Две души Арчи Кремера

Постепенно самому последнему человеку в проекте «Арчи 1.1», а не только скептику Пифию Манелиа, становилось очевидно, что прогресса не наблюдается. Арчи Кремер не отказывался сотрудничать – не заявлял о своем отказе открыто, не давал знать; он просто не делал ничего. Ничего, что можно было бы подвергнуть оценке; ничего, по отношению к чему можно было бы совершить какие-то корректирующие действия. Он вроде чувствовал себя отлично, но упрямо отказывался признавать это. Арт подтверждал предположения врачей, но ничего больше. К счастью ученых, он мог относительно точно переводить нервные импульсы в образы и даже пытался толковать их, но это помогало не так чтобы очень: Пифий был первым, кто, не дожидаясь первых неуверенных мнений, заявил громко и во всеуслышание, что их всех – всех заинтересованных в проекте, разумеется, ждут большие проблемы. Неприятности, иным словом. Конфликты интересов. Дамиан Зоннберг скептически хмыкнул в присутствии заинтересованной общественности и перевел разговор на более материалистические темы; он настоял на том, чтобы Пифий принял приглашение на кофе-коньяк-сигары и посидел с ним вечером, где и устроил самодовольному Пифию допрос с пристрастием. Наверное, если бы коньяка не существовало в истории человечества, стоило бы придумать рекреационную субстанцию со схожим психотерапевтическим действием, лениво размышлял Пифий, разглядывая на свет сам напиток, стекло бокала, осторожно, с настроением священнодействующего жреца вдыхая аромат – и просто наслаждаясь приятным вечером. И в каком-то смутном, неопределяемом суеверном настроении Пифий избегал не то что смотреть на Зоннберга – думать о том, что этому прощелыге от него нужно. Хотя ясно было, и Зоннберг очевидно, откровенно и с каким-то подростковым возбуждением выискивал момента, чтобы свернуть беседу на него – на Арчи. Но Пифий прошел очень солидную светскую выучку, чтобы так просто купиться на ловушки, которые ему расставлял Зоннберг; тем более забавной была попытка этого ловкача напоить Пифия – это его-то, грека-квартеронца, еще на две четверти человека не очень отчетливо определяемых, но достоверно средиземноморских кровей, которому с пяти лет давали воду с несколькими каплями вина, а с тринадцати приучали разбираться в спиртном. Но Пифий по природной вредности позволял Зоннбергу верить в успех своей безнадежной авантюры, а сам развлекался за его и свой счет. Зоннберг, казалось, и сам понимал, что в таких вот незначительных вещах ему никогда не сравниться с Пифием Манелиа – росшим и мужавшим среди склок и дрязг, поэтому либо быть с ним откровенным и рассчитывать на эффект неожиданности, либо – либо надеяться на чудо и продолжать свою игру. Тем более времени хватало. У них обоих был вроде как выходной. В общем-то, у восьмидесяти, что ли, процентов всех, задействованных в проекте был вроде как выходной. Остались дежурные – это само собой разумеется. Остались люди, которые использовали выходные других, чтобы получить полный доступ к данным и к объекту – к экземпляру. Естественно, не было выходного у Арчи Кремера, который даже в состоянии покоя оставался объектом изучения. Мол, как ведет себя мозг в состоянии относительного покоя; как искин способен перекодировать нейроимпульсы мозга во время сна в относительно достоверные визуальные и аудитивные образы; насколько Арчи в его нынешнем, полностью избавленном посторонних воздействий состоянии, оказывается открыт для гипнотерапии – насколько он восприимчив к образам, которые ему проецирует этот же самый искин, насколько Арчи осваивает и усваивает знания, которые запечатлеваются в его мозгу во время сна. В общем, работы хватало. Это могли делать лабораторные компьютеры, но люди – народ любопытный, хотели присутствовать при рождении открытий. Медицинские дежурства давно уже были излишними для Арчи: он вполне вжился в свое тело, чувствовал себя просто превосходно, двигался очень изящно, почти по-человечески; он все еще оставался примечательно симметричным созданием, но чем больше он осваивался, тем более персонифицированным, что ли, он начинал выглядеть. Правая бровь всегда поднималась чуть выше, чем левая, он взял себе в моду обозначать ухмылку левым уголком рта и привычно наклонял голову вправо. Более того, совершенно праздные наблюдения, которые скорее всего никогда не выйдут за границы проекта, подтверждали: на той же беговой дорожке Арчи точно так же демонстрировал вполне человеческие особенности – правой ногой он делал чуть более широкие шаги. Искин исправно поставлял данные о состоянии мозга в отрыве от личности Арчи: отличное. Электроды ассмилиировались просто замечательно, никаких конфликтов, никаких побочных явлений. Искин же активно пытался установить плотный контакт с Арчи – а тот его отвергал. Категорически. После нескольких мгновений, основанных то ли на простом любопытстве, то ли на отчаянии, когда Арчи и Арт взаимодействовали, Арчи отказывался принимать информацию напрямую, минуя глаза и уши, использовал исключительно компьютеры вовне, в самом крайнем случае – внутренние виртуальные экраны в глазах в качестве мониторов, но только не искин. И точно так же упрямо он отвергал любые попытки сотрудников установить с ними контакт. Даже Пифий не мог достучаться до него. Арт – тот чувствовал себя отлично. Обучался с невероятной скоростью, охотно сообщал информацию об Арчи, и с каждым днем его способность по обработке внутренней жизни совершенствовалась. Пифий блаженствовал: такая возможность ковыряться в мозгу, минуя этот идиотский буфер в виде сознания человеческого – ну разве не потрясающе? Тем более что Арт послушно сбрасывал ему мегабайты сведений обо всем, что творилось в голове Арчи. Арт вообще был почти доволен, насколько может быть доволен искин – с ним общались, его развивали, с ним сотрудничали. Все, что нужно искину для счастья. Собственно, Пифий был не единственным, кто настаивал, что Арчи ни в коем случае не следует допускать до полностью автономного существования. И с точки зрения его собственного благополучия. Душевного равновесия. Ну и спокойствия всех остальных участников центра: чего доброго сбежит Арчи, и не поздоровится всем. Поэтому все, что знал искин, знали в общих чертах и все остальные; к деталям личного плана имел доступ Пифий, естественно – Зоннберг, и еще пара людей. С одной стороны, чтобы отслеживать потенциально опасные сипмтомы в поведении и мышлении Арчи. С другой – это были отличные рычаги воздействия на Арчи, возможность манипулировать им. Искин был обучен не сообщать Арчи ничего о том, как плотно его наблюдают, – опять же по настоятельной рекомендации Пифия: чем меньше Арчи знает, тем меньше страдает. Наверное, с точки зрения успешного, не обремененного сантиментами дельца от науки, более того – человека, вхожего в круги высшего военного руководства, у Арчи Кремера было все, чтобы чувствовать себя счастливым. Более того, Арчи не имел права чувствовать себя иначе. Он был молод, раньше был болен, а стал здоров – не просто здоров, а совершенно, без малейшего шанса страдать от простуд, конъюнктивита, подагры и чего там еще, к его услугам были лучшие базы данных и, между прочим, неплохие карманные деньги, которые Дамиан Зоннберг был готов выделять ему. Если, разумеется, Арчи будет вести себя достаточно хорошо, продемонстрирует образцовое послушание и желание сотрудничать. У него, как ни странно, и карьерные перспективы были очень впечатляющими. Разумеется, после совершеннолетия Арчи Кремеру, точней, Арчи 1.1, предстоит аппробация в самых разных условиях – полюса Земли, ее океаны, Луна, астероиды, Марс, к примеру, в максимально общем представлении, и кое-что подетальней; а затем – любая академия будет счастлива заполучить его к себе, при условии, разумеется, что это – академия космовойск. И все это будет подкрепляться стипендиями и грантами, и это было очевидно и не вызывало сомнения ни у кого. Зоннберг, выгрызавший гранты себе зубами, когтями, а иногда и иначе и, между прочим, не заботясь о чистоплотности методов, не без основания считал себя – полномочного представителя проекта – благодетелем. Сравнить такие отменные перспективы – и захолустье, в котором Арчи доживал бы свою краткую жизнь. В определенной мере с ним был согласен и прагматичный Пифий Манелиа: он-то считался в своих кругах, скажем так, человеком с достатком ниже среднего, и то, до какой степени материально благоустроенной оказывалась жизнь Арчи, вызывало у него уважение, окрашенное в очень осторожные оттенки благоговения. Ни один из них – ни Пифий, ни Дамиан Зоннберг – не согласился бы, наверное, променять свою относительно успешную, но обремененную плотской слабостью и уязвимостью и финансовой относительностью жизнь на великолепное тело и полное государственное довольствие, которое досталось Арчи Кремеру. Пифий Манелиа, впрочем, мог назвать не одного человека, который с готовностью избавился бы от нескольких десятков миллионов, чтобы заиметь бессмертие вроде «Личности 1.1», тем более что финансы позволяли. И таких людей было немало; на их фоне угрюмое настроение Арчи особенно задевало. У него, дьявол побери, было все для счастья, а он, стервец, упрямо отказывался чувствовать себя счастливым. Когда захмелевший Зоннберг начал рассуждать о счастье, Пифий понимающе хмыкнул сам себе: интерес к метафизическим понятиям было совершенно не в духе трезвого Дамми Зоннберга, но намерение разглагольствовать на такие абстрактные темы было до тошноты предсказуемо со стороны подвыпившего. Счастье – что оно есть, кому дается и как его удержать. А еще в его позе что-то изменилось, словно зрелый пес – главарь своры подобрался и примеряется, следует ли вцепиться в горло стоящему перед ним существу, и если следует, то с какой силой сжимать челюсти. Иными словами, Пифий готовился уворачиваться от расспросов ящерицы Дамми о Арчи Кремере. К чести Зоннберга, он не спешил набрасывать на шею Пифия аркан и не принимался душить его своим любопытством, которое было положено ему по должности. Он делал предположения о том, что нужно человеку для ощущения счастья в таком-то и таком-то возрасте, как это ощущение связано с происхождением, жизненным опытом и прочими радостями существования. – Или возраст, например. Я по себе замечаю, что вещи, которые могли сделать меня счастливым лет в двадцать пять, оставляют совершенно равнодушным сейчас, – вещал Зоннберг. – К стыду моему, совершенно не помню, что делало меня счастливым в восемнадцать и тем более в пятнадцать. «Вот оно», – лениво, усердно пытаясь вызвать ощущение торжества, подумал Пифий. – Оргазм, скорее всего. Или ты будешь утверждать, что не дрочил с утреца или в укромном уголке в общем душе? – неторопливо, старательно делая вид, что тема совершенно не интересует его, отозвался Пифий. – Чушь, – огрызнулся Зоннберг и даже выпрямился. Но он внимательно следил за Пифием – который усердно не замечал его цепкого взгляда. – Ты что, хочешь сказать, что в пятнадцать лет счастье можно испытывать исключительно от эякуляции? – Дамми, мы снова возвращаемся к этой скользкой теме, что есть счастье. Какое именно состояние ты способен называть счастьем. То, которое соответствует определенному уровню эндорфинов, что ли? – Пифий развел руками. – Ну так вот же он. – Это слишком механистический подход, – поморщился Зоннберг. – Вот, – Пифий отсалютовал ему бокалом. – Друже, гормоны, гормоны и еще раз гормоны отвечают за то, что ты стремишься обозвать счастьем. Твое тело шепчет: ух ты, или вопит: ура, и ты счастлив. Ничего сверхъестественного. – И конечно же в этой механике не участвует мозг, – ядовито произнес Зоннберг. – Ха, счастье заключено в мозгу? И что именно ты хочешь назвать этим самым счастьем? Чувство удовлетворенности, которое формируется у тебя здесь? – он постучал по виску. – Или здесь, – он хлопнул себя по затылку, пожал плечами. – Что бы это ни значило. Или в старой коре, так для этого тебе достаточно быть сытым, согретым и в безопасности. Или в древней коре? Так набери воды в ванну и погрузись в нее, делов-то. Земноводное в тебе и возликует, вернувшись в родную стихию. А вообще тебе хорошо, хорошо и твоему мозгу. Как правило. В максимально общих случаях. Если, разумеется, твое тело и твой мозг не отторгают друг друга. – Как у Арчи, например? Пифий молчал и глядел на него. Он думал так усердно, что даже приоткрыл рот. Подумав, сцепил зубы, постучал ими. – Тут уравнение куда сложней, чем примитивное «один мозг плюс одно тело равно личность». Я даже не знаю, какие тут логические связки ставить, если честно, – задумчиво произнес он. – Ну да ладно, ты и сам это понимаешь. – Понимаю, – фыркнул Зоннберг и встал. Он обошел комнату один раз, другой. Пифий неторопливо потягивал коньяк, смотрел на картину на стене – какая-то очень модная голографическая фиготень; Зоннберг был патологически охоч до модных штук, пусть и мирился с ними с трудом. Но вопросы престижа как правило брали верх над его душевным спокойствием. Голограмма была изобретательной, бессмысленной, кажется, в чем-то передовой и гипнотизирующей. Зоннберг снова уселся в кресло. – Пифий, скажи откровенно, как можно сделать Арчи счастливым? – спросил Зоннберг наконец. – Потому что как бы я ни хотел утверждать обратное, боюсь, ты прав, заявляя, что грядет нечто катастрофальное. Вплоть до суицида. Пифий поморщился. – Не, – мотнул он головой. – Даже если брать во внимание нежный возраст Арчи Кремера, его тип личности не таков. Это крайне, крайне маловероятно. – Хорошо. Как сделать его счастливым, безотносительно моего некомпетентного предположения о возможном летальном исходе для него? – Честно? – радостно заухмылялся Пифий. Зоннберг подозрительно прищурился. Но все-таки согласно кивнул, пусть и глядя на него очень подозрительно. – Попроси Арта направить оптические сигналы на центры удовольствия в мозгу Арчи. Адрески подкинуть? – подмигнул Пифий. – Что за фигня, – раздраженно протянул Зоннберг. – Отчего фигня? Стимулирование центров удовольствий в мозгу при помощи оптических сигналов. Даже не лазерных, Дамми, обычных световых, не пострадает ни один нейрон. Зато радоваться будет просто колоссально. Арту, по большому счету ничего и менять не нужно в интерфейсе, просто там вспышка голубого света, там мерцание зеленого с целью стимулирования нейронов мозга Арчи. Немного корректировок, опыты с длиной волны и все такое, и готово. А действовать будет безотказно, Арчи и не заметит, что его искусственно веселят. Вот тебе и счастливый экземпляр. Зоннберг покачал головой и положил ногу на ногу. Он даже не удостоил Пифия взглядом, словно того могла задеть такая мелочность. – Безотносительно к симуляторам разного рода. Ты можешь предложить нечто... долгосрочное? – Чтобы вызывать у Арчи ощущение счастья? Нет. К сожалению, его интеллектуальный коэффициент слишком велик, чтобы он мог быть долго и беспричинно счастлив. – Что-то библейское чудится мне в твоем замечании, – трагично произнес Зоннберг. Прозвучало фальшиво, наверное, этого он и добивался. Пифий пожал плечами. – Хорошо. Я уже понял, что ты испытываешь странную, ориентальную идиосинкразию к счастью и всему, что с ним связано. Не гены ли твоих восточных предков виной тому, Манелиа? – поиграв бровями, слащаво спросил Зоннберг. – Лучше я буду рациональным пессимистом, чем беспричинно счастливым вульгарным материалистом, Дамми. Тем более человек все равно живет для того, чтобы умереть. Поводов для оптимизма как-то маловато. Зоннберг закатил глаза. – Пусть будет так. Но все-таки. Вернемся к Арчи. Что именно следует изменить в общей атмосфере проекта, чтобы выйти из этой патовой ситуации, в которой мы оказались? – Вернуть ему его тело. – То желеподобное с нежизнеспособными коллагенами? – Зато его. – Это невозможно, и это наверняка понимает и сам Арчи. – Тем приятней желать возвращения старого тела. Зоннберг хмыкнул. – Действительно. Для бунта чем не повод. Пифий покивал головой. – Есть ли шанс, что, скажем, после двух, трех месяцев Арчи преодолеет это состояние? Подросткового бунта ведь, не так ли? Пифий шумно выдохнул. – Возможно. Возможно, не совсем. Видишь ли, подростковые бунты не в последнюю очередь обусловлены драматическими изменениями во внешности, перестройкой биохимического профиля организма. Собственно, мы имеем и это с Арчи, но в стандартном случае такие перестройки обусловлены природными факторами, а в случае с Арчи – технократическими. Искусственными, условными, да еще без оглядки на то, чтобы его подготовить к ним. – Арчи драматически изменился во внешности, – развел руками Зоннберг. – Что в некотором роде соответствует этому критерию. – Ага, скакнул из своего цыплячьего четырнадцатилетнего тельца сразу в тело двадцатипятилетнего человека. Условно говоря. Как видишь, все упирается в произвольность. Это не зависело от него, как и с другими подростками, но у них-то и от других людей не зависит. – Манелиа, ты же хитрый лис. Ты пытаешься убедить меня, что все плохо, а будет еще хуже, но не стал бы ты это делать, если бы не было у тебя наметок по возможному выходу из ситуации. – Зоннберг говорил сухо, четко, куда больше походя на какого-нибудь Эберхарда Смолянина, не способного на чувства – в том числе и потому, что долго и сознательно отказывался от них. Он хотел успеха – хотя бы в самой малой его форме: возможности отчитаться перед начальством, что Арчи Кремер готов к следующей фазе. – Вот сейчас ты с такой ловкостью опровергаешь все мои предположения, что я не могу не думать, что ты слишком тщательно готовился именно к этому разговору. Поэтому позволь сэкономить нам несколько драгоценных часов и предложить перейти к твоим предложениям. – По какому поводу, Дамми? Как сделать счастливым Арчи Кремера? Позволь суммировать вышесказанное: я считаю, что это возможно исключительно симуляцией центров удовольствия. Биохимической, электрофизической, опто-физической. Наноэлектротехнической. И Пифий Манелиа печально улыбнулся. – Увы мне. Я оказываюсь в проигрыше из-за такой глупости, как твое нежелание скорректировать терминологию. Упрямое, подростковое, Пиффи, бунтарское. Иными словами, ты демонстрируешь именно то поведение, о котором с таким наслаждением высказываешь неодобрительные суждения. – Ладно, – пожал плечами Пифий. – Мы говорим об удовлетворении. Каких-то потребностей, о которых в проекте, судя по всему, знать хочу только я. – Отчего же? – вознегодовал Зоннберг. – Хм, ну ладно. Прошу прощения, если недооценил тебя. – Итак. У Арчи есть какие-то потребности, игнорируя которые, мы настраиваем его против нас и проекта. Что это за потребности? – Да банальные, Дамми. Те самые, которые подстегивали тебя ложиться под профессора, э-э-э, как его... – Пифий, нахмурившись, посмотрел на него. – Или забираться на него? – Что за плебейская манера искать замочную скважину? Тетушка Надежда разве бы одобрила? – высокомерно улыбнулся Зоннберг. – Она бы первая к ней припала, – отмахнулся Пифий. – Но вернемся к твоим потребностям. В защищенности, социальной и личной. В признании. В том, что твои взгляды разделяются. В том, что возвышенно называется пониманием. Какие там еще потребности. У тебя они проявляются в том, что ты готов лизать все задницы на высших ступенях пирамиды генштаба за краюшку хлеба или кругленькую сумму на счете в оффшоре, а затем бежать ко мне и жаловаться, что тебя не понимают подчиненные. У Арчи они не оформились окончательно. Здесь я пока предпочел бы иметь дело с прогнозами. Не будем забывать, что личность Арчи еще формируется. – Пифий помолчал немного. – И я пока затрудняюсь предположить, в какой степени она оформляется за счет Арта. И это, Дамми, я не говорю о том, что мы все еще имеем дело с мальчишкой. – Хорошо. Чисто умозрительно, дражайший прогнозист. Арчи полностью отказывается сотрудничать. Я теряю доступ к задницам на самом верху генштаба, меня вышвыривают из приличного общества, проект расформируют, его участников называют неудачниками. Спасет ли тебя родство с тетушкой Надеждой? Пифий поморщился. – Тогда возвращаемся к той причине, по которой я позволяю тебе сидеть в моей гостиной и накачиваться моим коньяком. И да, оскорблять меня, прохаживаться по моим плебейским замашкам и прочему, прочему, прочему. Если проект будет признан неудачным, на моей репутации будет поставлен крест, это точно. Но основательное такое дегтярное пятно окажется на твоей. И хрен ты отмоешься. Потому что проект потерпел крушение из-за лопуха-психотерапевта, не смогшего подобрать ключик к пятнадцатилетнему мальчишке. Итак. У Арчи есть потребности в защите, признании, понимании. Ты можешь их ему обеспечить? – Нет. – Почему? – Потому что на настоящий момент для Арчи защита – это защита от вмешательства Арта, признание – это признание его независимости от Арта, понимание – это понимание ненависти к Арту. Я не могу и не хочу разделить ни одну из этих эмоций. Наверное, никто не сможет. Пифий усмехнулся. Зоннберг вздохнул. – Коньяк? Кофе? – Кофе, – помедлив, бодро сказал Пифий. Когда Зоннберг поставил поднос с кофейником и чашками на стол, уселся, и в комнате установилась тишина. Не уютная, но комфортная. Пифий обдумывал тактику да ближайшие пятнадцать минут; Дамиан Зоннберг – кары, на которые окажется способным тот же Рейндерс, если самые пессимистичные прогнозы окажутся верными и проект действительно признают неудачным, чтобы попугать еще и ими трусоватого Пифия. А в целом им было удобно общество друг друга: Пифий мог быть безгранично ядовитым и стервозным – у Зоннберга все равно была дубленая кожа; Зоннберг мог ставить под сомнение самые тщательно лелеемые достоинства Пифия Манелиа, и самый благородный человек не сомневался, что он способен плюнуть в спину и подставить подножку любому, даже самому закадычному приятелю, а это мотивировало, Пифия Манелиа в том числе. Так что они, понимавшие друг друга куда лучше, чем сами были готовы признаться, были вполне способны получить удовольствие от такого мирного вечера. Пифий снова ощутил, что Зоннберг ждет какого-то шага от него. Он поднял взгляд: Зоннберг изучал его. – Итак? – с запредельно смиренным видом спросил он. – Итак, – задумчиво отозвался Пифий. – С тебя станется свалить вину на меня, если что. И я чувствую мертвящий холодок от этого «если что», который пробегает по моей спине. Арчи ведь симпатичен и тебе, да? Простой мальчик, без патологий, с очень прозрачной, канонично обывательской психикой, готовый и способный угождать, непритязательный, добрый. И очень достойно держащийся в очень непростой ситуации. – Да. И? – Он достаточно вынослив. Адаптируется хорошо. Это ты тоже усвоил. Так? – Да. И? – И что он может быть исключительно упрямым. Некооперативным, выспренно выражаясь. – Да. И? – Тебе его не жалко? – Пиффи, лапочка, я отбирал его в свое время. Я получал от него подпись на всех документах. Я же требовал у высших чинов разрешения на операцию. Забыл? – Не-е-ет. Что ты. Такое геройство разве забудешь. – К чему это? – Позволишь ли ты выдернуть Арчи из зоны комфорта и подвергнуть стрессу? Просто чтобы попытаться воззвать к его гласу разума. – По-светски учтиво поинтересовался Пифий. Зоннберг поднял брови. – Наказывать его бесполезно. Арт воспротивится любой попытке причинить ему боль. Это в его основном алгоритме. Наказывать лишением чего-то бессмысленно тем более, трудно лишить чего-то человека, у которого и так ничего нет. Тут Пифий многозначительно ухмыльнулся. – Отчего же. – Усмехнулся Зоннберг. – У него есть тело. – Ты предлагаешь лишить Арчи тела? Зоннберг хмыкнул. – А что предлагаешь ты? – спросил он, начиная что-то такое смутное подозревать. Пифий пожал плечами и наконец снизошел до кофе. Зоннберг медленно начинал закипать. Но тогда чертов Манелиа будет измываться над ним еще усердней. И поэтому он взял свою чашку. После очень, очень долгой паузы и когда Пифий отставил свою чашку, Зоннберг наконец спросил: – Не созрел ли уважаемый господин Манелиа для того, чтобы уведомить своего покорного слугу о том, что затевает? Если, разумеется, гениальный замысел гениального господина Манелиа позволительно раскрывать такому презренному пресмыкающемуся, как ваш покорный слуга. Пифий не удержался и хрюкнул. – Ты такой душка, Дамми, откуда что берется, – расплылся он в улыбке. – Конечно же, конечно я поставлю тебя в известность. Но я предпочел бы утаить мои манипуляции от широкой общественности. Зоннберг потянулся к столу, поправил зачем-то поднос и осторожно спросил: – Ты собираешься совершить нечто противозаконное? – Отнюдь, Дамми, совершенно нет. Но мы не можем забыть, что людям свойственно слишком трепетно относиться к столь юному статистическому возрасту Арчи, не так ли? И любые опыты со взрослыми могут показаться чрезмерно сентиментальным людям вроде... неважно, так вот. Любые опыты со взрослыми, которые проводятся в неких экстремальных условиях, обязательно адаптируются для подростков. Становятся этакими беззубыми. Соответственно бессмысленными. Хотя психика, даже такая лабильная, как у подростков, куда более устойчива, чем мы о ней думаем. – Впечатляющее вступление. Что ты предлагаешь? Пифий молчал и внимательно смотрел на Зоннберга. – Я могу выставить за дверь всех наблюдателей. К примеру, завтра. Все записи будут проходить под грифом «личное». Пифий молчал. Зоннберг вздохнул. – Если будет результат, там, – он указал наверх, – отнесутся к средствам как к неизбежному компромиссу между этикой и экономикой. По-моему, очевидно, что они там выберут. Проект в любом случае не будет представлен общественности. Пифий улыбнулся. – Скажу только одно слово: ганцфельд. – Думаешь, подействует? – осторожно спросил после долгого молчания Зоннберг. – Даже если не так, как я хочу, Арчи обретет иной объект для ненависти и для страха... или для страха, – поправился Пифий. – И перестанет обижаться на этих гадких взрослых, которые лишили его тела. Зоннберг хмыкнул. – Коньяк или кофе? – предложил он после паузы. – Коньяк, – торжествующе улыбнулся Пифий. Было где-то около трех часов утра прелестного воскресного дня. Пифий Манелиа стоял перед экранами, глядя на спавшего Арчи. Искину-то было все равно, что делать ночью, он во сне не нуждался, Арчи – еще как. Арт шел ему навстречу, укладывался на спину и сохранял неподвижность все то время, которое Арчи проводил во сне, но это не значило, что он не контактировал со внешней средой. Собственно, это время Пифий использовал, чтобы поставить Арта в известность о необходимой процедуре, которой будет подвергнут его хозяин. Ганцфельд-эффект вызывал у посвященной общественности самые разные эмоции. Многие считали его профанацей, многие, напротив, активно применяли его для каких-то научных целей; некоторые пытались достичь просвещения, погружаясь в темной ванной комнате в ванну, наполненную теплой водой. Пифий знал лично двух, что ли, человек, которые использовали именно ганцфельд-эффект, чтобы исследовать телепатию, и это в уважаемом институте. Телепатии, разумеется, не существовало, но для исследования зрительных и слуховых центров опыт оказался очень ценным. В случае Арчи достижение ганцфельд-эффекта – полного лишения всех ощущений – было очень простым: Арт просто отключал интерфейс, сохранял лишь те пути, которые позволяли общаться с Арчи – не обычной речью, а скорей речемыслью, минуя кодовую систему привычного языка. Собственно, глядя на спящего Арчи, Пифий боролся с тошнотой: ему-то тоже предстояло надеть на себя шлем, который враз отсек бы его от любых контактов со внешним миром, и осталось бы в когнитивном пространстве Пифия Манелиа одно-единственное светлое пятно – Арчи Кремер. Костюм для виртуальной реальности Пифий уже натянул на себя, даже проверил, как ощущается пониженная сензитивность; ему предстояло и таким образом полностью устраниться из контакта с окружающим миром. Зоннберг уселся рядом с ним. – Дрейфишь, малыш Пиффи? – ехидно спросил он. – Сосредоточиваюсь, ящерица Дамми, – процедил Пифий. – Завтра в семь часов утра Бенскотер и Тамм хотят получить твои и мои отчеты. Я также пообещал им, что ты представишь еще один отчет где-то через неделю, чтобы были очевидны более долгосрочные эффекты. Это возможно? – Это очень хорошо, – пробормотал Пифий. – Мы здесь одни? – Да, и около восьми часов будем оставаться одни. – В таком случае не буду оттягивать неизбежное. Пожелай мне удачи, Дамми. Зоннберг ткнул его в плечо. – Удачи, трусишка Пиффи, – браво сказал он. – Недоумок, – зашипел Пифий и, подхватив шлем, пошел в комнату Арчи. Пифий устроился на лежанке, обреченно выдохнул и надел шлем. Затем сам – добровольно – велел блоку управления костюмом устранить все воздействия извне. И Пифия словно в черную дыру затянуло: он был в пространстве, в котором не было света, силы тяжести, звуков и запахов – ничего. Только отчаянные вопли его подсознания – оно-то хотело, оно требовало какой-нибудь опоры, якоря, который позволял бы и дальше определять себя по эту сторону реальности. Потянувшись к пятну, которое поглощало свет чуть менее интенсивно, Пифий окликнул Арта. Он послушно устранился, подпуская Пифия к интерфейсу. И отныне Пифий и только Пифий определял, что и как будет испытывать Арчи. Пифий приоткрыл рот. Он сам вогнал себя в исключительно сложную ситуацию: нельзя было быть слишком добрым и слишком жестким, слишком понимающим и слишком упрямым. Слишком эмоциональным – и бесчувственным. Не допускалось слишком многое. И при этом целью Пифия было не напугать – точней, напугать, разумеется, но не перепугать до инфаркта мозга, а подстегнуть к сотрудничеству, пусть даже за счет расположения, которое Арчи непроизвольно испытывал к нему: а потому что изо всех остальных людей Пифий, наверное, был единственным, которому Арчи осмеливался хотя бы частично доверять. Пифий обратился к Арчи: его импульс можно было бы истольковать как приятельское похлопывание по плечу. Правда, ни слов, ни жестов не существовало, только, наверное, намерения. А взамен – шквал отчаяния, страха, которому противостоять чего-то стоило, хорошо, что страх был отчасти иным, чем привычный Пифию, так что можно было его игнорировать. – Как дела? Как ощущения? Неподвижность тебе небезызвестна, даже слепота и глухота отчасти знакомы, не так ли? – обратился он к Арчи. Пифий постепенно начал ощущать что-то очень похожее на удовлетворение: Арчи был полностью открыт ему; не так, как при посредничестве Арта: пусть искин был очень грамотным и детальным, но он словно фильтр отсеивал все несущественное, мельчайшие нюансы значений и ощущений. На векторах, направленных от Арчи – и к нему тоже. Наверное, будь Арчи куда более подготовленным к той пытке, которую подготовили ему Пифий и Зоннберг, он смог бы понять, что не только он полностью открыт Пифию, но и Пифий ему. А пока: он не ожидал оказаться полностью лишенным ощущений, погруженным в беззвучную и беспроглядную тьму, и он был в ужасе. – Тебя не устраивает твое положение? Полностью и абсолютно? Тело, послушное тебе и способное на самые разные штуки, о которых ты раньше и мечтать не смел? – интересовался Пифий. Он старался ограничивать ощущения безразличным, дежурным любопытством, самую малость окрашенным личным интересом – и ничего более. И в ответ все тот же ужас – и негодование Арчи. То, что плеснуло Пифию в самое его сознание, можно было, наверное, истолковать как желание самому распоряжаться собой. Отчего бы нет? И он поинтересовался: так ли Арчи уверен, что у него была бы такая возможность, если бы он изначально был здоровым и сильным. – Вспомни мать, которая определяла, что тебе носить и где спать. Вспомни тетушку, которая выбирала терапевтов для тебя. Вспомни братьев и сестер, которые оставляли тебе наименее аппетитные куски. Вспомни учителей, которые решали, что вы будете учить на уроках. Арчи, ты уверен, что та свобода, о которой ты мечтаешь, действительно возможна? – А разве нет? И иные ощущения, наполнявшие простые образы самыми невероятными картинами: огромные здания в крупных городах по всему союзу, в смежных государствах; огромные волны, на которых Пифий мог разглядеть серфингистов; одна картинка оказалась отчего-то самой активной – трава под ногами, которая проросла на присыпанной мелкими округлыми камешками почве – и непривычный и вместе с тем знакомый запах свежей травы, озерной сырости, сдержанное жужжание насекомых, и бесконечные просторы, которые Пифий не видел – скорее ощущал. Мозг с особым наслаждением ухватился за это представление, начал развлекать себя им, компенсируя патологическое отсутствие информации, и Пифий шел по траве в центре большого города, видел многих и многих знакомых, которые косились на него, но остерегались заговаривать, иными словами, опасная это штука тренированный мозг, привыкший во всем искать третий и даже четверый смысл и разглядывать бездны миров за невыразительной поверхностью. Пифий сконцетрировался на операторе изначальной картинки – на Арчи. Мальчишка, очевидно, тоже пытался так спастись от абсолютной тьмы. И он боялся. – А если так? – полюбопытствовал Пифий. И его ноги перехватили кандалы, руки прижали к бокам невидимые путы, на глаза легла маска, которая пропускала свет только отчасти, и звуки начали доходить, словно сквозь толстое одеяло. – Нравится? Это тот мир, который тебе кажется таким замечательным теперь, когда у тебя его отняли. Попробуй пошевелить рукой, Арчи Кремер. Он осторожно нащупывал доступ к двигательным центрам Арчи; найдя, кажется, он почувствовал, как яростно выстреливают нейроны. А руки все оставались неподвижными. Пифий представил еще одну картину: все тот же серфингист. Реального опыта у него было маловато, виртуального – куда побольше, и он был невероятным, и Пифий попытался вызвать его и поделиться им с Арчи. Опыт казался ему скудным, сколько лет оставался неиспользованным, но Арчи – задыхался, боялся, уворачивался от соленой воды – и радовался. Они говорили о многом. Арчи вполне отчетливо начинал ненавидеть Пифия – с этим Пифий смог бы справиться, не маленький. Он неприязненно относился к Зоннбергу, но скорее из-за не очень приятных личных встреч, чем из-за его положения в проекте. Куда больше, чем Пифия, Арчи, наверное, ненавидел свое место заключенного в центре. Подопытной крысы. Или резус-макаки: воспоминание было неожиданно ярким, и Пифий вздрогнул и попятился – он-то сам макак, вообще приматов недолюбливал. А макака все верещала и цеплялась за него паукоподобными пальцами. – Вот зараза, – проговорил Пифий. Зоннберг давно уже рассматривал возможность своего рода отпуска для Арчи – что-то вроде пряника: отчего бы ему не побывать в игровом парке, к примеру, или на экскурсии в нескольких городах? И Пифий предложил Арчи это. В ответ – настороженное: обманете ведь. Пифий покровительственно усмехнулся. Пифий снял наконец этот жуткий шлем, зажмурился от яркого солнца, счастливо вздохнул и подставил лицо лучам. Арчи задрожал на своей кровати, сел и съежился. – Есть возможность симуляции самых разных болезней, Арчи Кремер. Не только твоей. Если хочешь. Чтобы ты понял, как тебе повезло. И есть возможность проверить, насколько хорошо твое новое тело, – сказал Пифий. – И есть возможность обдумать, с каким объемом свободы ты можешь справиться сейчас, в шестнадцать и в восемнадцать лет. Арчи отвернулся. – И вы каждый раз будете ковыряться в моих мозгах? – бешено покосившись на него, процедил он. – Когда ты достаточно освоишься в своем теле, Арт будет препятствовать любому проникновению в твою личность. Ну так как – заключаем пакт о сотрудничестве? Арчи неохотно кивнул. Вечером – Зоннберг торжествовал. Пифий хотел разбить ему физиономию.