Две души Арчи Кремера

Отчего-то Арчи особенно остро ощущал свое возвращение в центр после этого злосчастного побега утром следующего дня. Ночью было здорово, если честно. Оказалось – к немалому удивлению Арчи, что с Артом было интересно. Он мог казаться глуповатым время от времени, не понимал ехидные вопросы, не реагировал на шутки, очень серьезно отвечал на вопросы, которые Арчи задавал, чтобы развлечься. Но на то он и искин, что с него возьмешь – Арчи был снисходителен, как и положено подростку. Здорово повзрослевшему за неделю, но все еще по-ребячески высокомерному. С другой стороны, Арт был заботлив. Тщательно следил за тем, чтобы Арчи отдохнул; было приятно засыпать глубоко за полночь у озера, а проснуться утром в своей комнате переодетому, умытому, причесанному. Арчи заглянул в зеркало, изучил отражение, которое видел в нем и которое все еще не мог признать своим, но, собравшись с силами, поблагодарил Арта. И что любопытно: ему стало обидно, когда Арт не отреагировал. Он вообще как-то не ощущался. Его словно вообще не было. Странное это было чувство. В чем-то даже непривычное. Еще и эта неловкость: Арт-то старался, был заботливым, а Арчи пренебрег этим, не без умысла, между прочим. Арчи попытался оправдаться перед самим собой, что и Арт – это всего лишь консервка, то есть искусственное создание, которое не способно чувствовать, думает только в соответствии с созданными для него и немного развитыми им самим алгоритмами, его чувства – это проекция чувств Арчи, его эвристические способности – это способности Арчи, и только. Это было почти убедительно, и это было фальшиво. Так что вторая попытка была куда более настоятельной и искренней. Арт откликнулся нейтральным «Пожалуйста, я всегда готов исполнить твои пожелания». «Если они не противоречат тому кодексу, который вложили в него эти, архитекторы», – добавил Арчи. «Бесспорно, – не замедлил отозваться Арт, – я функционирую в полном соответствии с общепринятыми максимами поведения. Они императивны для всех производителей и для всех искусственных интеллектов, и для этого существует очень много причин». «Подслушивать нехорошо», – огрызнулся Арчи, но заметно успокоился. Все было привычно. Он брюзжал, Арт разыгрывал всезнающего дядюшку, а в зеркале отражался кто-то почти знакомый, но не Арчи. Но тонкости взаимоотношений со своим искином – это фигня. А вот выйти из комнаты после того, как распрощался с ней, помахал ручкой всему центру и решительно вошел в новую, бесцентровую жизнь, оказалось очень непросто. Проще говоря: Арчи было стыдно. Ощущение было крайне сложным, похожим на комок иголок, в который были понатыканы еще и кактусовые колючки, обсыпанные ядовитыми крючочками – для особой остроты. Собственно, самого этого чувства – «стыдно» – в нем, в этом ощущении, было всего ничего. Ключевой, наверное, была неловкость. Арчи-то сбежал, отсутствовал несколько дней. Наверняка (это он постфактум понял, уже после того, как и Пифий его слегка отчитал, и Арт объяснил кое-что о месте Арчи в местной сети) его хватились, искали; хотелось думать, что и волновались за него. Либо следили, что и как он делает, возможно даже, посмеивались над ним. Как же, даже сбежать толком не смог, ухватился за первую попавшуюся глупую возможность, да и та была не по зубам. И теперь нужно идти по знакомым уже, до тошноты опротивевшим коридорам, здороваться со знакомыми, до мельчайших морщинок-родинок изученными лицами и делать вид, что все в порядке. А идти нужно было. У Арчи, как ни крути, был распорядок дня: сначала немного физкультуры, затем много занятий, после – беседа с Пифием. Потом – снова физкультура, снова занятия, возможно, снова Пифий или еще какой-нибудь мозговед. И Арчи хотел было возненавидеть все это, как еще неделю назад ненавидел – заставлял себя ненавидеть, а не получалось. Тусклым было это отвращение. Ничего особенного, просто глухое, угрюмое, пассивное недовольство, которое не собиралось разворачиваться во что-то яркое, агрессивное, сокрушительное. Смысла в этом не было. Желания – тоже. Взявшись было за дверную ручку, Арчи отдернул руку. Заколебался, заволновался. Арт осторожно поинтересовался, что за опасность разглядел Арчи и нужно ли ему, Арту, более пристально всмотреться в обстановку в коридоре. «Там есть кто?» – мрачно спросил Арчи. Арт справно доложил, что коридоры пусты во всех направлениях на восемь-десять метров. Возможно проложить маршрут прямо до столовой так, чтобы встретилось минимальное количество людей, полностью избежать этого не представляется возможным. Так что отсиживайся – не отсиживайся, а идти нужно было. А ведь это было действительно нелегко. Оно, конечно, Пифий с огромным удовольствием, которого не скрывал, рассказывал ему многократно, что это неприятное ощущение, что на тебя все пялятся, – оно в девяносто девяти случаях из ста ложно, людям в большинстве своем наплевать на других, особенно если они ничем особым не выделяются, а Арчи не выделяется. Просто у него фантазия буйная и самомнение бушует ого-го как, вот и кажется, что он такой особенный, что на него не могут не смотреть. И Арчи соглашался с ним – когда сидел напротив Пифия в его кабинете или в своей комнате или еще где. А затем они расставались, и все начиналось по новой. Арчи напоминал себе снова и снова, что Пифий – умный человек и наверняка знает, что говорит, а не получалось верить в это, хоть ты тресни. Как, например, в это злосчастное утро. Арчи отлично понимал, что раз Арт исправно докладывал Зоннбергу, куда они направляются и что делают, то у того и возможность была представить это как якобы эксперимент по якобы независимой якобы жизни Арчи Кремера, и можно было не волноваться, а оказываться на виду у всех этих людей было отчего-то неловко, неприятно, не хотелось. Просто не хотелось. Можно было воспользоваться небольшой обманкой, которую Арчи придумал и даже иногда ею пользовался. Спрятаться в Арте, за Артом. Пусть он идет по коридорам, здоровается с кем там и садится за стол, а там уже Арчи выглянет и решится на разговор. И при этом сама мысль о таком маневре вызывала у Арчи глухое раздражение. Он совершил проступок: повел себя нехорошо, не в последнюю очередь безответственно, так мало этого, он еще и продолжает вести себя так же. И тогда оказывается, что Пифий прав. Арчи еще взрослеть и взрослеть, и он полностью заслужил такое отношение – такое, покровительственное, снисходительное, в чем-то уничижительное. Как же, ребенок еще, не способен жить самостоятельно, вынужден постоянно оглядываться на других людей и даже за искином прятаться, лишь бы не сам. Арчи попытался раззадорить себя, но вместо отчаянного азарта, который, кажется, был бы уместен, не ощутил ничего особенного. Он оставался спокойным; наверное, было допустимо снова воспользоваться образом – гладь, вроде водная, но на планете с силой тяжести, раз в пять большей, чем на Земле. Тогда вода куда больше на ртуть похожа, думалось Арчи, и ветер как ни дует, а помимо ленивой ряби результата никакого. Только свинцово-серебристые блики, только угрожающее волнение, не больше того. Арчи испытывал что-то похожее; он помнил, как легко ему чувствовалось года назад, может, чуть больше, до того неназываемого события. Он за пять минут мог прожить не одну эмоцию, и это было просто, легко, понятно. Не то что теперь. Чувства-то были, от них избавиться можно, только если удалить какие-то там доли в мозге – у Пифия либо у профессора Октавии можно спросить, какие; и кажется, если попросить профессора Робардс, можно будет даже смоделировать такие операции, посмотреть вживую, какие зоны мозга следует изолировать, чтобы перестать чувствовать страх – боль – привязанность – голод – что-нибудь еще, профессор Робардс очень любила рассказывать и показывать, что очень нравилось Арчи. Раньше нравилось, а сейчас было немного любопытно, не более. Куда больше его занимало, что за ерунда творилась с его чувствами. Они-то были, но проявлялись иначе. Даже эта решительность – выйти из комнаты, пойти в столовую, затем собраться с духом и заглянуть к Пифию – она была особенной: прохладной, что ли, отстраненной. Наверное, можно было воспользоваться знакомым ощущением: грудь сдавливало это нежелание выходить к людям, подставляться под их всякие разные взгляды – изучающие, насмешливые, презрительные даже, наверняка и такие будут, снисходительные тоже; Арчи даже ощущал что-то похожее на тошноту, подступавшую к горлу. Только она, словно букашка в янтаре, была упрятана все в то же ртутное спокойствие, пусть и не становилась от этого менее отчетливой. Арчи запутывался. Он со все большим трудом боролся с растерянностью. Недоумением. Чем-то, подозрительно похожим на отчаяние. Пифий если и удивился, увидев Арчи самым ранним утром, виду не подал. – Я в парке ночевал, – буркнул Арчи, усаживаясь за стол. Он положил пакет с бутербродом перед собой, покосился на Пифия и спросил, подавшись вперед: – Я могу сделать себе кофе? Пифий отложил планшет и пожал плечами. – А если я скажу «нет»? – поинтересовался он. Арчи пожал плечами и уселся в кресле. – Можешь, конечно, – усмехнулся Пифий. – Ты во внеурочный час и добровольно. Я рад. Арчи сделал себе кофе. Поколебался и спросил: – Ты будешь? – Обойдусь водой. Арчи уселся. Сложил руки. Склонил голову. – Я ночевал в парке, – повторил он. – Я знаю. И другие, кстати, тоже. С твоей стороны было очень заботливо поставить нас в известность. Или тебе что-то кажется неправильным? – Я ведь должен был замерзнуть? – задумчиво произнес Арчи. – Ты – Арчи Кремер или ты – Арчи 1.1? Арчи пожал плечами. – Я мерз всегда. Ну, тогда, – тихо сказал он. – Больше не мерзну. Пифий молчал. – Арт меня вернул обратно. Я заснул там, а проснулся уже в комнате, – продолжил Арчи. Пифий нахмурился. Он внимательно глядел на Арчи, терпеливо дожидаясь, когда он наконец заведет речь о том, что его глодало. С ним не стоило спешить: следовало давать Арчи время, тем больше, чем серьезней его беспокойство. Наверное, уместно было сесть рядом с ним, взять его за руку, что ли, погладить по плечу, похлопать по спине. Артефакт, в который заключен мозг Арчи, все воспримет с великолепной точностью, донесет до Арчи, тот, возможно, порадуется. И еще несколько месяцев назад Пифий сделал бы именно это. Сейчас – нет. Сейчас Арчи был старше ровно на один побег, у них с Артом уже была за плечами первая совместно проведенная операция. И это был Арчи Кремер, которого Пифий видел слишком много времени, чтобы оставаться безразличным. Арчи поднял на него глаза. – Это ведь такое же самоуправство, как и тогда, когда он сообщал вам все, ну, куда я направляюсь и что делаю. Ну, он. Для него. Я даже не знал, что он все это делал. И сейчас я тоже не знал. думал, что я там и останусь, а проснулся у себя в комнате. Арт решил, что мне будет лучше там. Да? – Возможно, – пожал плечами Пифий. – Ты знаешь Арта лучше, чем я. – Ты же спец по нему. Пифий снова не мог однозначно сказать, что именно Арчи заключил в эту фразу. Был ли он зол, обижен, что-то еще. Скорее всего, и то, и другое, и немало чего помимо. Его голос звучал слишком ровно – изъяны нейроинтерфейса, хотелось думать Пифию; все совершенствующаяся привычка Арчи контролировать себя – скорей всего. – Смотря что ты имеешь в виду, – осторожно сказал он. – Ты же воспитывал его, – буркнул Арчи и потянулся за кофе. – И сейчас возишься с ним даже больше, чем я. Пифий не смог не улыбнуться. – И что? Арчи, если кто угодно скажет, что понимает, как функционирует искин, любой искин, даже самый примитивный, можешь смело обвинять его во лжи. Технологии, которые кладутся в их основу, и сами принципы их жизнедеятельности известны, а их симбиоз – ничуть. Честное слово. Я неплохо изучил Арта до того, как вы с ним оказались в одном теле, но теперь он меняется куда быстрей, чем я его узнаю. Теперь я всего лишь наблюдаю за ним, а воспитываешь его ты. Ты и знаешь его куда лучше, чем я. Так ты был недоволен, что он вернулся в комнату? – Нет. Наоборот. – Арчи посмотрел на него, слабо улыбнулся. – Меня это устроило. Это удобно. И с его стороны очень здорово, что он такой заботливый. – И я слышу «но». Ты все-таки в чем-то не уверен? Сомневаешься, Арчи? Арчи покачал головой. – Нет. Все в порядке, – тихо ответил он. – Да будет, – усмехнулся Пифий. – И поэтому ты первым делом пришел ко мне. Не дошел до столовой, взял в вендоре бутерброд и пришел сюда. Арчи смотрел на него. Внимательно изучал. Пифию казалось – определенно – почти наверняка: его взгляд был немного насмешливым, самую малость любопытным – и теплым. Потому ли, что он смотрел на Пифия, или потому, что размышлял над чем-то своим. Арчи Кремер. Нет, Арчи 1.1. – А это нормально, что я... Он замолчал, перестал улыбаться. Посмотрел на Пифия – по-детски серьезно, старательно сдвинув брови и поджав губы. – Что ты ..? – осторожно поддержал его Пифий. – Что я тоже меняюсь. Помедлив, Пифий произнес: – Смотря что ты имеешь в виду. – Ну... У него изменился взгляд. Или Пифию это казалось. Но ребенок, который сидел перед ним пару секунд назад, исчез. И Пифий смотрел – любовался молодым человеком. То ли впечатляющим произведением искусства, то ли инопланетянином. У Арчи даже лицо стало угнетающе симметричным. Пифий непроизвольно задержал дыхание. Такие мелочи не ускользали от внимания Арчи – теперь, в смысле. Раньше-то он на них внимания не обращал. Впрочем, раньше он был куда более юным созданием, не замечавшим многих знаков, а если замечавшим, то не всегда понимавшим, что они могли значить. Теперь – еще как. Арт не упускал ни единой детали, примечал много дополнительного, что оставалось невидимым невооруженному человеческому глазу; с толкованием этих деталей пока были проблемы – Арчи не понимал многого. Но учился. И соотносить тоже учился. С тем, например, что вызывает какие реакции. Злиться не получалось: был бы мальчишкой как раньше и смотрели бы на него с жалостью-сочувствием-отвращением, он бы злился. А сейчас не получалось: реагировали не на него – на его оболочку, которая все-таки не была им. Пифий осторожно выдохнул. Выдоха не было слышно, движения грудной клетки тоже оставались почти незаметными, но и они не прошли мимо Арчи. Еще было бы любопытно узнать, что так испугало Пифия. Не слова же. Не попытка же анализа – «свой – чужой», «человек – кукла», «живой – неживой», «естественный – искусственный», «тогда – сейчас», «я – не я». И Арчи не горел желанием облегчить Пифию задачу: знай себе смотрел немигающе, слабо улыбался, даже не делал вид, что обдумывает свои слова. Просто молчал. Ответом ему было такое же терпеливое молчание и такая же легкая улыбка. Опыт, мать его, жизненный опыт и интеллект, закаленный в самых разных боях, с наглыми юнцами в том числе. Пифий вынужден был моргать, потому что физиология требовала. Арчи обходился без этого – и следил с любопытством за Пифием, спокойным, терпеливо ждавшим, что именно занимало Арчи. Внимательный, ни капли не сочувствующий, не снисходительный, а заинтересованный взгляд Пифия оказался убедительней всяких слов; настроение чуть сдвинулось от состязательного к сотрудническому; Арчи перевел взгляд в сторону. Вправо вниз. Когда он, побуждаемый вопросами Пифия, призванными стимулировать самопознание, что ли, обратил внимание на такие мелочи, ему было забавно узнать, что когда он что-то обдумывал, то смотрел именно туда. Это не изменилось; то ли Арт тщательно соблюдал привычки Арчи, то ли тело было настолько хорошим, что даже мельчайшие рефлексы прошлого оказались перенесенными в него. Так что взгляд вправо вниз, небольшая пауза, за которую Арчи не только обдумал, что именно его беспокоило, но и стоит ли Пифию еще и это рассказывать, и решил все-таки поделиться. – Я, наверное, должен был разозлиться на Арта. Я не знаю, хотел ли я остаться там, на берегу, или все-таки вернуться домой. Арт сам решил, доставил меня, и вот. Скажи, это нормально, что я как будто не чувствую ничего? У Пифия приоткрылся рот. Арчи внимательно смотрел на него. – Ну и вопросы ты задаешь, Арчи Кремер. Может, ты лучше о судьбах мира будешь думать? –усмехнулся Пифий. – Тебе по возрасту все-таки ближе. А ты разве не чувствуешь ничего? – Я злился на вас, что вы следили за мной, но как-то... механически. Я пытался злиться и на Арта, и не получается. Наверное, я должен злиться и на себя, что... что... – Арчи покосился в сторону окна, сдвинул брови и упрямо продолжил: – что... мне неприятно... ну, выходить, понимаешь? Чтобы на меня все глядели. Но даже это... ну... Оно не такое. Оно как будто чужое, не мое. Просто не такое. Арчи смотрел на него. Пифий отложил планшет, сплел пальцы, внимательно смотрел на него. – Арчи, скажи, эти мысли – как они возникли? В ответ – вместо ответа, наверное – Арчи вжался в спинку. – Пойми меня правильно, – Пифий вскинул руки, открыв ему ладони – то ли показывал, что безоружен и почти беспомощен, то ли демонстрируя, что искренен с ним до самого предела. – То, что ты говоришь – это очень хорошо. Это здорово, Арчи, великолепно. Но это было бы ожидаемо, если бы ты был лет этак сорока от роду. А тебе дотуда еще пилить и пилить. – Ты всегда требовал, чтобы я внятно говорил, что мне не нравится, – огрызнулся Арчи и отвернулся. – И что плохого в том, что ты можешь внятно объяснить, что у тебя на уме? – не думая предаваться сочувствию, пожал плечами Пифий. Арчи недобро посмотрел на него. – Ладно, – хмыкнул Пифий. – Попробуем иначе. Вы с Артом, я так понимаю, постепенно ищете общий язык. Так? – подождав немного, рассчитывая все-таки получить ответ, но тщетно, он продолжил: – Будем считать, что относительно успешно. И как ты к этому относишься? Арчи пожал плечами. Пифий, тщетно подождав полминуты, покачал головой и продолжил: – Давай попробуем зайти с другой стороны. Твою ситуацию нормальной не назовешь. И что-то мне кажется, что ты не просто анализируешь, что да как да как тебе в ней живется, но и выискиваешь подвох. Ты присматриваешься к себе и своим ощущениям куда более пристально и подозреваешь каждое движение души, что оно неправильное, не такое. Вообще, – Пифий принял более удобную позу, – вообще что ты испытываешь, когда стоишь перед зеркалом? Это ведь ты перед ним стоишь, Арчи Кремер. Или ты твердо уверен в ином? Даже не так. Ты готов принять то отражение в зеркале как свое? – При чем здесь мое отражение? Как это вообще связано? – хмуро спросил Арчи. – С тем, что ты придираешься к себе. Что выискиваешь недостатки и оплошности. Я даже подозреваю, что не столько в твоих отношениях с Артом, сколько в себе самом. У тебя уже сложились какие-то представления о себе и о том, как следует себя вести в каких-то ситуациях. Арт, я так понимаю, в эти представления не вписывается. В твоей жизни что-то происходит, и ты впихиваешь это событие в знакомые тебе рамки, забывая, что они уже не подходят. Люди глазеют на тебя, потому что ты – привлекательный молодой человек, а не потому что ты маленький мальчик с деформированным телом, да еще и в экзоскелете. Например. Ты ждешь, что, нырнув в ледяную воду, ты замерзнешь за дюжину секунд, а вместо этого Арт контролирует теплообмен, понизив температуру тела, чтобы увеличить энергию, необходимую, чтобы твоей голове было тепло, и все в порядке. Ты не способен сердиться или пугаешься не так легко, потому что твое тело не вырабатывает гормон страха или ненависти, и поэтому твои эмоции оказываются сглаженными по сравнению с тем, что было раньше. Так что давай еще раз. Что именно сбивает тебя с толку в том, что ты не сердишься на Арта? Он не дождался твоего распоряжения, не разбудил тебя, а просто сделал то, что объективно являлось самым разумным. Ты согласен с тем, что это решение разумно, пусть оно и не твое. Все ведь в порядке. Или твоему человеческому самолюбию неприятно признавать правоту искина? И не абы какого искина, Арчи Кремер, а Арта, которого тебе навязали помимо твоей воли. Так? Арчи отвел глаза – снова вправо и вниз. Пифий решил рискнуть. – Арчи, оттого, что ты примешь Арта, ты не перестанешь быть Арчи Кремером. Оттого, что ты будешь делить свою жизнь с ним, а его жизнь с тобой, ты не растворишься в Арте. Ты останешься тобой. Арчи смотрел на него. – Думаешь? – тихо спросил он. – Уверен, – спокойно ответил Пифий. Он ухватился руками за колено, улыбнулся торжествующе – самую малость, совсем немного, рассчитывая на ответную улыбку. Арчи отвел глаза. Пожал плечами. – Возможно, – бросил он и встал. – До вечера. – Твой кофе, – поспешно произнес Пифий, нахмурившись. Арчи взял сверток с сандвичем. – В вендоре возьму, – буркнул он. Впереди был день, наполненный, как обычно, всякой дрянью. Общеобразовательные предметы. Специальные. Физподготовка. Физиотерапия – на кой бы она нужна. Консультации с врачами – хотя смысла в них Арчи не видел совершенно, как будто Арт не сообщал им все время, что да как да почем. Пифий, который делал вид, что Арчи не прискакал к нему ранним утром, подстегиваемый придуманными страхами. Бесконечный парк, в котором Арчи пытался спрятаться невесть от чего. Он выбрал уголок подальше, поукромней, под деревьями и за кустами, привалился спиной к стволу дерева, обмяк. Самым дурацким было четкое понимание, что он никогда не останется один. Даже если договориться с Артом, его все равно невозможно будет полностью выключить из своих собственных мыслей, отключить от своего собственного мозга. Арчи не успел подумать – угрюмо, раздраженно, обреченно, как ответом ему было настороженное, обиженное, растерянное прикосновение Арта, которое при желании можно было перевести в слова примерно так: что за фигня, Арчи?! И от этого хотелось выть, а сдерживало отчетливое понимание, что выть-то будет тело Арта под управлением Арта, а он, Арчи в нем всего лишь квартирант. И снова обиженное Арта: ну неправда же, неправда! Арчи опустился на землю, ухватился руками за щиколотки, уткнулся лбом в колени. Он не понимал, что делать. Он не понимал, чтó он такое. Арт исправно возвращал его в комнату к утру, послушно выбирал самые укромные маршруты, даже перенимал кое-какие обязанности. Например, дурацкие занятия по географии. Это Арчи-то, человека, интегрированного с очень-очень продвинутым искином, учить географии, когда достаточно простого движения мысли, чтобы вызвать на внутреннем экране любую карту с любым разрешением, определить на ней любую точку в любой системе координат, и что там еще может понадобиться. Математика – это хозяину Арта, умненького искина, который какие угодно формулы решал за здорово живешь. А когда профессор Алессандра возмутилась, что Арчи подозрительно быстро и подозрительно правильно решает задачи, Арчи извинился и тихонько попросил Арта считать не так быстро и не так точно. И она осталась довольна, заявила, что Арчи замечательный ученик, и она была бы рада, если бы он стал ее студентом. Физподготовка: Арт за здорово живешь делал все, что от него требовали, Арчи вообще не обращал внимания на то, чем тренеры с ним занимались; есть Арт, он нужен тем высокопоставленным дядьям, пусть он и учится всякой фигне. А Арчи дремал. Тем более, что Арт тщательно следил, чтобы в любых условиях обеспечивать максимальный комфорт Арчи – читай, мозгу. Пифий пытался завести разговор о той странной проблеме – о его самоопределении, но Арчи увиливал. Все хорошо. Они с Артом ладят. У них все получается. Показатели в норме. Что еще нужно? Можно было поразмахивать информацией, поставляемой Артом: о том, что Арчи самоустраняется, отказывается управлять им, как и предполагалось, что его настроение не отличается оптимизмом и интерес к жизни подувял, но сделать это – и снова окажешься отброшен к самому началу, и снова придется мучительно долго доказывать, что тебе следует доверять. Арчи же больше не откровенничал. Арт сообщал о книгах, которые его интересуют, фильмах, играх, симуляторах – и Пифий отчего-то не мог избавиться от ощущения, что Арчи пытается его, их с Зоннбергом и кем еще, кто имеет доступ к самым сокровенным тайнам Арчи 1.1, – их всех дурить. Список этих материалов был слишком разнородным, необъяснимо эклектичным, и скорость, с которой Арчи обрабатывал информацию, была подозрительно высокой: для поверхностного ознакомления условно достаточной, для основательного изучения – скудной, если не сказать больше. Что из этого действительно интересовало Арчи, не мог достоверно определить даже Арт. Он предполагал, ориентировался на миоэлекронные импульсы, на активность возвратов к единицам информации, на что-то еще, но уверен не был: Арчи не останавливался на какой-то одной теме, а так и развлекался совершенно разрозненными объектами. На попытки поговорить по душам Арчи не реагировал – отмалчивался. На консультациях выпячивал Арта, сам избегал любых попыток вытащить его на откровение. С Артом-то все было отлично. Он был замечательным; принципы, которые использовались при его создании, могли смело переходить в разряд обыденных, материалы-элементы, которые на Арте тестировались, постепенно вводились в массовое производство; а Арт – прототип, уникальный, великолепный – старательно служил Арчи Кремеру и, кажется, в меру своих искиньих сил даже негодовал, что тот не стремился исполнять свои обязанности, по отношению к нему в том числе. Зоннберг скрежетал зубами, но не спешил ничего предпринимать. Промежуточные результаты проекта выглядели очень хорошими, испытания, которым подвергали Арчи 1.1, своеобразные экзамены, он проходил с очень достойными результатами. Народ в Генштабе был вдохновлен. Экономисты восторгались и потирали руки, предлагая еще и такой вариант по практическому применению ноухау проекта, обсчитывали выгоду и алчно посверкивали глазами. Зоннберг снисходительно созерцал все это, с радостью пожимал руки влиятельным персонам, а потом плевался при Пифии и бранил Арчи на чем свет стоит. Потому что вполне допустимо было отправлять Арчи в практику – куда-нибудь в спортивный лагерь при военной части, к примеру, но с его настроением делать это было чревато: что взбредет ему в голову, неизвестно. Приходилось тянуть, отбрехиваться, ссылаться на необходимость еще одного испытания, еще одного исследования, опробования еще одного тезиса – придерживать Арчи в центре в надежде на его благоразумие и юношеское желание жить, познавать жизнь. Зоннберг требовал от Пифия подвижек, а тот огрызался, угнетаемый едва ли не больше самого Зоннберга своей беспомощностью. Арчи же, даже если и знал о том, как из-за него болит голова у начальства, не обращал внимания. Как больной кот, искал места поукромней, отмалчивался, избегал ввязываться в разговоры, огрызался на попытки Арта завязать с ним разговор, старался как можно меньше сталкиваться с людьми. Его затягивала изоляция, которую он же начал, и чем глубже он в нее погружался, тем больше удовольствия она ему доставляла. Оказывается, если избегать отчетливых мыслеобразов, ограничиваться смутными представлениями на уровне даже не эмоций, а их прекурсоров, что ли, то Арт лишается возможности перехватить его мысли, расшифровать и соответственно настучать о них наблюдателям. Оказывается, если прятаться за Артом, он – искин – совершенствуется, и этот процесс становится все круче, и во многих ситуациях его поведение неотличимо от человеческого. Арчи, собственно говоря, и не нужен. Оказывается, можно свернуться клубочком, зажмурить глаза, спрятаться в темноту, как под перину, задержать дыхание и представить, что ты в коконе, спрятан надежно, и нет ни внешнего мира, ни тебя в нем. Арт пытался воззвать к благоразумию Арчи. Тщетно. Пифий пытался вдохновить Арчи какими-то жизненными и вроде как обнадеживающими историйками. Тщетно. Лиза Кремийон попыталась по-своему, по-простецки вытащить Арчи из его кокона – он был ей благодарен, но как только она оставила его в покое, все вернулось на круги своя. Он сам удивлялся: еще четыре недели назад он был почти уверен, что для него возможна иная жизнь, в которой будет он, а ему будет помогать Арт. И н-на тебе. Был бы он человеком – вцепился бы себе в волосы. Только Арт едва ли допустит такое: волосы по составу близки к органическим, какой-то хитромудрый полимер, даже с имитацией ДНК, стоят умопомрачительно дорого, не стоит обременять бюджет проекта, пытаясь повредить волосяной покров черепной коробке в эффектном, но неэффективном жесте. После долгих раздумий, споров с Зоннбергом, обсуждений с коллегами Пифий все-таки выцарапал разрешение на отпуск. – Ничего не станется ни с ним, ни с Артом. Он следит за их безопасностью. Я постараюсь развлечь его и отвлечь от центра и проекта. Все будет в порядке, – убеждал Пифий. – Я все меньше доверяю Кремеру, – шипел Зоннберг. – Он та еще штучка. Ты скажешь мне, что он не научился блокировать Арта? Он регулярно выбрасывает внешних наблюдателей из своей когниосферы. Где гарантия, что он не пойдет дальше? – Я настаиваю, что не наблюдаю никаких склонностей к суициду и другим патологиям. Он проходит нормальную болезнь роста. Она оказывается затяжной, так ведь и процесс осознания себя у него усложнен, границы его личности крайне размыты, у Арчи нет никаких ориентиров, его случай уникален, что делает его взросление куда более сложным, – злился Пифий. – Арчи – благоразумный человек, он справится, но ему нужны внешние ориентиры, которые ему никто не в силах дать, понимаешь? Потому что он категорично отвергает любую помощь. А если он сам ухватится за что-то, это подействует. – Где это подействует? Какие ориентиры?! Пифий, ты не шарлатанством ли занимаешься? – Выпусти его на волю. Обезоружь его хотя бы тем, что доверишься ему. И многое другое. Зоннберг понимал, что в этом что-то есть, но состояние это – шаг вперед, два назад – не внушало оптимизма. Рисковать в очередной раз побегом Арчи – замечательное решение. Очень мудрое. Очень дальновидное. – Под твою ответственность, – наконец сказал он. – С-с-с-с-сукин сын, – выдавил Пифий и захохотал. – Сволочь! Когда он отправился к Арчи и спросил, хочет ли он отправиться в столицу – в технический музей, например – и провести в ней выходной, Арчи вежливо спросил: – И что конкретно ты хочешь там посмотреть? – Я? Я улетаю на море. На теплое Средиземное море. Вернусь во вторник. «Опять?» – подумал Арчи, но придержал язык, не спросил вслух. Вместо этого поинтересовался: – А кто будет меня сопровождать? Пифий многозначительно помолчал. – Арта будет достаточно, – наконец сказал он. – А если я не хочу? – Убраться из центра хотя бы на выходной? Ты ли это, Арчи Кремер? Арчи испытал невыполнимое желание – заплакать. – От меня хотят избавиться хотя бы на выходные? – спросил он. – Говнюк, – дружелюбно отозвался Пифий и бросил ему на колени чип-карту. – Захочешь остаться в столице на понедельник – свяжешься с Зоннбергом. Но сам, не Арт. А я отправляюсь на теплое море. Оказывается, большая площадь, полная людей, угнетала куда больше, чем многолюдный холл в родном корпусе родного центра. Оказывается, обилие незнакомых людей сбивало с толку, особенно учитывая вежливое нежелание Арта помогать Арчи. Он, гадский искин, послушно разворачивал карту, сообщал сведения о том или ином здании, обеспечивал информацией о погоде, общественном транспорте, ближайшем кафе, но при любой попытке Арчи приказать ему управлять телом заявлял, что в соответствии с заданием, полученным на эти выходные, он лишен таких полномочий. Так что Арчи бесцельно бродил по улицам, которые были ему совершенно неинтересны, стараясь держаться подальше от людей, которые отчего-то пугали. Хорошо кафе изобиловали. Рядом с некоторыми стояло неисчислимо много столиков, некоторые – в уютном отдалении от толчеи. Арчи уселся за один такой, съежился, попытался спрятаться от солнца, ветра, людей, зданий, деревьев – всего, а не получалось. А в нескольких метрах сидел какой-то человек. Перед ним – скрипичный футляр. Сам он что-то наигрывал на скрипке. Кто-то даже бросал что-то в футляр. Можно было сделать вид, что поглощен его игрой – фиговенькой, но искренней, что ли – и тем самым отгородиться от чужого внимания. Человек – навскидку лет пятидесяти, может, шестидесяти – опустил скрипку, уставился на Арчи. Правый его глаз смотрел на Арчи, левый – вправо и вверх. – Не поверишь, – добродушно сказал он, – я третий год только играю. Еще «Милого Августина» могу. Дурю народ, а что делать. Просто так пиликать скучно. Еще эту могу, «Casta diva». Только без выкрутасов этих. Он помахал правой рукой, и Арчи непроизвольно отметил, что у него странно узловатые пальцы. Для скрипача странные. – Хочешь, сыграю? – весело спросил музыкант. – Постараюсь хорошо, но не гарантирую. Зато это не петь. Если бы я петь взялся, тут бы меня пришибли из этого вот. – Он кивнул в сторону кафе. – Вою ужасно. Но с чувством. Значит, «Casta diva». Он артистично опустил веки – правый глаз отказывался закрываться полностью, – оттопырил нижнюю губу – какую-то слишком крупную, и приступил. Старался, ничего не скажешь. Арчи пододвинулся ближе. Музыкант замер прямо в середине фразы и хитро посмотрел на него одним глазом. – Нравится? – жуликовато улыбаясь, спросил он. Арчи неловко засмеялся и честно ответил: – Нет. – Правильно. Угостишь винишком? Арчи растерялся и оглянулся. – Ты не думай, – серьезно сказал музыкант, – я, чтоб ты знал, с пенсией, как положено. Отравился на производстве. Нервно-токсической херотенью. Вот. Глазу хана. Ногам хана. Руки так себе. Но алкоголь потребляю умеренно. Не подумай. Тут они его аккурат из свежего урожая привезти должны были. Ну так как, угостишь? Возьми этих вот монет и закажи. – Я угощаю, – виновато возразил Арчи. – Бери, кому говорят. Мне они все равно без надобности. Я говорю же: у меня пенсия. Мне, чтоб ты знал, много ли надо. Крыша есть. Пожрать есть. Одёжа есть. Монеты надо тратить. Правильно? Арчи долго колебался. Взять монеты из скрипичного футляра уличного музыканта – он не мог. В этом было что-то унизительное. Он помотал головой и откашлялся. Музыкант усмехнулся и закрыл глаз. И продолжил «Casta diva». Арчи вернулся, поставил пластиковый стаканчик с вином рядом с музыкантом, сел рядом сам. Музыкант опустил скрипку. – Я думал, ты сбежал, парень, – хмыкнул он. – Ну, твое здоровье. Он отпил вина. – Дак ты хорошего прямо купил. – Крякнув, сказал он, вытер тыльной стороной руки рот, отставил стаканчик. – Из богатых будешь. Хм. Арчи пожал плечами. – Ну коль так, слушай дальше, – пригрозил музыкант и взялся за «Августина». Время от времени, когда ему бросали монеты, он благодарил, толкал плечом Арчи и пилил скрипку с удвоенным энтузиазмом. Потом, правда, успокаивался к тихой радости Арчи. Устав, очевидно, опустив инструмент, он спросил: – Ты, парень, скажи мне. Чего тебе рядом со мной намазано? Вон каков. Красив. Девки слюни пускают. И не девки тоже, – гнусно хихикнул он. – А ты сидишь. Тут. Я, чтоб ты знал, не из таких! Он шутливо погрозил Арчи смычком и опустил руку. Арчи только и мог, что пожать плечами. – От чего бегаешь? – практично спросил музыкант. – Баба бросила? Арчи нервно засмеялся. До чего вопрос был хорош. От чего Арчи бегает. Музыкант, решив, что Арчи молчанием ответил согласно на второй вопрос, начал вещать на тему их склочнохарактерности и общей невозможности натуры. На тему того, что жизнь с бабами практически невозможна. Что солнце светит и греет, только когда они где-то далеко, вне пределов видимости. Арчи тихо хмыкал. – А почему вы здесь играете? – спросил он неожиданно. Музыкант замолчал. – Чтобы народ развлечь. И чтобы народ меня развлек. Дома, знаешь ли, только и остается, что на стены выть, – криво улыбнулся он, глядя на Арчи относительно здоровым левым глазом. – Жена умерла, дочка на работе. Я один. Человеку вообще хорошо, только когда он с другими людьми. Вот ты, например. Не побрезговал, пообщался. Уже хорошо. Спасибо тебе. День и удался. Он покачал головой. – Ну что, «Августина»? Я еще этот знаю, Альбинони. Хошь, сыграю? – глухо спросил он, нервно сжимая скрипку. – Не хочу, – честно сказал Арчи. – Ну и дурак, – обиделся музыкант. Он все-таки начал «Адажио». Простенько так, безыскусно. Ужасно. Арчи казалось, что он специально фальшивит куда больше, чем может, чтобы наказать Арчи. Так что он сходил еще за вином, за брускеттой и уселся прямо на брусчатку. На закате за музыкантом пришла его дочь, повозмущалась, что он снова сбежал из дому. Он, кряхтя, уселся в инвалидное кресло. – В гости не приглашаю. Аустере против будет, – сурово сказал музыкант. – Будет врать-то, – невозмутимо отозвалась его дочь. – Пойдемте, – обратилась она к Арчи. Он засмеялся. – Спасибо, но мне правда неловко. И вашему отцу нужно отдохнуть. Она согласно усмехнулась и потрепала отца по плечу. – Спасибо, что развлекли его, – обратилась она к Арчи. Он пожал плечами. Самое дивное случилось потом. Официант поставил перед ним бокал с вином. Арчи удивленно посмотрел на него. Официант – подмигнул. – Хороший он дядька, пусть и чудаковатый, – пояснил он. – Шеф угощает. Арчи сидел в этом кафе до часа ночи точно. Официанты уже принялись составлять стулья, одна из них даже взялась заигрывать с Арчи. Он пытался отшучиваться. Получалось ужасно. Ему наверняка будет стыдно потом. А пока было здорово. Чувствовать себя одним из них, обычных людей. Чувствовать себя обычным человеком.