогда и… — Мы все еще будем вместе? — негромко перебил Шерлок. — Да. Надеюсь, что да. Они помолчали. Шерлок придвинулся ближе и обнял. Джон улыбнулся. — Конечно, вместе. — Он положил ладонь на обхватившую его руку и умиротворенно вздохнул: хорошо. А потом повернул голову и спросил: — И все-таки, скажи, для чего ты все это затеял? — Для чего? — Шерлок выглядел по-детски растерянным: ты издеваешься Джон? Обидеть хочешь? Или вправду такой тугодум? А еще сердцеедом слывешь. Но неистребимая ядовитость все же над растерянностью возобладала, и он снисходительно бросил: — Как тебе сказать… Просто решил разыграть. Но Джон в долгу не остался — плеснул в ответ малую толику кислоты: — Очень на тебя похоже. Потрясающе разыграл: чуть задницы не лишился. То есть, попки. А знаешь, гей из тебя получился шикарный. Я сразу поверил. С чего бы это, не знаешь? Такая удивительная правдоподобность. И по заднице ты меня гладил довольно профессионально. — Сочту за комплимент. Мой профессионализм распространяется на все, чего бы я ни коснулся. — О? — Сарказм неуместен. Я в любой области профи. — Даже не берусь спорить. Стоит только вспомнить те несчастные тюбики с гелем… — Джон, ты чертовски бестактен! — Зато ты очень тактично за мной подслушиваешь. Шерлок промолчал. Пререкаться и подтрунивать друг над другом было очень приятно. Лежать рядом. Впитывать тепло, которое почему-то казалось привычным и узнаваемым, словно каждый день они валялись в постели и трепались именно так: соприкасаясь всей кожей, голые, как два Адама… — Ну и денек. — Да-а… — Словно из мясорубки выбрался: все болит. — И у меня… все болит. Чтобы не заржать, Джон сжал губы плотнее, досчитал до десяти, подышал и только после этого раскрыл рот: — Ты так дико вопил. Ну просто неандерталец. — Очень глупо. Я от ужаса чуть не умер. Думал — все, мне конец. И Джон не выдержал — прыснул, заглушая ладонью смешок. А потом захохотал в полное горло, сотрясая кровать и лежащего рядом мастера блистательных мистификаций. — Идиотизм. Боже, какой идиотизм, — простонал он, вытирая капельки слез. — А как я ревновал! Мысленно расчленил всех твоих педиков. И тебя заодно. Только с тобой любовь может начаться с прикола. Глаза широко распахнулись, и изнутри хлынул слепящий поток. — А у нас любовь? — Разумеется. Разве нет? Шерлок приподнялся на локте, заглядывая Джону в лицо. Улыбался, сиял, торжествовал. А потом довольно ехидно заметил: — Меня вовсе не удивляет, что твоя любовь началась в этот славный денек. Довольно красноречивое совпадение. — Моя? — По спине пробежал тревожный морозец. Может быть, я, остолоп влюбленный, что-то неправильно понял? Да нет, не может этого быть. Ради обычного розыгрыша такой опасности не подвергаются. Влюблен, конечно. Только, как всегда, мается дурью. — А ты? Разве ты не… — Уж я-то во всем разобрался гораздо раньше тебя, — перебил Шерлок, самодовольно хмыкнув. — Ждать дня дурака не пришлось. — Любопытно-любопытно. А точнее не можешь? — Могу. Сначала ты меня заинтересовал. В тебе чувствовался возбуждающий дух интриги. Несмотря на вопиющую потрепанность и вид классического неудачника… Джон невозмутимо одернул: — Уймись. Дальше. — Дальше — понравился. Очень. — Хм… А потом? — А потом я влюбился. Как мальчишка — мучительно, страстно и безнадежно. От удовольствия Джон зарделся — знай наших. Хоть и классические неудачники, хоть и вид имеем потрепанный, а дело свое разумеем. — Так уж и безнадежно… — И для верности уточнил: — Потом — это когда? — Когда ты самонадеянно заявил, что очень хороший доктор. Я сразу понял, что мы поладим. И принялся выжидать. Джон недоверчиво посмотрел и вздрогнул — до чего же красив: кожа, волосы, все остальное… Где все это время были мои глаза? И мозги. Но врет виртуозно, паршивец. Просто заслушаешься. — Выжидал полтора года? Думаешь, я поверю? Бьюсь об заклад — ты это только что выдумал. — Бейся сколько душе угодно, но я ничего не выдумывал. — Ну не может такого быть. Ты не выглядел умирающим от любви, — запальчиво доказывал Джон. — Рылся в своих стекляшках… Шерлок пожал плечами: учись конспирироваться, Джон. Хотя, куда тебе — все всегда на лице написано. — Выглядел. Просто твои глаза смотрели в другом направлении. И думаешь, было легко? Мечтать о таком законченном ловеласе. В груди радостно екнуло: а ведь, похоже, не врет. — Что же ты тогда от меня шарахался? — Джон обвел руками взрыхленное ложе любви. — Если у тебя такая застарелая, хроническая любовь. Не хотел целоваться, не хотел трахаться. Неувязочка получается, мистер Холмс. По лицу мистера пробежала мрачная тень, глаза потускнели, угас их торжествующий блеск. Покрытая пупырышками кожа потеряла вдруг свою безупречную красоту. Исчезло оленье великолепие. Бледный, голенастый заморыш с впалым животом, отнюдь не атлетической грудью и редкой подростковой порослью между аккуратно очерченных сосков. Такой молодой, такой неопытный и ранимый. Завернуть бы его в теплое одеяльце, прижать покрепче, и соску в рот. Гм… Но о сосках несколько позже. — Поверить не мог, — вздохнул Шерлок, отводя в сторону взгляд. — Я же не знаю, как это происходит… Когда мечта вдруг сбывается. И потом, для меня ты всегда являлся недосягаемым эталоном мужской сексуальности. — Я? Недосягаемым эталоном? Недосягаемым для тебя? Идиот. — Да. Такая востребованность… — Уж конечно. — Джон фыркнул, но, откровенно говоря, не без гордости. — Выдумщик. — Не спорь. Из твоих подружек можно хоровую капеллу создать. И еще. Я целоваться не умею. Совсем. И вообще ничего не умею. Обожгло глаза. Защипало в носу. Люблю его до смерти. — Я тебя научу. Тем более что кое в чем у тебя несомненный талант. — Джон многозначительно посмотрел на тумбочку. Внутри все заныло от мучительной жалости. Бедный. Столько маялся. Столько лубриканта извел, пока я, дурак недогадливый, член свой пристраивал. Ждал. Надеялся. И не надеялся. Бедный. И если бы не… Боже! — А если бы не лопнули мои штаны? А если бы я не повелся? — Колко вздыбились ледяные мурашки, по венам потек первобытный ужас: от какой мелочи может зависеть жизнь человеческая. Губы нежно прикоснулись к плечу, и это теплое прикосновение скрутило душу в неразрывный узел — все, это уже навсегда, навеки. Любовь надсадно стонала под сердцем: Шерлок, Шерлок, родной, я мог лишиться тебя, даже не поимев. Как бы я жил тогда? Шерлок быстро развеял все страхи. — Но ты повелся, — сказал он просто. — Недаром я так долго сходил с ума — что-нибудь непременно бы лопнуло. Мое терпение, например. Желание быть с тобой принимало угрожающие размеры. — Да ты и так был со мной. А я с тобой. Оставалось только потрахаться. — Относительно «потрахаться», Джон… Как ты думаешь, у меня есть шанс получить сегодня оргазм? — Что? О господи! Прости, Шерлок. Прости. Что-то я сам не свой. Шерлок хихикнул: — Ну еще бы… — Между прочим, я не шучу. За весь год столько не думал и не решал такой чертовой прорвы проблем, как за два часа на этом твоем сексодроме. Скажи, ты правда любишь меня? — Беспрецедентно. — О, Шерлок. И, разомлев от счастья, Джон медленно перетек туда, где, до краев наполненный жаром и влагой, заждался, застоялся бесподобно красивый и бесподобно девственный член. Делать первый в своей жизни минет. Кончал Шерлок бурно: громко стонал, изгибаясь в немыслимо тонкой талии; запрокидывал голову, подставляя фантастически прекрасную шею — не захочешь, а присосешься. И зацелованная, глянцевито сияющая головка, уютно устроившаяся в надежных, верных руках, выстреливала густые молочные струйки, да так удивительно метко, что несколько капель угодило прямо в восторженно округлившейся рот отставного покорителя женских сердец. * Жизнь потекла своим чередом. Ничего удивительного Джон в ней не находил: жизнь как жизнь. Да, он пылает бешеной страстью к мужчине. И что? Этот мужчина — Шерлок. Что еще от него ожидать? Он всегда добивается своего: покаяния от закоренелого, циничного злоумышленника и необузданной страсти от убежденного гетеросексуала. Нормально. Правда, сам Шерлок продолжал напрягать своим поведением и незнакомым, трагичным образом. Редко покидал пределы квартиры, апатично возлежал на диване, смотрел долгим, задумчивым взглядом и все больше молчал. Послушно шел в кухню и там послушно завтракал-обедал-ужинал. Пил чай. И снова смотрел — в самую душу. Одним словом, являл чудеса меланхолии. Но это в общем-то было вполне объяснимо. Такая резкая физическая нагрузка. Столько впечатлений. Никакие нервы не выдержат. Тревога и нежность снедали сердце, заставляя его падать в бесконечную глубину. Джон обнимал Шерлока, прижимал к себе, мягко трепал ароматные прохладные кольца — путался в них как в шелковистых тенетах… Делал минет за минетом (очень понравилось, что уж греха таить), причем в самых непредсказуемых местах их пропитанной сладострастным духом квартиры. Однажды даже к дверям миссис Хадсон припечатал любимого и, давясь утробными стонами, расстегнул ширинку. Слава богу, затянувшееся чаепитие со старой подругой уберегло даму не первой молодости от ошеломляюще сюрреалистичной картины: уважаемый доктор Уотсон, истекая голодной слюной, сосет член великого детектива и при этом крышесносно мастурбирует. А великий детектив бешено дергает тазом и нечеловечески подвывает. Ласкал с пожирающей жадностью… Неистово целовал… Шерлок отвечал не менее щедро (на секс его меланхолия, по счастью, не распространялась), но, головокружительно кончив, нацеловавшись и наласкавшись, продолжал грустить и томительно-печально вздыхать. В постели он устраивался под бочок и засыпал, деликатно забросив на Джона идеально скроенное бедро. А Джон трепетно прижимал к лицу ладони, источающие дурман только что выплеснутого Шерлоком семени. — Я так надеялся, что когда-нибудь ты меня приласкаешь, — ворковал Шерлок, ненавязчиво упираясь головкой в бок исходящего похотью Джона. Нарочно тычется мокрой дырочкой, изверг. Доводит любовника до лихорадки пугающе непривычным воркованием, совершенно дебильной покорностью и этой чертовой дырочкой, орошенной каплями вожделения. — Подрочи мне, пожалуйста, посильнее. Умоляю. Умоляю. Беспредел какой-то. Он теперь таким и останется — размягченным до невменяемости? Неплохо, конечно, но не хотелось бы… * Неделя закончилась. Семь дней идиотичного воркования, восточной покорности и тихой печали. Залитых семенем ртов. Яростно скользящих, ненасытных кулаков. Горячей дрожи. Скомканных простыней и валяющихся под кроватью трусов. Стонов. Охов и хрипов. Беспокойного сна с рукою на члене. Не на своем, разумеется… После ужина Шерлок блеснул глазами и картинно взлохматил чисто вымытую шевелюру. — Джон. А потом уцепил за рукав и поволок в спальню. И там набросился как людоед. Раздевал, целовал в губы, кидался к члену, и снова возвращался к губам. Джона закружило сладкое ошеломление. Он лежал на постели ни жив ни мертв, и глупо, счастливо улыбался. Чокнутый. — Шерлок, ну что ты делаешь? Шерлок заткнул его глубочайшим из поцелуев — даже язык онемел. А потом звонко чмокнул в левый сосок и скомандовал: — Итак. Начнем все сначала, Джон. Возьми лубрикант, смажь меня получше и… «Обработает меня когда-нибудь этот пассив, ох обработает. И глазом моргнуть не успею. Вот только техническую сторону вопроса изучит. И ведь много времени ему не понадобится — с поцелуями-то он разобрался в два счета. Гений. Все схватывает на лету. Ну и ладно. На здоровье. Разве я против? Главное — любит. А чего не сделаешь ради любви…» Чудесная жизнь начиналась. Прекрасная. Каждому бы такую. *** Столько минуло лет, а все по-прежнему хорошо. Плачущая холодными ливнями осень. Весна — недружная и капризная. Лето, зима. Зима, лето. Бежит времечко — не догнать. Но руки-ноги на месте, голова работает, все остальное, слава богу, тоже ни разу не подвело. Глаза горят. Сердца стучат. Легкие дышат. Мышцы налиты звенящей силой. По телу мчатся неукротимые токи любви и желания. А у поцелуев все тот же вкус — упоительный. И до беззубых мемуаров еще далеко. Успеют нарадоваться. Happy end * Ковыль красивейший, или Ковыль Граффа (лат. Stípa pulcherríma)  — вид цветковых растений рода Ковыль **:))