Пустая корона

Моя голова не идет кругом от окружающего шума, мои руки не дрожат от страха, ноги не подгибаются под цепкими взглядами темных, животных, демонических глаз. У меня даже хватает сил на то, чтобы изображать улыбку, наблюдая за гостями. Я – эталон выдержки и стойкости. Я не кривлюсь, когда на столах господ появляются первые блюда. Мой нюх улавливает только запах роз и азалий. Мои глаза смотрят только на сцену, где все еще поет оперная певица. Я наслаждаюсь только тем, что есть рядом. Я не обращаю внимания на скатерти, которые заляпывают свежей кровью людей в нескольких метрах от меня. Я не смотрю на Асмодея, Лилит и Нааму, которые вместе делят трапезу. Рядом со мной есть только Моргана и Джонатан. Для меня существуют только Моргана и Джонатан. - Не голодна? – В голосе брата любопытство, смешанное с насмешкой. Ему тоже интересно, как я буду себя вести, долго ли смогу себя сдерживать. - Нет. Я предусмотрительно поела в обед. Вру и даже не краснею. Мне из-за нервозности кусок в горло не лез еще со вчерашнего вечера. Впрочем, голода все равно нет. Есть только странное покалывание где-то в области сердца, но его я как-нибудь выдержу. А если и нет, то я уверена, что Джонатан что-то придумает, чтобы остановить инфаркт или инсульт, или мое очередное падение в обморок. Она заканчивает петь. Я аплодирую ей громче всех, и я так не хочу, чтобы она уходила со сцены. Но Мари уходит. И я не могу на это повлиять. Участь принцессы во всей красе: сиди и жди, пока (не)люди с реальной властью решают как будет идти этот вечер, этот месяц, этот год, вся твоя жизнь. Когда начинает говорить Асмодей, я все так же, не поворачиваю головы. Я только слушаю его. И он звучит чертовски убедительно. Такой и мертвого воскреснуть заставит, даже магия не понадобится. Но сейчас, просто в этот момент, когда я делаю первый глоток шампанского, он делают еще более невероятную вещь: убеждает демонов, что я стану прекрасной королевой для них. - Я рад знать, что моим королевством будут править те, в чьих жилах течет ангельская кровь, моя кровь. Они – наши дети. Плоть от плоти моей и моей возлюбленной жены. – Говорит Асмодей. Я не удерживаюсь и скашиваю на него взгляд – Асмодей спокойный, с гордой осанкой стоит, положив ладонь на плечо своей первой жене, вселяя чувство всемирной власти, которую держит в кулаке. Никто никогда не сможет сравниться с ним в умении убеждать. Почему-то я, слушая его, вспоминаю рассказ Морганы, о той несчастной девчушке… я не могу вспомнить даже ее имя, имя своей сестры по несчастью, но я не могу понять, откуда в ней было столько сил, чтобы сопротивляться, чтобы отказывать, чтобы… Отец всей лжи и соблазна во всей своей красе. Я понимаю, что капли заботы, которые он проявлял ко мне, которыми удивлял каждый раз, заставляя просыпаться внутри сомнения, убеждая, что другого исхода у моей жизни просто не могло быть, убеждая в том, что демоны внезапно не глупые слепые твари, которые хотят только насытить себя – невинные шалости по сравнению с тем, что он делает сейчас. Он убеждает их, что я его любимый ребенок. Что я его дочь не только по крови, но еще и по духу. Он выставляет все так, будто знал меня с самого моего рождения. Будто берег и лелеял, только чтобы я спустилась сюда, оказалась здесь. Будто то, что я выросла в мире обычных людей – результат его трудов, его опеки, а не желания моей мамы защитить меня. Ни слова о том, что была война. Ни слова о том, что я пришла сюда, чтобы убить Джонатана. Ни слова о том, что где-то в Гарде, за тысячи миль отсюда, есть плененные нефилимы. Те самые, предков которых уничтожили здесь тысячелетия назад. Ничего этого нет. Правды нет. Он уничтожает ее своими словами. Каждой минутой своего лживого рассказа он ее растаптывает, обращает в пыль, развеивает по ветру. Остается только хрустальная паутина лжи, где я – центральная точка, с которой все началось. Нет даже Магнуса. Нет других его детей. У него есть только я. Я – драгоценный цветок. Я – наследница престола, наследница его империи пыток, огня и крови. Куски моей жизни, сокровенные, о которых не мог знать чужой человек, но о которых знает Принц Ада, становятся его козырями, убеждают толпу низших по рангу демонов, что меня стоит почитать так же, как почитают нынешних правителей. Мы с Джонатаном становимся беспроигрышной комбинацией в его чертовой игре. У нас есть право престолонаследования, будто наш союз был предрешен с самого начала. Я смотрю на Джонатана, все еще не способная поверить в то, что происходит вокруг, но он только улыбается. Это улыбка человека, у которого все идет идеально по плану. Он улыбался точно так же тогда в Гарде, когда понял, что загнал меня в угол и у меня не будет другого выхода, кроме как согласиться. - Только не делай глупостей, Клэри, - он накрывает мою ладонь под столом и чуть заметно сдавливает. - Для человека, который хотел от меня доброй воли, ты непозволительно много давишь и указываешь, - приходится говорить это как можно тише, чтобы не обратить на себя нежелательное внимание кого-то из демонов или ведьм. Пускай остаются преданными слушателями своего Господина. - Поэтому, я прошу вас приветствовать ее так, как вы когда-то приветствовали меня. Любить ее так, как вы любите меня. Почитать ее так, как вы почитаете меня. У меня получается выдавить из себя улыбку-ответ на его слова. У меня получается промолчать о том, что его не любят – его боятся. Я молчу о том, что ничего общего между нами нет, что его кровь почернела и давно отдает горечью демонического ихора. Я молчу о том, что видела ангелов и он на них не похож. Я молчу, потому что только сейчас понимаю, во что же меня впутали. Скажу кому-то не тому лишнее, сболтну, что его слова ложь – моих родных убьют. Не для того, чтобы наказать, не для того, чтобы «избавить меня от балласта, который мешает сосредоточиться на правлении», а для того, чтобы скрыть и уничтожить улики, подтверждающие его ложь. Муха в паутине, вот кто я. Нет, они не змеи. Они – самые настоящие пауки. Лилит, которая высказывается вслед за мужем, чтобы никто не подумал, что это решение принималось в одиночку, говорит похожие вещи. Разница между ее словами и его – она говорит правду, о том, что растила сына, о том, что его здесь знают, о том, что он ее любимый ребенок, о том, что ему было просто предназначено судьбой носить корону, мол, такие рождаются со скипетром в руках… Хотя такие, как он вообще не должны рождаться. Он должен был умереть. Должен был. По всем правилам и законам здравого смысла еще девятнадцать лет назад мама должна была родить мертвого ребенка, который не выдержал того, что его организм отравили. Мне кажется, что никогда не ненавидела Валентина так, как ненавижу его сейчас. Я пытаюсь вновь сделать так, чтобы в поле моего зрения были только Джонатан, Моргана, букеты роз и азалий, но ничего не получается. Странное, дурацкое ощущение, что меня предали, которое появилось, никуда не хочет уходить – засело прочно внутри и давит теперь меня вместе с обидой. И на кого обижаться только хочется! На демона! За то, что он повел себя так, как и ведут себя демоны! Гости говорят какое-то время между собой на каких-то неясных мне языках. Нас не трогают и это уже хорошо. Изредка только неодобрительно косятся в нашу сторону, пытаются выискать бреши и ошибки. Может не всем идея новых хозяев пришлась по душе, может они чуют нашу ангельскую кровь точно так же, как я ощущаю их демоническую? Мне остается только пить шампанское, пытаясь не опьянеть слишком быстро, потому что из других вариантов напитков здесь у меня только чертова кровь людей в прозрачных хрустальных бокалах. - Пришло время танцевать, моя дорогая княгиня. – Улыбка Джонатана – слаще любой конфеты, когда он выводит меня на середину зала. Я слышу знакомые мелодии скрипки, краем глаза замечаю мистера Дворжака, который руководит оркестром. У меня дыхание от волнения спирает, когда я делаю реверанс. Все, как учила мадам: кончиками пальцев подобрать подол платья, спину держать прямой, присесть плавно и так же плавно снова подняться, чтобы подать ему руку. Браслеты ловят отсвет свечек, искрясь всеми цветами радуги. Мы танцуем так же, как десяток раз до этого на часовых репетициях – не сбиваясь с ритма (раз-два-три-раз-два-три-раз-два-три). Я слышу, как шуршит шелковый шлейф о мрамор, ощущаю тепло его руки на обнаженной лопатке, улавливаю неясные силуэты гостей, которые наблюдают за нами. Мы кажемся вполне себе счастливыми, а, может, Джонатан просто отыгрывается за нас двоих своей мягкой улыбкой и тем, что заставляет смотреть только ему в глаза. Он счастлив. Бессовестно сильно счастлив. Прямо в этот момент это можно увидеть во всем его естестве. Мы кружим по залу – зал кружится у меня перед глазами размытыми лицами и бликами. Уж лучше смотреть в глаза брату, чем пытаться смотреть в бездну. Я сильнее сжимаю ладонь на его плече, когда Джонатан притягивает меня к себе ближе, кружась быстрее. Мне кажется, что я вижу всю свою жизнь впереди. Она точно этот самый вальс – он по-настоящему счастлив, а я всего лишь успешно притворяюсь, улыбаясь достаточно достоверно, чтобы он поверил. Видимо, мне в голову все-таки бьют выпитые бокалы шампанского, потому что внезапно мне становится его жаль – окружать себя ложью, лишь бы не видеть столь очевидной правды, маяться самовнушением, пытаться убедить весь мир вокруг, что он искренне любим. Мне кажется, что брат сам себе создает Ад. Строит его собственными руками, прилагая к этому слишком много усилий. И все вокруг помогают ему с завидным рвением. - Бедный мой, бедный Пигмалион. - Но ведь его Галатея ожила, - отвечает он на мои слова, сказанные в пустоту, - и ты тоже здесь, рядом, живее всех живых. - Джонатан… Мне хочется сказать, объяснить ему так много, но я боюсь, что он снова не так все поймет. Да и не время сейчас, не место. - Может, когда-то ты меня поймешь… - Может, когда-то ты меня полюбишь… Туше. Нечем мне крыть его слова. Дело здесь ведь не в Джейсе. Не в этом мире. Дело не в причинах, которые привели меня сюда. Дело не в детстве. Дело не в том, что нас воспитывали по-разному. Дело даже не в «нас». Дело в том, что брат – самый безумный мечтатель на свете. Дело в том, что он никогда и ничего не делает наполовину. Жертва своих собственных желаний и страстей – вот кто он. Либо пан – либо пропал, он даже не рассматривает других вариантов. Их для него не существует. Для слова «компромисс» в его словаре не нашлось места. Ему нужно все и сразу. Он совершенно разрушен внутри и поэтому пытает заполнить это ощущение неполноценности и раздробленности всем, до чего дотянется – хоть войной, хоть знаниями, хоть властью, но даже этого мало. Сколько бы он не пытался этого будет мало. Вот для чего ему нужна я. Вот для чего ему нужна была эта Галатея – убедить себя, что другой человек поможет ему стать целостным. Бедный-бедный, упрямый ребенок, которому никто ничего не объяснил. Которому теперь слишком поздно говорить, что «хорошо для меня» - это не абсолютный синоним к «хорошо». Понимание этого ужасает. Мне слишком нелегко принять, что теперь его мотивы, причины поступков для меня, как на ладони. Будто я залезла в его голову и выудила оттуда все страхи и слабости. Жаль только, что использовать их не получится. Наш танец подходит к концу. Мы останавливаемся там же, где и начали – ровно в центре зала. Между нами десятки невысказанных предложений и вежливость. Между нами негласное правило, что теперь нужно танцевать с другими демонами, потому что так мы оказываем им внимание. Чтобы гости не чахли со скуки и не кисли от обиды. Чтобы никто из них не почувствовал себя ненужным. Первым, конечно же, оказывается Асмодей. С ним мне даже говорить не хочется. Иначе, как сболтну лишнего, что потом не разгребусь с последствиями. Лучше молчать. С ним нужно только танцевать. И в этот раз наблюдать за всеми остальными. Цепляться взглядом за Джонатана, который танцует с Лилит. За Моргану, за Каина и Ламию, за Мордрета, за Соломею, которая танцует с Джи… - Уже и говорить не будем? – Тихо, мягко; я замечаю, как он улыбается. Постепенно к нам присоединяются остальные демоны. - Ну, что Вы, отец, я просто слишком устала. К тому же это невежливо – разговаривать во время танца. Язык мой – враг мой. Мы замолкаем на какое-то время, пока я позволяю ему вести в танце. Мою голову медленно заполняет сладковатый туман. Обволакивает острые мысли, притупляет бдительность, растворяет в себе чувство опасности. Я ощущаю то же самое, что и когда-то в клубе в Праге – я в полной безопасности, почему я должна сердиться на него за слова? Почему должна сердиться на Джонатана? Почему вообще должна делать хоть что-то, кроме как наслаждаться этим праздником? Хочется улыбаться, хочется… - Посмотри на них, Кларисса. Посмотри на тварей ночных, которых сжигает солнце. Посмотри на тех, кто скоро преклонит перед тобой колени. Я замечаю, что у них манжеты рубашек в крови. Я вижу, что на мраморе остаются сажевые следы босых ног. Замечаю, как хищно блестят в свете свечей когти, как сверкают их глаза… такие дьявольские глаза. Их кренит вверх, или это я падаю?.. Что с музыкой? Почему скрипки фальшивят? Они не должны так играть… скрип, который вырывается из-под смычков, делает моим ушам больно. Я вижу маски, сквозь которые пробивается темная кровь. Она черная, словно гуталин, вытекает из их ртов, из их глаз, словно плавленый воск. - Тише, моя маленькая княгиня, тише, - голос у него точно самый шелковый шепот. Он будто и не у уха, а в самой моей голове звучит. Глаза Асмодея блестят, будто драгоценные камни. Кошачьи щелки-зрачки почти не видны. Пустите, я не могу дышать, отпустите меня! Музыка прекращается. Я испуганно смотрю на гостей. Сердце бьется в грудной клетке так, словно вот-вот выскочит. Я слышу, как в висках шумит кровь. Асмодей все еще держит меня рядом с собой. Я хочу отойти, но он не отпускает. - Что Вы от меня хотите? Что?.. - Я должен был тебя защитить, Кларисса. Именно это я и сделал. Помни об этом, дочка. – И потом громче, чтобы услышали остальные: - Не буду задерживаться слишком долго рядом, тебе еще со сколькими танцевать. Я думаю, что если это только начало, а я уже по самые уши во лжи, а я уже среди них, танцую, а у меня за плечами уже «наследница, плоть от плоти моей, дочь моей души», то, что же будет дальше? Что потом? Я не могу перестать думать об этом. Даже если бы захотела, мысли вновь и вновь возвращаются к осуждению. Я меняю партнеров одного за другим. Я не говорю с ними. Я не запоминаю их имена и лица. Я им только улыбаюсь в самом начале и склоняю голову в знак благодарности за танец. Ничего больше принцесса делать не должна. Я думаю и думаю о том, где Джейс, как там мама и Люк, что с Изабель и Алеком, как Магнус? Ощущает ли настоящий сын Асмодея, что здесь происходит? Знает ли? Расскажет ли остальным? Я знаю, что Магнус знает зачем я здесь, что Магнус знает больше остальных, возможно он знает больше, чем знаю я, но расскажет ли он? Я танцую с… (десятым? одиннадцатым? пятнадцатым?) демоном подряд, а в моей голове только испуганный мамин взгляд, когда я сидела в Гарде на троне, а у меня в голове только разочарованный Люк, у меня в голове глухое «она – твоя» – Джейса. Я хочу уйти отсюда. Немедленно. Куда угодно. Отпустите. Мне кажется, что проходит целая вечность. Мне кажется, что я сейчас упаду в обморок. Мои ноги и руки дрожат от напряжения, лопатки сводит, будто судорогой. Я даже не извиняюсь перед демоном, с которым сейчас должна танцевать, я просто ухожу прочь. - Господи… пожалуйста… если ты… если ты слышишь… - рвано, хрипло, между глубокими вдохами полной грудью, чтобы не потерять сознание окончательно. Я сползаю по стене, ощущая колючий камень спиной. Прячу похолодевшее лицо в ладонях. Пожалуйста… - Клэри! Клэри, ты куда пропала? Мы тебя вовсю ищем! Откуда этот голос? Это ведь невозможно. Сквозь ладони пробивается свет. Настоящий. Дневной. Свет от солнца. Я ощущаю тепло. Коридор наполняется запахами фруктов и цветов. - Джейс? - Ну, а ты кого хотела увидеть в нашем доме в семь утра? – Он здесь. Живой. Такой ослепительно красивый. Такой… Я бросаюсь к нему сломя голову. Я обнимаю его, сжимая в своих руках, как можно сильнее. Он в точности такой, каким я его запомнила – теплый, с сильными руками и самым мягким смехом. Поднимаю глаза, замечаю, что он старше выглядит. И эта болезненная худоба исчезла. Мне кажется, что так должны выглядеть самые счастливые люди на свете. - Я рад, что у тебя такая бурная реакция, но мы не виделись всего полчаса. Пока ты почему-то пряталась в гостиной. - О, да… я просто… - Нужно что-то сказать. Хоть что-нибудь. – Я люблю тебя, Джейс. Люблю. - Я тоже тебя люблю, Клэри, больше всего на свете. - И даже больше чем меня? Я не решаюсь смотреть. Я знаю, но не решаюсь. Джейс отпускает меня, поворачивается к ребенку и тут же поднимает мальчика на руки. Мальчик. - Ну, мы с мамой никого не будет любить так же сильно, как любим тебя, Крис. Ты же знаешь это. И почему это ты встал в такую рань? - А я уже выспался и больше не хочу. К тому же мы должны сегодня ехать к тете Изабель! Она мне подарки обещала! - Ох уж мне эта Изабель! Но до десяти утра еще очень долго, малыш. Не хочешь позавтракать? - Еще не хочу! Я не решаюсь посмотреть на них. Все еще не могу. Поэтому я подхожу к окну. Отодвигаю кружевные занавески, выглядываю на улицу. Там зелени полно, небо чистое: в Идрисе поздняя весна – в долине вовсю цветут белые остролистые цветы. - Мама! - Да, милый? - А я могу съесть конфеты, которые на кухне? Ну, пожалуйста, мам. - Нет, нельзя, Крис, пока ты не позавтракаешь. Хочешь завтрак? - Ну и ладно. – Хохлится весь. На воробья становится похожим. - Я приготовлю тебе яичницу и сладкий бекон. - Правда? Ту самую, которою мы пробовали у дедушки Люка? - Именно ее. А теперь беги к папе и скажи, чтобы он принес зелени из сада. Решаюсь только погладить его по белокурой голове. И еще улыбнутся. Мой сын Мальчик убегает из гостиной. Я не решаюсь подойти к окну снова. Я боюсь, что взглянув еще раз, увижу только выжженные пустыни. Я увижу только камни. Лучше остаться здесь и даже лишних вдохов не делать. - Клэри, ты не помнишь, что использовал Люк? Что мне именно нужно взять? Базилик и розмарин или же чабер? – Он заходит в гостиную, и я как можно быстрее стираю слезы в уголках глаз. – Клэри?! Милая, что случилось? - Ничего, Джейс, я просто… - Клэри, Клэри, Клэри, - он обнимает меня, гладит ладонями по спине, пока я из-за всех сил стараюсь не расплакаться. – Все будет в порядке, милая, все уже в прошлом. Мы теперь вместе. И все будет хорошо. - Кларисса! Нет, нет, не сейчас, нет! - Клэри, посмотри на меня! Нет, оставьте меня здесь, оставьте! - Кларисса! Я цепляюсь за Джейса как можно сильнее, но мои пальцы уже проходят сквозь ткань его рубашки, а звуки исчезают. Дневной свет тоже. Его голос становится все дальше. - Приходи в себя, девочка, вот так. Открывай глаза. Умница. - Зачем ты так? Я хотела остаться там… мне нужно было остаться там. – Голос охрипший, сиплый, будто я не разговаривала целыми месяцами. Каин заставляет меня стать на ноги. Держит железной хваткой – не отпускает, не смотря на то, что скулю и пытаюсь вырваться. - Где «там», Кларисса? В мире иллюзий? В дурацком сне? - Где угодно, лишь бы не… лишь бы не здесь. Отпусти. Я туда не вернусь. Джонатан может притащить меня силой, если ему это так сильно нужно, но по своей воле я туда не выйду. Как ни странно, но он меня отпускает. Я не знаю, почему и знать не хочу. Я просто разворачиваюсь и ухожу. В этот раз я нигде не путаюсь и безошибочно нахожу свою комнату – cвои четыре стены, где можно спрятаться хотя бы на какое-то время. В голове все еще каша из реальности и иллюзии, которая свалилась, как снег на голову. В голове все еще шум, а где-то у висков начинает зарождаться боль. Меня подташнивает, мне дурно и душно в комнате. Приходится открыть окно и высунуть голову в ночной воздух. Я только сейчас понимаю, какая же здесь странная ночь: мглистая, графитно-черная, вязкая. Будто с этой стороны небо кто-то акрилом выкрасил, а потом дорисовал круглобокую белую луну маслом. Воздух холодный, проникает внутрь, касается ключиц и шеи. Отхожу, надышавшись, так и оставляя окно открытым: если влезет какая-то змея, то кусать меня она все равно не будет, а Маркусу вон даже дверные замки не помеха, смысл тогда запираться. Сбрасываю платье, так и оставляя его валяться на полу белой кучей шелка, бросаю кольцо на тумбочку (кисти тут же становится куда легче), туда же перчатки, браслеты, колье и прочие украшения. Тяну волосы, распутывая их из прически: кончики щекочут голую спину, дышать становится легче с каждой секундой. Вот бы еще от кожи избавиться и, кажется, тогда бы стало совсем легко. Я потягиваюсь, становясь на носочки, выгибаясь, ощущаю, как похрустывают позвонки. Холодный воздух касается обнаженных ног, живота и груди. Хорошо быть здесь, зная, что все сейчас заняты Джонатаном. Ощущать себя капельку спокойнее, от того, что он будет слишком занят со всеми своими гостями и банально не найдет времени для меня. Замечаю свое отражение в зеркале, на шее остались следы от серебра – легкие розовые полосы, повторяющие собой форму камней и цепочки. А что было бы, оставь я его дольше? Ожоги? Синяки? Порезы? Замечаю на себе руны, которые становятся бледнее с каждым днем, замечаю ту, что оставил Джонатан – яркую, цвета гранатовых зерен. Я буквально могу ощутить, как она пульсирует, обволакивая все тело. Сажусь на кровать, тянусь к винилу – хочу выбрать что-то легкое, ненавязчивое, чтобы можно было либо заснуть, либо прореветь всю ночь в подушку. Жалею, что здесь нигде нет хотя бы шампанского. Или еще чего-то покрепче. Внезапно идея напиться в своих четырех стенах перестает казаться ужасной. Внезапно я понимаю, что если я буду выпивать бокал или стопку за всю херню, что со мной случилась за эту неделю, то упаду вусмерть пьяная еще даже не дойдя до середины списка. Выбираю. «Короли и королевы джаза» - От Луи Армстронга до Билли Холлидей. От «Осени в Нью-Йорке», которая таки заставляет меня хорошенько проплакаться, до песни о Чикаго, в исполнении Синатры. Я слушаю их, закрыв глаза, лежа на кровати, представляя улицы, представляя бары и певиц в ярких платьях – поющими в клубах, теряющимися в клубах дыма кубинских сигар, публику и сотни пустых бутылок шампанского. Представляю Америку времен сухого закона. Представляю американские «ревущие двадцатые»: потерянное поколение, книги Хемингуэя, Фицджеральда и Крайслер-билдинг в Нью-Йорке. Я вздыхаю и поднимаюсь с постели. Накидываю на плечи шелковый халат, понимая, что в нем и буду спать. В части ночных рубашек и нижнего белья ничего не меняется: здесь все еще кружева, полупрозрачные ткани, здесь все еще переливающийся шелк. Ночные рубашки на тонких бретельках – все соблазнительные, открытые. Такую, чтобы снять, нужно едва задеть кончиками пальцев – сама сползет с тела. Беру с полки «По ту сторону Рая». Я хочу окунуться в эту атмосферу полностью, я хочу вспомнить, что это такое – читать романы Фицджеральда. Жалею только, что нигде у меня в комнате не спрятана бутылка сухого «Рислинга». Под него бы было совсем идеально. Потому что под песни Синатры либо белое сухое вино, либо шампанское. И горький шоколад с клубникой. Я даже не сразу замечаю Маркуса, который таки появился. Он спокойно заползает на стул и сворачивается клубком. Хорошо, хоть глаза закрыл и не заставляет меня нервничать. Я только открываю книгу и окунаюсь в мир Эмори Блейна, как тут же в комнате оказывается другой человек. Даже вторую главу дочитать не успеваю! Я узнаю, что это Джонатан, тут же. Потому что Маркус даже кончиком хвоста не шевелит. Потому что он все так же бесшумен. Потому что все внутри меня переворачивается. И так бывает только, когда он рядом. Как же хорошо, что я надела халат вовремя! Не хотелось бы, чтобы он застал меня валяющейся на кровати практически голой, потому что Джонатан точно бы мог принять это за приглашение и черт его знает, чем бы оно закончилось. Видимо у этой пластинки очень своеобразное чувство юмора, потому что на смену Синатре приходит Джеймс Браун со своим «Это мир мужчин». Они вместе создают атмосферу. Строчки кажутся идеальным саундтреком к нам – застывшим в комнате, к ситуации, в которой мы сейчас оказались. - Каин сказал, что ты плохо себя чувствовала. – Подходит к проигрывателю, прикручивает звук, оставляя песню на самой периферии. Я поднимаю глаза от книги. Значит, Каин соврал. - Голова закружилась. Слишком много шампанского. Слишком много демонов. Слишком тесное платье. Слишком тяжелые украшения. Все слишком. И ты тоже одно сплошное «слишком». Джонатан садится рядом. Я быстро смотрю на него, пытаясь найти где-то пятна крови на рубашке или пиджаке. Вот бы оно все еще не было красного цвета. - Вечеринка уже закончилась? Нужно поддержать разговор. Мне жутко не нравится, как он смотрит на мои голые колени. - Еще нет. Я пришел тебя проведать. Я прикусываю язык, чтобы сдержаться от язвительного комментария. - Еще шампанского хочу. – Выдаю первое, что приходит в голову. Удивляю. Джонатан достает его, будто фокусник из шляпы – кролика, по щелчку пальцев ведерко со льдом, с которого торчит зеленым горлышком бутылка, оказывается на кровати между нами. Никаких бокалов. Зато есть клубника. И плитки черного шоколада с миндалем. В каком-то смысле это даже пошло. Особенно, если пить его из горла по очереди. В каком-то смысле это даже поцелуй через посредника. Как одна на двоих сигарета. Только чуть менее интимно. Фицджеральд откладывается до следующего раза. Мне сейчас не до него. От шампанского и клубники я быстро становлюсь веселей. Вытягиваюсь на кровати, пока Джонатан сидит рядом. Мне даже хочется, чтобы он разоткровенничался. Рассказал что-то. Личное, например. Возможно, потом я использую это против него. Возможно – нет. Я просто хочу знать. Поэтому прошу его, съедая плитку горького шоколада. Миндаль хрустит на зубах, отдавая еще большей горечью. Смотреть ему в глаза слишком трудно. Так, чтобы слабость не показывать. Так, чтобы эта просьба выглядела естественно. Это и не просьба даже, так, каприз девчонки, которая перепила лишнего. Я наутро и помнить ничего не буду. Наверное. - Расскажи, Джонатан. – Повторяю, тянусь к его руке. Касаюсь указательным пальцем кольца Моргенштернов. Джонатан улыбается, хитро щуря глаза. Я даже думать не хочу, что он может потребовать взамен, за свою историю. - Давай я лучше расскажу тебе историю о людях, которые жили в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю её длину тянулся широкий просвет. С малых лет у них на ногах и на шее оковы, так что люди не могли сдвинуться с места, и видели они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могли из-за этих оков. Все эти люди были обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнём и узниками проходит верхняя дорога, ограждённая невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол. Он взмахивает пальцами, погружая комнату во мрак. Я испуганно вскрикиваю и дергаюсь, чтобы тут же быть пойманной его руками. - Джонатан, - шепотом, испуганно. Когда в твоем мире не останется ничего, кроме тьмы, ты полюбишь меня… - Смотри наверх. И просто на потолке моей комнаты появляются силуэты, объемные тени людей и огня. - Видишь? За той стеной, к которой прикованы узники, другие люди несут различную утварь, держа её так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат. Люди в пещере рассматривают их, дают названия, но их настоящий вид, цвет, сама суть предметов им недоступны. Так же и звуки, которые они могут услышать, заключенные в оковы люди ошибочно приписывают теням. Они не видят истинных предметов, а лишь тени и свое представление о них. Когда-нибудь с кого-то из них снимут оковы, заставят встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, этому человеку будет мучительно выполнять всё это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да ещё если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать. - Это все слишком жестоко. Этот человек сойдет с ума, если на него все вот так вывалят. - Да. Его глазам будет больно, если он посмотрит на солнечный свет или огонь, но он больше не будет ограничен. Со временем приспособится. - А человек может вернуться назад? В пещеру? - Может попробовать, но примет ли его Пещера обратно? Захотят ли слушать другие? Захотят ли знать свидетеля того, что весь их мир - иллюзия. И только подумай, насколько теперь будет ограниченным мир вокруг него. Добровольное заточение среди ограниченных людей, которые в тайне вполне себе могут его ненавидеть, четыре стены, которые не меняются, сплошные тени вокруг, когда он уже не может питаться только иллюзией. Это еще более ужасная пытка, чем солнечный свет. - Если добровольное заточение значит, что он спасет свои глаза и сможет видеть, пусть даже силуэты, оно того стоит. Я все еще не смотрю Джонатану в глаза. Это слишком опасно сейчас. Слишком. - Все равно, что сокол, которому крылья подрезали. Милосерднее сразу убить. - Но я не сокол, Джонатан. - Нет, Кларисса, конечно же нет. – Ощущаю в темноте прикосновение теплых губ к виску. – Ты – человек, с которого только сняли цепи. Тебе пора выходить под солнечный свет. Тебе пора увидеть реальный мир.