Пустая корона

Мысли мои снова и снова возвращаются к поцелую, как бы мне не хотелось этого избежать. Я хожу по комнате, совершенно не способная найти себе места. Пока Моргане это не надоедает окончательно и она не хватает меня за руку, заставляя остановиться и таки вспомнить, что я здесь вообще-то не одна, а еще у меня через какой-то жалкий час помолвка. Нет. Это не помолвка. И это не похороны. Но её слова не выходят из головы, как бы я не пыталась что-то сделать с этим, а тут еще и Джонатан с этим дурацким кольцом! И еще платье! Оно белое, оно с кружевом, с вышивкой, оно со шлейфом! - Клэри, - Моргана заставляет посмотреть ей в глаза, - дыши. Глубокий вдох и спокойный выдох. Вдох и выдох. Моё состояние на грани истерики её забавляет. А вот мне самой что-то не весело от слова «совсем». - Мне придется уколоть тебе успокаивающее, если ты не перестанешь вся трястись. - О, нет, этого не надо. Я пытаюсь как-то перевести тему в другое русло. Если и есть что-то ужаснее того, что ждёт меня через каких-то полчаса, так это дальнейшая перспектива. - Асмодей сказал, что я должна буду умереть, чтобы... Моргану мои слова не удивляют. Она даже не вздрагивает, когда я это говорю. - Все будет зависеть от мира, Кларисса. От того, как он тебя примет, так что с ним лучше подружиться. Вот оно. Снова. Они говорят о нем, не как о квадратных километрах площади, а так, словно он - живое существо. Со своей волей и порядками. Мне вспоминаются слова брата о том, что он может создавать здесь свою реальность. Видимо, его мир принял едва ли не в ту же секунду, как он впервые здесь появился. - Мир принял его уже очень давно, ещё когда он был совсем мальчишкой. – Её слова подтверждают мои догадки. В брате всегда было больше демонического и извращённого, даже когда он был ребёнком. Возможно, именно из-за этого мама чувствовала себя так плохо, если он был рядом? – Странно было это видеть. Он должен был потерять все силы, а вместо этого спокойно гулял там, куда другие и нос совать боялись. Поверь, если бы Асмодей не был в нём уверен, он бы не позволил ему сесть на трон. Моргана перебирает пальцами украшения на чёрных бархатных подушках. Рядом со мной появляются несколько молодых девушек. Они тихие, они даже не дышат, только молча снимают платье с манекена. Раздеваться перед ними неудобно, а учитывая мое взвинченное состояние, я боюсь, что вовсе в обморок упаду. Они упаковывают меня в платье, будто в сверкающий драгоценностями саван. Неуютно из-за того, что лопатки, плечи и ключицы полностью открыты, но я уже подозреваю, что горло мне закроют каким-то тяжелым колье, которое будет напоминать очень красивый и дорогой ошейник. Девушки всё так же безмолвны, пока зашнуровывают платье, пока расправляют подол, так, чтобы на шёлковой юбке не было ни одной лишней складки, пока аккуратно поправляют усыпанный алмазной крошкой и украшенный ручной вышивкой газ, который сверкает, словно снег на солнце. Только когда они одевают шёлковые перчатки мне на руки, я действительно понимаю, как сильно у меня дрожат пальцы. Я позволяю себе балетки, потому что мне сегодня нужно будет слишком много танцевать. Девушки из комнаты исчезают так же тихо, как и появились. Я подхожу к большому зеркалу и смотрю на себя. Какая же бледная! Как фигурка из воска, даже губы цвет потеряли! - Моргана, мне, кажется, нужны эти твои успокоительные, или же это что-то с платьем не так, но мне очень трудно дышать... - я хочу сказать ещё что-то, но для слов не хватает воздуха. Напряжение тугим комком собирается в животе, я не могу найти себе места и не могу ни на чём сфокусировать взгляд... Из носа снова идёт кровь, и как же хорошо, что Моргана этого не видит, так как ушла в ванную за водой! Да возьми же ты себя в руки, Кларисса! Быстро хватаю шёлковый платок, который лежал на тумбочке, и стараюсь не запачкать кровью перчатки. А потом прячу его под пуховое одеяло на кровати. - Выпей, - она протягивает мне стакан с чуть зеленоватой водой, которая пахнет весенней зеленью и цветами яблони. Я пью маленькими глотками, боясь, что любой глоток окажется последним и меня просто вырвет, до того мне плохо. - А давайте все отменим, а? - Поздно, моя девочка, поздно. Она проводит ладонью по моим волосам ласково, в таком материнском жесте, который будто говорит «всё будет хорошо, всё обязательно наладится». - А если бы Джонатан не создал Чашу? Если бы Джейс тогда его не убил? - Я бы сказала, что всё это было предопределено. И всё не зависело ни от Валентина, ни от Джейса, ни от Чаши. Не создай он Охотников, ему бы всё равно были здесь рады . - Рады только ему, тогда зачем здесь я? - Ты, Кларисса, в каком-то смысле, его якорь. Сдерживающая сила, которая не даст ему скатиться в пучину безумия. Куда ему катиться-то дальше? И так почти на самом дне. - Кларисса, всё будет хорошо. Ваша связь как раз для того и нужна, чтобы уравновешивать. Как только ты примешь это, вам сразу же станет легче дышать, это я могу тебе гарантировать. А уж после Восхождения она станет неразрывной. Словно один разум разделили два тела. Прямо левая и правая половины мозга! - Нет между нами никакой связи, Моргана. Между нами нет ничего кроме его фантазий, которые он отчаянно желает воплотить в жизнь. И призрачной возможности брака. - Правда? – Она смотрит на меня так, что у меня мурашки по коже идут. Так, будто самолично посылала все те сны, будто то странное ощущение, которое возникло при нашей первой встрече – её рук дело. – Тогда почему ты так уверенна в том, что ты его знаешь? Это не связанно с твоим Джейсом, Кларисса, не связанно с тем временем, которое вы провели вместе, ничтожные пять дней, за которые нельзя узнать человека. Ты же всегда знала это. Щелчок застёгнутого на запястье браслета в этот самый момент очень сильно напоминал звук застегнувшихся кандалов. - Ты хоть раз пыталась с ним поговорить, Клэри? Не ругать его за то, какой он плохой, не сыпать колкостями, не обвинять во всех смертных грехах, а поговорить? - У нас не заладилось с просто разговорами. Все, которые начинал он, были либо о прощении, либо об искуплении и в итоге оказывались всего лишь ложью, пусть и очень красивой, либо же о том, что женится на собственной сестре - это абсолютно нормально, а все запреты - это просто отголоски пуританского воспитания ханжеского общества. Мы пытались поговорить о книгах, но он сам перевёл тему на моих родителей: «Мол, посмотри, какие плохие родители у этого парня, о, точно, Клэри, твои же не отличаются от них ни на йоту!» А как только я даже допускаю мысль о том, что не всё так уж и плохо, он выкидывает какую-то фигню, вроде насильственного нанесения рун. Я не знаю, Моргана, насколько сильна эта связь между нами, если допускать, что она и правда существует, но одно я знаю точно: до того времени, как она станет равной по силе и влиянию, Джонатан уже опустошит меня морально и психически. Потому что у него такая натура, демоническая, которую только умножил его отец. Он умеет только забирать и даже не думает, что нужно отдавать что-то взамен. - Но он пощадил твоих друзей и родных, он отдал их тебе, хотя имел полное право перерезать Джослин и Джейсу горло, он не отдал твоего примитивного матери, а уж у неё к нему личные счёты и она имела полное право убить его. Нет, он оставил их в живых. Он проявил к ним милосердие, что моему милому брату вовсе не свойственно, не это ли обратная сторона связи? Ты ему дороже, чем месть, он, кажется, доказал это не один раз, девочка. - Он оставил их, как способ шантажа, а не... Лилит входит в комнату без всякого стука. Наш разговор прекращается в ту же секунду. - Моргана, милая, тебя искала Соломея. Я хочу закричать, чтобы Моргана не бросала меня здесь совершенно одну. Потому что если здесь и есть человек, которого я боюсь больше, чем Джонатана, так это его мать. Мы ведь понимаем, что она сюда не из вежливости пришла. А еще у меня стойкое чувство, что она подслушивала наш разговор. Мне конец. - Мама. Моргана быстро целует мать и на какие-то доли секунды задерживается с ней рядом, глядя ей в глаза. Я не знаю почему, но я чувствую в этом поддержку. Будто она просит за меня. Впрочем, после всего, что я наговорила о её любимом младшем брате, я уже в этом не так уверенна. - Иди, дочка. Взгляд Лилит остается таким же безучастным. Я сглатываю, ожидая пыток, как только за ней закроется дверь. - Садись. Только я застыла, словно кролик перед удавом, и даже пальцами пошевелить не могу. - Сядь, Кларисса. Ты, конечно, небольшого роста, но причёску тебе делать, пока ты стоишь, будет крайне неудобно. Что? Какую причёску? Она?.. - Мне в третий раз повторить? Я аккуратно подбираю платье, слегка запутываюсь в нём, пока сажусь на пуфик у зеркала, но страх наступить и порвать слишком велик. В руках матери всех демонов обычная расчёска. Не совсем такая, к которым привыкла я, но она мягко расчёсывает мои волосы. Разделяет пряди, заставляя их висеть в воздухе, закручивая и подбирая. Ей не нужна ни одна шпилька, чтобы их скрепить. Я каждую секунду ожидаю, что она сломает мне шею или вырвет клок волос. Я вся так сжата от напряжения, что не могу даже вдохнуть нормально. Едва-едва даю лёгким воздуха. Вместо этого она начинает петь. Тихо, спокойно, даже нежно. И если бы я не понимала слов, я бы решила, что это колыбельная. Но она поёт о мёртвых, о могилах и увядающих цветах. Поёт и перебирает пальцами мои волосы. Мне остаётся только сидеть и стараться не ойкать, когда она тянет пряди слишком сильно. - Я пела эту песню Джонатану, чтобы он быстрее засыпал. Песни о мертвецах и злобный отец, который никогда и «спокойной ночи» не говорил. Почему я не удивлена? Я, конечно, догадывалась, что ему далеко не «баю-баюшки-баю» на ухо нашептывали, но чтобы о том, что поцелуи приносят смерть? Уж лучше бы это были стишки нефилимов. В отражении она улыбается мне не самой искренней улыбкой. - Мой подарок принцессе. Что-то они с подарками зачастили. Надеюсь в этот раз это не кольцо. На мою голову опускается диадема. И я тут же пытаюсь сорвать её. Потому что я её уже видела. Или же что-то очень похожее. Тогда, во сне, который сейчас вспоминаю с шокирующей ясностью. Я успеваю прикоснуться к камням и декоративным крохотным розочкам, ощутить холод серебра под пальцами. Но она меня останавливает. И я даже не пытаюсь дёргаться, я чувствую шестым чувством, что мне сейчас лучше вообще замереть. Чувствую, что сейчас она сделает то, зачем пришла сюда на самом деле. Перережет мне горло, отравит, покалечит, вырвет мне сердце (язык, глаза, лёгкие – всё на ваш вкус). Сотня возможных вариантов развития сценария. Она начинает говорить. А мне кажется, было бы легче, если бы она просто выколола мне глаза. - Кларисса, он может сомневаться во многом. Он может сомневаться в верности своих подданных. Он может сомневаться в своей семье и даже во мне. Он может сомневаться в своей любви к тебе, но он никогда не должен ставить под сомнение твою верность. Он должен знать, что ты закрываешь его спину. Раз уж он настолько доверяет тебе, Кларисса, и я не могу ничего с этим сделать. Между слов очень красноречиво можно прочесть «если бы я только могла, я бы уже давно тебя убила». Змеи, которые появились теперь вместо двух миндалевидных глаз, всё так же меня пугают настолько, что я крепко зажмуриваю глаза. Как ребёнок, который прячется под одеялом с головой, если ему видится что-то страшное в темноте комнаты. - Я не просила его доверия. Я не просила ничего из этого. Слова вырываются против воли. Она наклоняется ко мне, смоляные пряди щекочут кожу плеч, и я ощущаю, как мою щёку лижет одна из змей. Я слышу шипение почти у самого уха. - Но оно у тебя есть. У тебя есть его доверие и любовь, – говорит тихим-тихим голосом, таким, что пробирает до самых костей. В голосе её не ревность, хотя я ожидала именно этого, а скорее досада и разочарование. Я впервые так хочу, чтобы когда-то очень давно мама оказалась права, говоря, что брат ничего не чувствует. Что он притворяется. Будто попугай, которого научили повторять слова, значение которых он не понимает. Тогда бы он меня отпустил. Тогда бы к началу войны я для него была бы всего лишь врагом. Врагом, а не женщиной, которую он захочет посадить по правую сторону от себя. - У Вас были любовь и доверие Бога, Вас обожали ангелы, даже Адам, хоть и вёл себя, как мудак. И к чему это привело? Вам ли не знать о том, каково это, когда заставляют делать что-то против воли? Почему Вы заставляете проходить меня через то же самое?! Я ступаю на такой тонкий лед, что и шагу не ступлю – провалюсь сразу же. Какова вероятность остаться в живых, если ты напоминаешь королеве всех демонов о том времени, когда она была слабой и беззащитной? Ноль чёртовых процентов. - Счастье, любовь, привязанность - это то, чего мы не можем себе позволить. Иначе это обязательно используют против тебя. Тебя будут шантажировать, загонят в угол, лишат выбора. Тебе ли этого не знать? – возвращает она мне мой же вопрос. - А что тогда у Вас вообще есть? - Власть. Простое такое слово. Слово - первопричина, по которой я вообще здесь оказалась. - А за свободу приходится платить слишком большую цену, Кларисса. И я знаю, что ты её заплатить не готова. Доли секунды. Пускай это и доли секунды, но я улавливаю в её голосе грусть. Я смотрю на неё и думаю о том, что неужели это ждёт и меня? Вот этот холод? Такая странно долгая жизнь, полная только фальшивого уважения и власти, которая мне не нужна и даром. - Думаете, я не смогу убить Вашего сына, когда он будет меньше всего этого ожидать? Думаете, я боюсь замарать руки кровью? Ударить в спину? Моя угроза вызывает у неё лишь снисходительную улыбку. - Свобода для тебя - это не смерть Джонатана, наивная девочка, ты станешь свободной только тогда, когда тебе уже будет нечего терять. Ты станешь свободной, только когда тела всех дорогих тебе людей сгорят в огне. Вот, что такое свобода. Кусочки становятся на место. Она свою свободу отвоевала тысячелетия назад. Когда убили Самаэля, когда сделала выбор и обрекла своих детей на смерть. Когда смотрела на это, не способная вмешаться. Получила свою горькую-горькую свободу. Я не хочу такого. Я не могу этого допустить. - Кларисса, - её глаза снова стали как были: с длинными и пушистыми угольно-черными ресницами и без всяких змей, - то, чего ты так боишься, он этого не сделает. Мы не произносим это слово вслух. Но обе понимаем, о чём она говорит. - И почему Вы в этом так уверенны? - Улыбка получается горькой. - Я ему этого не позволю. Оставляет мне сотни вопросов. А ещё желание ей поверить. Потому что если кто-то и сможет защитить, если кто-то и сможет понять(!) здесь и сейчас, так это она. Это настолько иронично, что я не знаю, смеяться мне из-за этого или плакать. - Нужно хоть каплю румян, невеста не может на собственной помолвке выглядеть, словно труп. - Значит это всё-таки не просто официальное заявление о том, что Эдом переходит в другие руки? - Да. Помолвка – гарант будущей коронации. Она застёгивает на моей шее колье из серебра с рубинами, как раз в тон тиаре, что у меня в волосах, и браслету на запястье. А потом берёт с тумбочки брошенное мною кольцо и цокает языком. - Такими подарками не разбрасываются, Кларисса. Через шёлк перчатки холод кольца не так чувствуется, а ещё я замечаю выгравированное «М» на внешней стороне. Моргенштерн. Сумеречные охотники обмениваются кольцами для того, чтобы показать серьезность своих намерений. Остаётся только грустно вздохнуть, потому что я всегда мечтала, что на моём кольце будет буква «Л» или же «Э». - Они совсем скоро будут здесь. Пойдем, хозяйка должна встречать гостей у порога и давать им разрешение войти. Я смотрю на то, как грациозно и величественно она идёт коридорами и как низко ей кланяются слуги. Внизу ступеней нас ожидает Джонатан. Теперь он снова одет в костюм насыщенного тёмно-красного цвета. Теперь он снова тот Джонатан, который кажется мне слишком острым и слишком опасным, даже если сейчас он улыбается. Улыбка не пошлая, это не гримаса, это не ухмылка, не оскал – всего лишь поднятые вверх уголки губ. Не будь это Джонатан, я бы даже назвала её дружелюбной. Он быстро целует мать в щеку. И только потом рядом с ним становлюсь я. - Как ты? - Заботы-заботы, - неопределенно взмахиваю рукой, пытаясь не акцентировать внимание на том, что у меня сейчас сердце из груди выскочит. – Пытаюсь привыкнуть к платью, да и ко всему вот этому. И тут же ругаю себя за то, что нарушила данное себе обещание не говорить с ним. Из-за этого мандража совсем всё вылетело с головы! - Восхитительна, - он снова улыбается, увидев, что кольцо всё ещё у меня на пальце. Мне всё-таки неловко стоять возле него так близко. - Нам нужно идти. - Конечно. – Он так безропотно соглашается со мной, что слова Морганы о связи тут же всплывают в голове. А ещё прогулка в Аликанте, когда мне приходится взять его под руку. Я ощущаю, что температура на улице уже начала падать. Небо очень быстро теряет свои краски. За какие-то секунды закат из малинового становится насыщенно синим. Вся остальная семья ждёт нас у главного входа. Джентльмены предпочитают красный, а леди – белый. Смерть и война. Война и смерть. - Посмотри на небо, - шепчет брат, и я послушно поднимаю голову вверх. На небе больше нет трёх красных долек, теперь луна там цельная и ещё чуть-чуть белая. Будто её кто-то припорошил снегом. - Что это? - Можно сказать, что официально наступила зима. Мы переговариваемся тихо, потому что мне кажется, что сейчас громко говорить просто нельзя. Пока ждём всех гостей на ближайшие три дня. Первой появилась упряжь с драконами. Большие, свирепые, с рубиновой чешуей, которая блестела в свете луны, они тихо шипели и беспокойно оглядывались по сторонам. Затем большая белая медведица, волчья стая, летающие змеи и пышущие жаром лошади, которые, видимо, устроили состязание, кто доберётся первым, кучеры, сидящие на козлах, переругивались друг с другом и подстёгивали животных, но в итоге приземлились перед нами вместе, всё ещё рыча и ругая друг на друга. Еще пара карет-экипажей неслась в воздухе сама по себе, другая же была сопровождена белыми огоньками, которые на поверку оказались чем-то вроде светлячков, которые тут же разбежались в разные стороны, стоило карете приземлится. Красивые белошкурые тигры, глаза которых горели зелёным пламенем, длинноногие безликие палочники в белых ливреях и ажурных масках, даже чёрные, словно ночь, пегасы и лохматые горные бараны. Чего только не было в упряжках демонов. Из своих экипажей они выходят не спеша. Наши слуги-тени открывают дверцы, выпуская наружу герцогов и маркизов. Они выстраиваются в шумную, восторженную очередь, наряженную во все оттенки белого и красного. Герцоги и их спутницы подходят к нам первыми. Сначала они поклоняются Лилит, Асмодею и Нааме, которые стоят слева от нас с Джонатаном. Потом коротко кивают Моргане, Мордрету, Джорджианне и Соломее. - Мы приносим дары будущей королеве! – вот, что говорит Гомори, когда неожиданно припадает на одно колено и целует мне руку. Как раз ту, что с обручальным кольцом. - Мы даём вам благословение, - отвечают на это приветствие Лилит вместе с Асмодеем. Видимо, это обязательная часть ритуала, без которой герцог или же любой из демонов просто не сможет войти внутрь. Видимо, всё, что нужно мне – молчать и протягивать свою руку для поцелуя. - Мы приносим дары будущей Королеве! Почему-то они не говорят о будущем Короле. Возможно, потому что с ним они давно знакомы? На колени одинаково становятся, что демоны, что их жёны, что их дочери-ведьмы и сыновья-маги, в моей голове не остаётся ничего кроме «Мыприносимдарыбудущейкоролеве!». Разными тональностями, разными голосами, иногда со странными вкраплениями мяуканья или же рычания-рокота, но слова одни и те же. Я ощущаю, что Джонатан кладет свою руку мне на поясницу, немой жест защиты и поддержки. Немое обещание, что скоро этому придет конец. Что совсем скоро я смогу хотя бы сесть. Потому что с каждым возгласом дышать становится труднее, они будто выбивают почву у меня из-под ног, будто забирают кислород, который мне нужен, чтобы дышать. У меня вся кожа зудит под тканью платья, а кольцо, кажется, накалилось добела, такое оно горячее. Моя кровь не выдерживает такого огромного количества демонов вокруг, кожа не выдерживает этих касаний, лёгкие, будто полны дыма, в уголках глаз собираются слёзы боли. А вереница демонов и чертей не заканчивается. Всё новые и новые кареты и экипажи, всё новые и новые руки, лапы, копыта, глаза, губы, клыки, гривы и волосы, уложенные в прически. Красный и белый начинают танцевать перед глазами. Я едва стою на ногах. - Я - дар будущей Королеве! Резкая смена мантры заставляет меня сосредоточиться на демоне, стоящем передо мной. Это мужчина в годах. У него острый нос, глубоко посаженные глаза, радужки которых такие тёмные, что кажутся залитыми смолой. Волосы его спутанные и чёрные. Я видела его в Палаццо. Он был рядом со слугами, пока мы с Джонатаном, Наамой и Морганой тренировались. Он был немой тенью, когда мы садились обедать, он стоял у стен моей комнаты, будто сторожевой пес. Но кто это? Зачем он здесь, среди гостей? - Его Величество приносит свои глубочайшие извинения за то, что не может присутствовать. Я – его дар. Я буду Вашим придворным музыкантом, миледи, если Вы позволите. Мое имя – Никколо Паганини. Гений игры на скрипке! Даже я слышала это имя, хотя максимально далека от классической музыки, особенно от скрипачей. Человек в качестве подарка, как же это ужасно! Я не нахожу в себе сил ни на что, кроме кивка, молча выражая своё согласие, разрешая ему пройти внутрь Палаццо. Хоть и не понимаю, кто его мог прислать. Все герцоги, маркизы, их жёны и отпрыски уже были здесь. Никто не посмел игнорировать приглашение от правителей. Кто же Ваш хозяин, маэстро? Кто из восьми братьев Асмодея? Я быстро бросаю взгляд на принцепса, но тот лишь кивает Никколо, в ответ скрипач поклоняется Асмодею и только потом проходит внутрь. - Мы можем на минуту остаться здесь, мама? - Да. Но не задерживайтесь слишком долго, гости могут подумать, что ими пренебрегают. Наама кладет руку мне на лоб, хмурится. Видимо ощущает, что меня бьёт лёгкая дрожь. - Осталось совсем не долго, Кора, потерпи ещё чуть-чуть. Потом станет легче. Они оставляют нас вдвоём. Как только из всего демонического и страшного рядом со мной остаётся только брат, я наконец-то ощущаю прохладу. Холодный воздух я вдыхаю жадно и в полную грудь. - Стало легче? - Ненадолго. Джонатан, чем ты думал, приведя меня сюда? Ты забыл, что во мне течёт концентрированная ангельская кровь? Меня в дрожь от ужаса бросало, а мы провели тут всего лишь каких-то двадцать минут, и от дыма, который тянулся за каждым из них, мне дышать было нечем. А ты предлагаешь мне сидеть рядом с ними всю ночь и улыбаться? - Полно тебе, Кларисса, - он остаётся глух к моим словам. Неужели он думает, что сможет победить законы природы, и что этот мир позволит мне жить? Да он удушит меня при первой же возможности! - Паганини, кто его прислал? - Наш тёзка по фамилии, Кларисса, Утренняя Звезда, – он говорит это так же невозмутимо, как когда-то рассказывал о том, что для него разговоры с матерью всех колдунов - это вещь до ужаса обыкновенная и привычная. - Боже мой! До этой минуты образ Люцифера был для меня эфемерен, (хотя все мои недолгих полгода жизни, как сумеречного охотника, я постоянно слышала это имя), не смотря на то, что я находилась в Аду, во владениях его брата, он сам оставался для меня страшилкой, которой пугали Джейса и остальных. И от того, что был даже крохотный шанс, что он появится здесь, у меня дрожали все мои поджилки. - Откуда он узнал? - Это первый случай, чтобы принц отказывался от своих владений, Кларисса, ясно, что такую новость мимо ушей не пропустишь. - А есть возможность отослать маэстро назад? - Конечно, но Люцифер решит, что дар не пришелся тебе по вкусу, и Паганини могут спокойно отправить к другим душам. Как по мне, так это было бы ужасное упущение и трата такого таланта. - Как же я ненавижу, когда меня заставляют отвечать за чью-то жизнь, - бубню я себе под нос, жадно вдыхая чистый ночной воздух ещё пару раз. Наслаждаюсь им, как смертник последней трапезой. И лишь потом позволяю Джонатану увести меня туда, где я уже слышу сильное меццо-сопрано певицы. Я даже не могу понять, на каком языке она поёт, не то что различить какие-то отдельные слова, но сама песня настолько пленительна, что я запрещаю Бэлие прерывать её. Эта женщина, я уверенна, что она человек, не могу поверить, чтобы хотя бы у одной из демонесс был такой прекрасный голос, отдаёт песне всю себя. И за это ей платят сторицей – она заставляет зал, полный демонов, замереть и слушать только её. Ни одного шёпота, ни одного лишнего поворота головы, все полностью поглощены её соло под аккомпанемент лёгкого сопровождения оркестра. - Её Высочество, принцесса Кларисса и Его Высочество, принц Джонатан, – громкий, уверенный голос Бэлие разрушает колдовскую тишину. Все они поворачиваются к нам. Мы перед сотней пар любопытных глаз, рука об руку, как и положено будущим правителям. Все они снова склоняются и приседают в реверансе, будто одно большое море. Я сжимаю руку Джонатана крепче и делаю первый шаг на своем минном поле.