Две души Арчи Кремера

Пифий не появлялся Арчи на глаза до позднего вечера все того же дня, в который в педагогических целях продемонстрировал ему, что такое сознание без той прослойки, которая ответственна за связь с действительностью – то бишь без тела. Не то чтобы он проводил опыт в его совершенной форме, полностью лишив Арчи всего возможного взаимодействия с действительностью, – все-таки у него был партнер в той пропасти, лишенной света, тьмы, движения, верха, низа, тяжести – всего. Но и Арчи не был подготовлен к испытанию, ни само испытание имело целью установление каких-то еще аспектов. Исследователь в Пифии Манелиа позволил себе посокрушаться тем, что опыт прошел так бездарно, без относительно внятной программы, целей и прочего, и второй такой возможности тоже не подвернется: Арчи будет отчасти подготовлен; а ведь подумать только – такая возможность пошла псу под хвост: проверить, как человек будет вести себя и что ощущать, будучи полностью изолированным от всего мира. Всего. То есть примерно как в посадочной капсуле в космосе, в которой напрочь отсутствует сила притяжения, тщательно заизолировать от звукового воздействия помещение, закрыть все окна, покрыть стены мягким материалом с максимально неясной структурой и крайне низкой теплопроводностью, нагреть воздух в нем до температуры тела, поместить человека, желательно предварительно связав его и заткнув ему уши-глаза-нос и... – тут фантазия Пифия буксовала, что бы еще такое сделать, чтобы ощущения были похожи на те, через которые пару часов назад прошел Арчи. Наверное, мальчишку спас только его юный возраст, не такой юный, чтобы искать бабая под кроватью, но и не настолько зрелый, чтобы в нем уже укрепились взрослые фобии. Когда Пифий уходил, Арчи сидел на кровати, сжавшись в комок и глядя на стену над изголовьем. Говорить что-то было, наверное, глупо. Пифий объяснил причины, по которым Арчи подвергся этому испытанию: Арчи отказывался слушать – и мог ведь по движению воли отключать слух, как и все остальные чувства, или даже иначе притворяться глухим; Арчи отказывался сотрудничать, хотя проект обеспечил ему невероятную возможность, и он против своей воли подвергся паре-тройке трюков, которые его тело позволит ему; и желание добраться до самых сокровенных мотивов, противопоставить им свои, просто показать возможности. Еще один, о котором Пифий умолчал, говоря с Арчи, был весьма прост: наказать. Это получилось. По крайней мере, когда Пифий, немного отдохнув, пошлявшись по релаксационным комнатам в институте, снова подобрался к компьютерам и запросил у Арта информацию о его хозяине, он с удовлетворением узнал: Арчи знакомится с центром и изменениями в нем – раз; Арчи пообедал – два; Арчи обратился к Арту, чтобы узнать, как следует питать его. А сейчас он сидел в своей комнате у своего же юнита в позе, которая напоминала одновременно и андроида, и перепуганного ребенка: положив руки на стол, глядя на экран круглыми глазами, молча, не шевелясь. Как, выяснилось, он изучал возможности свои и своего искина. Пифий постучал по двери, прислушался, заглянул в комнату. Арчи повернулся к нему. – Можно подумать, это необходимо, – бросил он и снова отвернулся к экрану. – В жизни многое не необходимо, но может сделать приятно или расположить других людей. Ты позволишь мне сесть? Арчи отвернулся и дернул плечами. – Делайте, что хотите. Все равно же сделаете по-своему, – тихо сказал он. Пифий хмыкнул. – Арчи, с твоей стороны очень здорово демонстрировать несгибаемый характер и железную силу воли, – сказал он. – Позволь, однако, напомнить тебе, что своим детским упрямством ты ставишь под удар работу ста двадцати человек. – Не детским, – прошипел Арчи. – Детским. Дети очень любят доказывать, что придуманные ими истории правдивы и действительно имели место. Дети же упрямо цепляются за придуманную ими ложь или полуложь или просто за какой-то относительно безобидный мираж. Дети же отличаются удивительным упрямством, которое может возникнуть на пустом месте и продолжаться, даже когда они сами осознали неконструктивность такого поведения. – Пифий взял стул и сел рядом с Арчи. – Поведение совершенно нелогичное и нездравое. Но на то и дети. Они учатся жить в этом мире, определять свое место в нем, взаимодействовать с другими. И всякое другое, вроде тренировки своего воображения и логического аппарата попутно. И прочее, прочее. Арчи смотрел на него искоса. Но слушал: этому Пифий тихо порадовался. – Итак. Ты хочешь поставить под удар работу ста двадцати человек? Скажем, у Роланда, который вчера предлагал тебе испытать беговую дорожку в центре, недавно родился ребенок. В этом центре Роланд не просто получает неплохие деньги, но еще и обеспечен очень хорошей медицинской страховкой, распространяемой на всю семью. Ты ведь помнишь, Арчи, что за жизнь такая собачья у ребенка без приличной страховки? Твоя мать отказалась от генетической экспертизы, отнеслась легкомысленно к своей беременности, и не мне тебе рассказывать, каких возможностей ты был лишен из-за ее легкомыслия. А в случае с Робертом будет виновато твое легкомыслие. – Не легкомыслие же! – в отчаянии воскликнул Арчи. – А что тогда? – удивился Пифий. – Как ты не понимаешь! – Арчи привстал на стуле, стукнул кулаками по коленям, и его лицо пыталось что-то выразить. Рот – кривился, глаза – метались вправо-влево, и Пифий предполагал, что если бы Арчи мог, если бы его тело могло, у него в глазах стояли бы слезы. – Что именно? – сочувственно спросил Пифий. – Я хочу нормально жить, понимаешь? Нормально! – Если ты объяснишь мне, что ты понимаешь под твоим «нормально», мы подумаем, возможно ли это и как обеспечить. Итак, нормально – это... Арчи обмяк на стуле. – Не в центре, – обреченно сказал он, избегая глядеть на Пифия. – Смею тебя заверить, никто не будет держать тебя в центре до конца твоих дней. Более того, тебе предстоит побывать в самых интересных местах. – Да-а? – скептически протянул Арчи. Пифий самодовольно кивнул. – Из первых мест, которые я уже могу назвать тебе, будут городок в Австралии и санаторий в Андах. Насколько я знаю, ты и на Марс полетишь. – И все это время у меня в мозгах будут сидеть наблюдатели? – М-м, – понимающе протянул Пифий и встал. Он сунул руки в карманы, прогулялся к окну, вернулся к Арчи. – Скажи-ка, упрямый человече, ты знаешь много детей, которые оказываются полностью самостоятельными в четырнадцать? Арчи сидел на стуле, смотрел на него снизу вверх – и сутулился совершенно по-подростковому. – Смотри какая штука получается. У меня есть права пилота. Арчи хмыкнул. – Ты представляешь? – беззлобно ухмыльнулся Пифий. – Сам удивляюсь. Настоящего пилота, а не водителя всестихийника. Я уже не помню, отчего я решил заполучить эти права. Мне было девятнадцать, кажись, да, девятнадцать. Я был самонадеян, горд тем, что достигал вершин мастерства в самых рыночных на тот момент симуляторах, виртуалка была моим вторым домом. И что ты думаешь, Арчи Кремер? Меня заставили заниматься двести часов, и я все равно провалил практический экзамен. Потому что видишь ли, симуляция, какой бы хорошей она ни была, это всего лишь симуляция. Жизнь требует иного опыта. Вот ты, например. Ты заполучил отличное тело. Ты доволен им? Ребята из генлаборатории утверждают, чуть ли не здоровьем мамы клянутся, что внешне это тело полностью, совершенно соответстует тому, что бы тебе досталось, не будь в твоем исходном генном коде тех нескольких генов, из-за которых коллагены в нем пошли вразнос. Но насколько хорошо ты можешь им пользоваться? Марафон уже бегал? – прищурился Пифий. – А под водой плавал? Вот видишь. И это я не говорю о том, что тебе нужно учиться вести себя в большом городе, к примеру. Или в лесу. Всему нужно учиться. И хотя бы до восемнадцати лет настоятельно рекомендуется учиться еще и под присмотром. Эта граница совершеннолетия возникла не на пустом месте. И честно, я сам бы хотел, чтобы ты был как можно лучше готов к твоему совершеннолетию. Ну как? – А что ты говорил об отпуске, это правда? – Конечно. Мы можем даже начать со следующих выходных. Один день в городе. Но. Пифий снова уселся на стул и заглянул в лицо Арчи. Лицо Арчи стало безмятежно-симметричным. Пифий испытал желание потянуть его за щеки, что ли, чтобы не видеть перед собой куклу, а обращаться к человеку, попутно знакомиться с его реакциями, убеждаться, что он слышит, слушает, а не отключил звуковой интерфейс – иными словами, оглох по своему произволению. И поэтому Пифий молчал. Наказывал Арчи не словом, не интонацией, а молчанием. Прошлый профиль мальчишки достаточно однозначно давал понять: очень действенное средство. Мальчишка, сидевший перед ним, да еще заключенный в тело взрослого человека, да еще с рефлексами искина, как Пифий уже успел понять, здорово изменился. Но Пифию было некуда спешить. Но и у Арчи была уйма свободного времени. Правда, опыта у него было значительно меньше. – Ты готов слушать? – вежливо спросил Пифий, подождав секунду-другую после того, как Арчи отвел глаза. Вообще странное это дело: в человеческом взгляде было нечто такое, что другим человеком воспринимается почти как физическое ощущение. Зеркальные структуры, мать их, зеркальные нейроны. Те самые, которые проецируют поведение другого человека на себя. И не только проецируют, но и позволяют строить прогнозы, оценивать степень опасности – а как же иначе, позволяют предполагать, что за действие будет следующим, что за слово скорее всего будет употреблено в предложении следующим – потому что люди в принципе схожи, функционируют по схожим принципам. И по идее, Пифий убеждал себя, что перед ним сидит человек, а соответственно, и привычные модели поведения можно применять к нему, а мозг упрямо отказывался опознавать в Арчи этого самого обычного человека. И проецировать на себя его поведение, а на себя его упрямо отказывался. – Что именно? – вежливо спросил Арчи. – Мое предложение. – Не менее вежливо ответил Пифий. – Мы заключаем пакт о взаимовыгодном сотрудничестве, ты активно участвуешь в программе, а я активно продвигаю твои интересы и убеждаю всех, что тебе просто необходимы выходные дни и отпуска, все больше самостоятельности, что ты уже готов к ней в полной мере. Арчи хмыкнул. Не так, как это сделал бы Пифий – или большинство других людей – выдохнув, а отчетливо произнес это самое «хм». – Тебе нужно учиться бесконечно многому, Арчи. – Мягче уже продолжал Пифий. – Тем более учеба – это процесс, который длится бесконечно. В том числе и в отношении твоей самостоятельности. Ну так как? Ты согласен сотрудничать? – А что именно ты думаешь, когда говоришь об этом сотрудничестве? – помолчав, поизучав его, спросил Арчи. – Каким именно тестам я хочу тебя подвергнуть. Например. Просчитать взаимодействие твое и Арта. Проверить его эффективность в разных условиях. Например, когда следует решить какую-нибудь очень сложную теоретическую и не менее сложную практическую задачу. И что ты можешь поиметь с этих тестов. В конце концов, твой Арт может оказать тебе невероятную поддержку. Арчи плотно сжал губы и отвернулся. Демонстративно развернулся к Пифию спиной и поднял лицо к потолку. Пифий помолчал немного. – Я примерно это и имею в виду, – тихо продолжил он. – Неспособность к здравой оценке ситуации, нежелание находить взаимовыгодные решения. Естественно, доверять человеку, ведущему себя так легкомысленно, право отправиться на выходной в крупный город... я бы не стал. Он вздохнул и встал. – Ну да ладно. Оставляю тебя наедине с твоим упрямством. И с Артом. Возможно, по сравнению со мной, его компания наконец покажется тебе приятной. Прошу также не забыть, что завтра у тебя начинаются обычные уроки. Как в школе. Спокойной ночи. Он почти дошел до двери, когда за его спиной раздался судорожный всхлип и тихое, одновременно ядовитое и безнадежное: «Да?». – Если хочешь совет. – Негромко проговорил Пифий, не оборачиваясь. Арчи молчал. Наверное, он даже слушал. Пифий не рисковал оборачиваться, не рисковал и искать взглядом зеркальные поверхности, чтобы определить, сдвинулся ли Арчи с места, слушает ли его внимательно. – Ты можешь попросить Арта следить за ритмами твоего сна. Он едва ли может управлять ими. Едва ли сможет. Это слишком тонкая материя, чтобы доверить ее искину. Но разбудить тебя он может, или наложить на твои сны другие воспоминания. – А он может и это? – глухо спросил Арчи. – Не знаю, – легкомысленно пожал плечами Пифий. – В любом случае, спокойной ночи. Он неторопливо шел по коридору и только что не посвистывал. Удовлетворения собой не было; свои же поступки и решения одобрения не вызывали – непосредственных результатов еще не было видно, а вот путь к ним оказался неожиданно сложным. И, конечно, что-то похожее на уколы совести: Арчи напугался очень здорово. И разумеется, Зоннберг хотел, жаждал общества Пифия Манелиа. Что и высказал последнему в такой форме, что отказ на предложение заглянуть к нему в кабинет мог быть расценен большим начальником Зоннбергом как нарушение приказа. – Ты не слишком ли легко размахиваешь перспективой отпуска перед его носом? – спросил Зоннберг, когда были совершены все ритуальные прыжки и произнесены все необходимые ненужные слова. – Назови еще хотя бы один стимул, который подействует на Арчи нужным образом, – поморщился Пифий. – Это значит выпустить его... из рук? – он уставился на свои ладони с глуповатым видом. – Ага. И Арта тоже, – вздохнул Пифий. Зоннберг молчал и смотрел на него. – Ты издеваешься? – угрожающе произнес он. – Я? Не ты? Арт находится в непрерывном широкоформатном контакте с центром. И ты внезапно начинаешь трястись в ужасе, что пятнадцатилетний мальчишка обдурит зрелый искин? Зоннберг, за что ты платил своим киберолухам? – Не я, – процедил Зоннберг, снова напустил на себя учтивый вид, посветлел взором. Даже попытался приятно улыбнуться. На свое счастье, Пифий полулежал на диване, откинув голову на его спинку – а иначе он с огромным наслаждением поскалил зубы над убогонькой мимикой Зоннберга, которая вроде должна располагать к себе, а на самом деле... – Да ладно, – буркнул Пифий. – Им платит генштаб. – Но нанимал их ты. А теперь представь. Проект, над которым ломали голову дофига умных мальчиков, проверяли на гибкость-шмибкость-разрыв-провал-энтропию-еще какую хренонтень еще больше не менее умных и опытных мальчиков, но в других областях, затем еще и контрразведчики приценивались и пробовали на зуб, и парень за здорово живешь уводит артефакт стоимостью сорок миллионов в неизвестном направлении. Ты сам себе веришь? Зоннберг закатил глаза. Пифий соизволил поднять голову и ехидно посмотреть на него. – Вот-вот. Или, Дамми, ты набрал лопухов-проектировщиков, затем – лопухов-тестировщиков, затем, подкупил контрразведчиков или отлизал у них по высшему разряду, уж не знаю, и протащил проект, в котором изначально заложена во-о-от такая прореха безопасности? Ай-ай-ай! – Пифий даже поцокал языком. Зоннберг разозлился. Рывком встал, заставил себя отойти подальше от дивана, на котором сидел, развалясь, Пифий Манелиа – племянник, между прочим, не последнего человека в космовойсках, и человека, становящегося не последним фруктом в Генштабе. Чтобы подальше отвести себя от Фатума, который, как он знал – к счастью, из опыта других людей, – любит продемонстрировать свой норов. – Дамми, ты можешь быть такой истеричкой временами. Арт подчиняется Арчи, когда это соответствует либо не противоречит его внутреннему цензору. Арт подчиняется Арчи до тех пор, пока центр не потребует изменить статускво. Иными словами, чтобы подтвердить твои самые страшные опасения, Арчи нужно взломать не один, а целых два барьера. Ты уверен, что он справится? Нет, он, конечно, очень умный мальчик и все такое. Но он справится? Ты уверен, что кибер-орлы вот прямо все окажутся лопухами, и мало того что они хреново спроектировали его искин, так еще и не смогут отреагировать, если Арчи взбредет в голову переподчинить его? Он посидел немного, помолчал, затем вздохнул и сказал: – Если у тебя нечего возразить, если сеанс антиистерической терапии закончен, я, пожалуй, пойду. Позволь откланяться. Помолчав, Зоннберг ответил с очень вежливым оскалом: – Спокойной ночи, Пиффи. Пифий, осмотрев его, удовлетворенно ухмыльнулся, явно одобряя увиденное, и бросил ленивое «Угу». Собственно, он и к себе идти-то не хотел. А кафе на территории центра работали не круглосуточно, в баре контингент скорее всего будет слишком знакомым, а в тот же лодочный поселок ехать Пифий не хотел категорично. Можно было бы погрузиться в какую-нибудь симуляцию, но эта идея этим вечером после таких ночи и дня отчего-то вызывала у него неприязнь. Потому что, будем откровенны, Пифий Манелиа боялся многого: темноты и невесомости в том числе. И то ли Арт был хорош, то ли Арт и искин-база так здорово спелись, но ощущения Арчи – вот это самое отсутствие всего, и даже не пустота, а ее отсутствие, и даже не тьма кромешная, а и ее отсутствие – все их пережил и Пифий. И он отлично понимал Арчи, боявшегося засыпать. Тем более к длинному перечню относительно хорошо оформленных, а частью и лелеемых страхов Пифия добавился и еще один: страх лишиться своего тела. Что там всякие синдромы Котара и тафофобии, когда обретено и такое знание – каково оно, проснуться без тела. А Арчи действительно боялся еще одной ночи, которая хрен знает что ему может уготовить. Однажды он проснулся, чтобы не почувствовать ни рук, ни ног, а через какой-то совершенно неопределяемый промежуток времени ощутить что-то странное, но не руки-ноги-тело, затем он проснулся в каком-то жутком месте, в котором ничего не существовало, а теперь этот ублюдок Манелиа намекнул одновременно на совершенно разные вещи: на то, что у Арчи есть возможность если не вырваться на волю, то хотя бы поводок подлиннее заполучить, а с другой стороны – что поводок может за здорово живешь обратиться в удавку. Если что. Арчи хотел было вздохнуть, а затем вспомнил – в который раз – что у него нет легких. Ну, в обычном представлении. Это он усвоил, когда Марти – Мартина – объясняла ему, как устроен этот его новый склеп. Арчи не слушал практически ничего, что она рассказывала – упрямо отказывался. А Арт, этот идиотский искин, подчинялся. Приглушал ее голос. Еще одна причина, в общем-то: Арчи все еще не мог совладать со слухом и зрением. Двигаться получалось вполне хорошо, все-таки искин в значительной степени был испытан еще в том экзоскелете, а зрение-слух были новыми. И обоняние. Арчи поднес к носу руки, осторожно втянул воздух, удивился, что это получилось, попытался определить, чем пахнет этот материал, который все упрямо зовут кожей. Искусственной. Он праздно полюбопытствовал, из чего состоит эта фигня, которой обтянуты ладони, и переключился на ногти. И на тебе: этот ублюдочный искин вывел на внутренний экран состав воздуха у ладоней, состав кожи и даже ее температуру. Арчи не удержался и спросил: – А ногти? Арт показал ему офигительно простую формулу, из которой состоял самый верхний слой – толщиной в одну молекулу, состоявшую из одного атома, затем – офигительно сложную формулу из многих цепочек каких-то атомов и атомных групп, из которой состояли следующие слои, даже представил ногти в разрезе и кое-какие записи испытаний. А Арчи почему-то подумал: а никто не задастся мыслью, все ли в порядке у него? Потому что со стороны это выглядело следующим образом: сидит кукла на стуле, смотрит на руки, а потом спрашивает: «А ногти?». И ответом ему было странное ощущение – что-то вроде едва уловимой ласки. Наверное, гадский Арт учуял, что Арчи снова заволновался, и подбросил каких-нибудь успокаивающих гормонов, чтобы восстановить нормальный уровень и не допустить стресса или чего там еще. Арчи развернулся к экрану медиаюнита. Подумал: а чем он дышит? Затем, подумав, не напрямую приказал Арту вывести информацию о его легких, а попытался представить себе их. И негодующе закрыл глаза, потому что Арт не на внешние мониторы изображение вывел, а послал его прямиком в мозг. Арчи поморщился. Арт послушно отослал изображение на экраны. А затем началось самое интересное. Арчи не слышал голоса, не видел никаких других картинок, но когда Арт высвечивал одну фиговину на изображении, другую – Арчи просто знал. Словно он получил знание сверхъестественно, что ли. И ему плевать было на воздушную систему, на жабры, которые должны позволить ему обеспечивать мозг кислородом даже под водой, на всякие растворы и осмосы, ему было интересно: ему действительно еще и вложили в голову знания? И так же мягко и осторожно у него в голове активировалось еще одно представление – да, наверное, представление: не-а, это Арт может. Арт мог определить, что именно из наблюдаемого заинтересовало Арчи, хочет ли он узнать побольше, готов ли он принять помощь. Арт пока еще не вполне достоверно определял, в какой форме следует преподносить информацию: брать широкий и неглубокий срез, показывая синтагматические отношения – отношения по горизонтали, показывать их сеть, которая охватывает поверхность, либо копать не очень широко, но вглубь. Он-то мог и то, и другое; ему не составляло особого труда работать с массивами информации в несколько измерений. Останавливало другое: насколько Арчи способен принять и понять информацию. Наверное, если уж идти дальше, то и еще одно интересовало: готов ли Арчи принимать информацию от Арта. Арчи злило, раздражало, угнетало это всепроникающее присутствие Арта. Он подумал, что неплохо было бы прогуляться по парку, может, чтобы развеяться, может, чтобы выбраться из этих опостылевших комнат, – и Арт услужливо представляет одну за одной проекции: территория парка в северном направлении, в южном, количество людей, рекомендуемые маршруты. Арчи думает о том, чтобы подышать свежим воздухом, и Арт тут же предлагает ему анализ химсостава воздуха в комнате, предполагаемый состав воздуха в парке, его актуальную температуру и влажность и осторожно осведомляется: попытаемся сделать спектральный анализ? Арчи почти решил выбраться в коридор, но ему жутко не хочется встречаться с людьми – причин дофига: ему стыдно, неловко, он не хочет, чтобы на него пялились, он не знает, как себя вести теперь, когда он – такой, вот такой. И Арт послушно докладывает: интерфейс центра сообщает, что если выйти сейчас и пойти туда и туда, то вероятность встретить людей минимальная. Предложить маршрут? Арчи нервно засмеялся. Ему даже не на кого было заорать. А если заорать – как отреагирует Арт? Вызовет врачей? Сам впрыснет какие-нибудь транквилизаторы, чтобы Арчи успокоился? Закроет комнату на замок и изолирует звуки, чтобы Арчи мог всласть поорать – хотя нет, это едва ли. И снова это осторожное, крадущееся внимание где-то на периферии: Арт осознавал, что Арчи думает именно о нем, определял эмоции как отрицательные скорей, чем положительные, и не решался вмешиваться, но был начеку: а вдруг понадобится его полный контроль. Арчи все-таки решился выбраться из комнат. Даже когда Арт подтвердил ему, что ни за дверью, ни в ближайших помещениях нет никого, а вон в той дальней комнате есть живые существа – тепловая картина соответствует живой органике, – но они находятся на одном месте и модальность их движений соответствует скорей пассивному созерцанию и не позволяет сделать вывод о решении внезапно покинуть комнату, – и все равно Арчи колебался. Даже не потому, что не доверял Арту. Это было бы последним делом: знал же Арчи, что основополагающим принципом искусственного интеллекта была как раз полная неспособность ко лжи, а иначе как? Только знать, что Арт не лжет, сообщает максимально соответствующие действительности сведения, и даже прогнозы, которые он озвучивает, тоже неложны, – это не то же самое, что доверять. И Арчи стоял у двери и колебался: Арт сообщил, что там, за дверью, максимально благоприятные условия для осуществления того мероприятия, которое хотел совершить Арчи. Но отчего-то Арчи злился, потому что это значило бы еще раз подтвердить свою полную зависимость от Арта. А это задевало. Унижало. Арчи шел по коридору и попутно пытался определить – сам, без этой дурацкой опоры, без этого всеведущего идиота, без этого вездесущего Арта, как быстро он идет. Так ли быстро, чтобы походить на человека. Так ли быстро, чтобы не спешить в парк: ведь и в этом тоже была цель прогулки – не спешить. Отдыхать. Отрешаться. Он поводил глазами вправо-влево, находясь в идиотском состоянии: словно он в одной из тех игрушек, в которые очень любил играть, симуляций боя, допустим, и сейчас из любой двери может выйти-выпрыгнуть-выстрелить враг. Или просто какой-нибудь праздный идиот, который непременно захочет поболтать с Арчи, поинтересоваться, как его самочувствие, как ощущения, покачать головой, непременно сказать, как здорово и какой Арчи везунчик. А Арчи не мог не думать, что везунчик как раз не он, и злиться, снова злиться. Хорошо, что такие простые диалоги мог вести и Арт: «спасибо, хорошо» на вопрос «Как ты себя чувствуешь?», «да, постепенно» на вопрос «И как тебе в новом теле, привыкаешь к нему?», «немного прогуляться» на совершенно тупой вопрос «А куда ты направляешься?». Диалоги оставались совершенно примитивными, это с тем Зоннбергом или с Пифием, в крайнем случае с Роландом или доктором Степановым нужно держать ухо востро, они любили ловить на слове или говорить так, что можно было почувствовать себя полным идиотом. А такие вот разговорчики, которые не нужны были ни для чего, кроме бессмысленного любопытства, сходил и Арт. Структура их была слишком однотипной; Арт достаточно хорошо подражал привычной интонации Арчи, но не имитировал ее полностью, и в принципе обе стороны расходились, удовлетворенные разговором. Он упрямо отказывался от предложений Арта показывать ему, не собирается ли кто-то возникнуть на его пути; он просто шел – и надеялся, что идет не слишком быстро. Только у эскалатора он задумался: а не прихватить ли с собой какой-нибудь сандвич и банку пепси? Помедлил, немного, огляделся, отмахиваясь от Арта, который осторожно поинтересовался, не указать ли ему, где тут ближайший вендор: он сам помнил, черт побери, – и прислушался. И замер. Арт, сволочь, подстроил звуковую панораму, и Арчи вслушивался: там хлопнула дверь – сорок четыре метра, тридцать семь градусов налево. Там разговор: мужской и женский, помехи от шуршания, и снова запрос Арта: помехи убирать, разговор обрабатывать? Оттуда доносится смех, но это этажом выше, женщины решили выпить кофе. Дальше еще звуки, и еще, и еще... и Арчи припоминал структуру здания, пытался соотнести звуки с комнатами и удивлялся: а ведь он был действительно совсем глухим. Он постоял еще немного и пошел к вендору. За чем-нибудь поощрительным: например, шоколадкой. И банкой чего-нибудь шипучего. У него, у этого здорового шкафа с мягко светившимся дисплеем Арчи поднял было руку, но начал медлить – снова эта дурацкая нерешительность, и каждый раз она подкрадывалась незаметно, набрасывалась неудержимо. Арчи – мог делать это, имел право? И снова этот идиотский внутренний голос, этот ненавистный Арт образами какими-то, понятиями давал Арчи знать: у него, Арчи, право полного доступа к этому вендору, и в столовых и кафе он может делать себе заказы, так что сомнения насчет неправомочности банальных бытовых действий являются необоснованными. А Арчи не это было важно знать, а совсем другое: он – Арчи – может ли пользоваться простыми человеческими вещами? Он долго бы еще колебался, но услужливый Арт намекнул, хочет ли он и дальше оставаться в одиночестве? Потому что с юго-восточного направления приближаются трое людей, и судя по разговорам, которые Арт успел проанализировать, они идут именно к вендору. Арчи растерялся: что брать? Арт поинтересовался: обычный выбор, или Арчи хотел бы что-то особенное? Обычным было бы вот и вот, и на экране появились три предмета – сандвич, шоколадный батончик, банка лимонада, и все, зараза, что Арчи обычно выбирал. Он и подумать не успел, что фиг бы с ним, в следующий раз он что-нибудь другое выберет, а Арт уже сделал заказ и тянул руку за предметами, которые уже подавались в лоток. Арчи повернул голову в том направлении, откуда должны были прийти люди; Арт послушно усилил их разговоры. Арчи скрипнул зубами: он подслушивал, он ПОДСЛУШИВАЛ, хотя знал, считал, верил, что это нехорошо! Арт послушно прекратил усиление и осторожно спросил: позволено ли ему делать это дальше, или Арчи будет сам указывать, когда это делать, а когда нет. – Пош-ш-шел ты, – процедил Арчи – и снова подумал: как глупо он себя ведет, разговаривая с собой. Он сбежал со ступенек эскалатора, толкнул дверь – и удивился: она отлетела в сторону, как, наверное, камень из пращи вылетает. А всегда было тяжело, даже нет – очень тяжело. Она действительно была тяжелая и открывалась не без труда. Арчи вышел на крыльцо, осторожно подтолкнул дверь, чтобы она закрывалась побыстрей, и ощутил: она действительно туго идет. – Насколько я сильный? – недоуменно спросил он. Арт с готовностью предложил рассказать о его потенциальных возможностях. Арчи зарычал: – Да заткнись ты! И кажется, наступила тишина. Арчи оглянулся. Стал спиной к центру, поднял глаза к небу и ощутил – ощутил, и пусть ему говорят, что это невозможно, что конструкцией не предусмотрено – как глаза щиплет, как в горле комок: небо – высокое-высокое, синее-синее, звонкое-звонкое, и деревья – огромные, ветвистые, листастые, и озеро далеко – Арчи даже почувствовал прохладу от воды на ладонях, от свежего воздуха на лице. Этого не могло быть – и это было истинной реальностью для Арчи. Арт послушно молчал все то время, которое Арчи сидел на берегу озера и глядел – далеко-далеко, где, кажется, кто-то что-то праздновал. На лодки, на которых родители катали детей. На едва уловимый всплеск – рыба за каким-то хреном выскочила на поверхность. На птиц, которые щебетали где-то рядом: Арчи вглядывался в ветви деревьев и снова смотрел на небо. Удивительно бездарно проведенное время. И начало смеркаться. И Арт осторожно обратился к Арчи: с ним хочет связаться Мартина Леманн. И Арчи снова заволновался: и как, и что? Арт чуть более осязаемо предложил: просто говорить, как по комму, и просто слушать, как комм. Милая Мартина повозмущалась, что Арчи никому ни слова не сказал, а сбежал на озеро, а они тут волнуются, и не собирается ли он возвращаться. – А откуда вы знаете, где я? – простодушно спросил Арчи. – Арт сказал. Из вас двоих он самый дисциплинированный. Тебе там не холодно? Может, ты вернешься и оденешься? На улице прохладно. На недоуменное любопытство Арчи Арт тут же отозвался: температура воздуха плюс двенадцать, ощущается значительно ниже из-за повышенной влажности, ветер...точка росы... давление... Не развернутыми предложениями, а скорей представлениями, образами. А на Арчи всего-то и было одежды, что майка и джинсы. – А зачем мне одежда? – угрюмо спросил Арчи и встал. – Сейчас приду. Мартина начала было оправдываться, что не это имела в виду, но Арчи попросил Арта отключить ее. Он медленно побрел обратно. И он даже не знал, как думать так, чтобы это оставалось недоступным Арту. И примерно же в это время лапочка, ставший куда меньшим гедонистом, прелестник Захария Смолянин пребывал в состоянии торжества: он имел все основания гордиться, ведь он все еще не знал, когда точно «Адмирал Коэн» приблизится к Марсу. Ну, уже не знал. Целых полчаса не обращал внимание на модель. А за это время еще раз проверил, безупречно ли депилировал ноги – руки – все остальное, хорошо ли сидят на нем тигровые лосины, повертелся перед зеркалом, посокрушался и обиженным голосом потребовал от гадского искина оценить размеры его талии, обвинил его во лжи и желании испортить настроение, потому что искин был уверен, что упс, три лишних сантиметра, затем еще раз проверил, тщательна ли депиляция, подскочил к зеркалу, чтобы осмотреть щеки и нос на предмет расширившихся пор, осмотрел и обнюхал руки – и все это, ни разу не сверившись с моделью прибытия этого дурацкого крейсера. Который, как заверил его комендант Лутич, прибывает по плану, приближение уже в пределах, обеспечивающих возможность непрерывного обмена данными, и все замечательно, все живы-здоровы. Но комендант Лутич заверил его вчера, пусть и восемь раз, а сегодня было уже сегодня. И поэтому он обновил модель – тут старичок Марс, тут – бодрячок «Адмирал Коэн». А еще капитан Эпиньи-Дюрсак согласился, скрежеща зубами, что дружеская вечеринка славного племени марсийцев на борту замечательной консервной банки, названной в честь какого-то нудного мужика, – это просто замечательная идея. И о счастье – Николай Канторович, все еще лейтенант, стоял рядом с ним с каменным лицом. А глаза у него смеялись. Захария Смолянин дулся, требовал, даже угрожал, но не забывал кокетливо заправлять волосы за ухо, принимать изящные и утонченные позы и многозначительно улыбаться. Комендант Лутич самоустранился из переговоров и созерцал Захарию с почтительной и даже благоговейной миной. Собственно говоря, ни в лосинах, ни в депиляции, ни в прическе, ни в блеске для губ смысла пока не было. Корабль должен был стать на стоянку где-то через двое марсианских суток. Что некоторым образом удручало. Захария трагично вздохнул, натянул штаны попроще и отправился в какое-нибудь увеселительное заведение, чтобы облегчить свою жизненную драму. А заодно, если повезет, и погрызться с кем-нибудь. С тем же пустобрехом Рейндерсом.