Две души Арчи Кремера

«Адмирал Коэн» укладывался в дрейфе на околомарсианской орбите; его команда и пассажиры готовились к карантину, к разгрузке и к приему гостей. Третий раз планировалась вечеринка, третий раз с того невероятного момента, как нога блистательного, великолепного, изобретательного, шила-в-заднице, одним словом, Захарии Смолянина попрала красный лик Марса. Ну ладно, не красным был Марс в действительности, и нога Захарии Смолянина непосредственно по марсианскому песку не топталась. К чести этого оглоеда, попытку он предпринял: мол, как это так, быть на Марсе и бродить только по искусственному грунту и только в пределах искусственной атмосферы, – и скорехонько выцарапал у Бренны Аркинсон решение включить его в состав экспедиции – криобиологи же просто позарез будут нуждаться в Захарии Смолянине, когда высадятся на южную ледяную шапку, чтобы там ковыряться во льду, без него же просто никуда, вот просто совсем-пресовсем никак. На счастье экспедиции, к бесконечному облегчению Бренны Аткинсон и горькому, нечеловеческому разочарованию лапочки Захарии, комендант Лутич возымел насчет состава данной экспедиции свое мнение и недрогнувшей рукой вычеркнул из ее состава Захарию. Топания ногами, визг, переходящий в ультразвук, площадная брань, попытки подкупа, диверсий и уговоров потерпели крах. Лутич, кабан разэдакий, вообще был малоэмоциональным чурбаном; на топания ногами смотрел с интересом, а однажды даже ловко пнул ящичек, который с чего-то находился рядом с его столом, и ящичек попал аккурат под ногу лапочки Захарии, облеченную в ботинки на трехдюймовой платформе; Захария оступился и грохнулся, Лутич удовлетворенно произнес: «Хм». На попытки сонорной и ультрасонорной агрессии – сиречь визга и очень высокочастотного визга – Лутич реагировал также очень просто: поворачивался к Захарии левым, киберухом, которое мог по желанию отключать, и следил за Захарией, ехидно щурясь. Попытки подкупа он доводил до момента вручения материальных ценностей, но отказывался расценивать их как предоплату за услугу, а просто как подарок. А все остальное решал просто: выставлял бесившегося Захарию за дверь. В общем, попытка втереться в экспедицию Бренны Аркинсон потерпела крах. К невероятному облегчению самой Бренны, а с ней и остальных исследователей: Захарию Смолянина знали все, и мысль о его участии в вылазке озадачивала, если выражаться мягко, а то и внушала суеверный ужас. Другие попытки просочиться в экспедиции, которые отправлялись из пузырей на неосвоенный Марс, аннигилировались спокойным, но очень твердым заявлением коменданта Лутича: «Смолянина в экспедицию не брать». Все более-менее важные руководители были осведомлены об этой резолюции, и все отказывались ссориться с Лутичем. В качестве компенсации, впрочем, та же Бренна Аркинсон принесла с собой четыре килограмма песка, поставила поддон перед Захарией и сделала приглашающий жест рукой. Захария радостно потоптался по марсианскому грунту целых две минуты, и потерять бы ему интерес к этому песочку, но не тут-то было: он утащил его с собой и пристроил на подоконнике, и с тех пор кому хотел, рассказывал, что может совершать прогулку по Марсу практически каждые два часа. Такие марсианские песчаные ландшафты на подоконнике стали модными, Захария подтвердил свою репутацию законодателя мод и даже почти простил Лутича. В любом случае, с того момента, как он решил обосноваться в Марс-сити, настроения сего поселения изменились. Перестали быть простыми и прагматичными и стали одухотворенными, эстетически продвинутыми и просто разносторонними. Ведь Захария Смолянин не только сам творил, он и других вдохновлял, с этим не поспоришь. И уже в третий раз он вдохновлял Марс-сити и комитет местного самоуправления на организацию вечеринки на «Адмирале Коэне», а также в городе в честь доблестного экипажа сей космической консервки. На этот раз организация мероприятий в честь прибытия «Адмирала Коэна» была значительно более деловитой – без лишней суеты, по накатанным алгоритмам, но ни в коем разе не более скудной. Более того: марсиане чувствовали себя более чем вправе устроить пышные торжества, потому что «Адмирал Коэн» не просто доставлял на Марс две тысячи людей, а забирал что-то около ста, он не просто доставлял очередную партию промышленного и исследовательского оборудования. Он еще и в качестве буксира выступил, и на четвертый день его дрейфа вокруг Марса была запланирована операция по приземлению огромного грузового контейнера, который состоял из конструкционных блоков, которым предстояло быть собранными в первый марсианский летательный аппарат и первый же марсианский взлетно-посадочный корпус. Марс становился не просто сырьевым придатком и внетерранской научно-исследовательской лабораторией, а еще и обзаводился своим собственным флотом. Предприятие было объяснимым. Логичным даже. За Марсом располагался астероидный пояс, а астероиды, как известно, могут состоять из силикатов, могут – из углерода, а могут и из самых разных очень редких и очень нужных металлов. Состав их определить можно было достаточно достоверно, и технологии по захвату небесных тел и их последующей транспортировке в нужное место тоже были более-менее разработаны. На Марсе так и вообще были уверены, что проведут первую доставку без проблем, все будет просто отлично. И размахивали расчетами, подтверждавшими, что даже доставка одного маленького астероида с таким-то и таким-то составом обеспечивает работой все настоящее население Марса на два года как минимум. Уже и астероид присмотрели, уже и доказали, что это чуть ли не выгодней, чем вся существующая на настоящий момент добывающе-обрабатывающая промышленность Марса, а какой простор для исследований! В Марс-сити говорить могли о чем угодно, и даже постороннем, и даже развлекательном, но всегда разговоры возвращались к одному и тому же: первый летательный аппарат, которому предстоит стартовать с Марса в сторону Юпитера, а не Земли, и не просто так, а с корыстными намерениями, с завоевательскими целями – за астероидом. Поэтому самые невероятные предложения по организации встречи крейсера, которые выдвигались Захарией Смоляниным, не отсеивались еще на начальном этапе, а пропускались для рассмотрения. Потому что данная встреча имела право называться судьбоносной, и ее следовало делать запоминающейся. И тут Захарии Смолянину не было равных: его забудешь, как же. Такого – забудешь, можно подумать. Он и дал волю своей фантазии. Чего только не предлагал, чего только не придумывал. Он даже отважился заглянуть в оранжереи. Его там встретила злая тетка Сакузи, которая отказывалась видеть в Захарии лапочку и прелестника, а соглашалась видеть злостного вредителя и вертихвостку. Но чтобы Захария, да не использовал порочные стороны этой базарной бабы в своих интересах? Он начал спорить с доктором Сакузи, затем – ругаться и одновременно перемещаться к цветникам. Учитывая тот прискорбный для окружающих факт, что глотки у обоих были луженые, ор стоял до самого купола, на него выскочили все, и даже божий одуванчик Ной Де Велде высунул нос из лаборатории. Отметить момент, когда ор из деструктивного стал конструктивным, а Захария и Бруна Сакузи начали обсуждать, что и куда можно пристроить и как получше закрепить, не смог бы отметить никакой, даже самый ловкий искин. Вот только что они орали друг на друга, а вот они орут на пальму. И Ной Де Велде скачет за ними и заглядывает в глаза то ему, то ей и пытается успокоить энергично обсуждающих перспективы цветов фитодизайнеров. – Бруна! – страшным шепотом завопил Ной Де Велде. – Бруна!!! Бруна Сакузи наконец обратила внимание на него. – М-м? – отрешенно произнесла она. Ной Де Велде исступленно воздел руки. – Это же восьмой павильон! – яростно зашипел он. Бруна Сакузи недоуменно смотрела на него. – И что такого? Неужели по какой-то древней мифологии в павильоне под номером восемь нельзя орать, потому что в нем хоронят усопших? – достаточно громко спросил Захария, напряженно следя за Де Велде. – Тиш-ш-ше! – взорвался тот. Захария попятился и начал оглядываться, чтобы прикинуть, успеет ли он сбежать, если что. У Бруны Сакузи лицо было задумчивым. Кажется, она вспоминала что-то такое, а что именно это было – увы, не приходило на ум. – Бруна! – в отчаянии выдохнул Де Велде. – Мы же изучаем здесь тишину! А вы устроили адский гвалт! – Пять минут не повредят нашим орхидеям, – браво отозвалась Сакузи, но у нее на лице было написано крупными буквами, что она сама же и сомневается в своих словах. – Видишь ли, Смолянин, мы изучаем звуковую экологию. Проверяем, знаешь ли, как на наших малышек воздействуют разные звуковые частоты и их отсутствие... – Пять минут ТАКОГО гвалта? Да они кому угодно повредят, уж вы-то постарались! – зло зашипел Ной Де Велде и обмяк. Он тоскливо смотрел на орхидеи, которых было много, и самых разных, стоял, воздев руки, то сжимал, то разжимал кулаки и чуть ли не плакал. Захария обошел его, стараясь делать это с запасом, стал рядом с Бруной Сакузи и спросил: – Кто умер? Она развела руками, но ничего не ответила – пристально следила за Де Велде, который обнюхивал – как казалось Захарии – каждый лист, каждый корень, каждый побег, иногда тяжело вздыхал, иногда шумно сопел. Самое обидное: Бруна Сакузи тоже присоединилась к этому чуду. – Меня во всей этой пантомиме интересует только один вопрос, – заговорил Захария своим нормальным голосом. Де Велде покосился на него, но продолжил обнюхивать цветы; Сакузи выпрямилась, повернулась к нему с самым решительным лицом и уперла руки в бока. – Так вот. Вопрос. Что из этого мы увидим на главной площади? Сакузи уставилась на Захарию с самым негодующим видом; Де Велде изогнулся в хребте и повернул голову к нему, выглядывая из-за листьев и не выпрямляясь. – Их?! – в ужасе спросил он. – Они же не переживут! Сакузи сложила руки на груди и развернулась к Захарии. – Ну танжерины же выжили, – радостно сказал он и игриво захлопал ресницами. – Кстати, можно мне одну штучку? Они такие замечательные, Бруна, милая, они просто восхитительные. – Они же не переживут! – с отчаянием в голосе повторил Де Велде. – Мы же взращивали их для тишины и умиротворения, а там, на площади, об этом даже мечтать нельзя! Бруна! Ты не настолько жестока к ним! Он выпрямился, подхватил первый попавший горшок и протянул его ей. Захария решил от греха подальше спрятаться за Бруной Сакузи. Она, конечно, была невысокой, но Де Велде побаивался ее, очевидно, не без оснований. Она шумно вздохнула и развернулась к Захарии. – Орхидеи из восьмого павильона не дадим. И еще раз посмеешь здесь скандалы устраивать, пожалуюсь Лутичу, – сурово сказала она. – Пойдем-ка в седьмой. – Это я на вас пожалуюсь Лутичу, – милостиво уведомил ее по пути Захария. – Вы саботируете ключевое событие месяца, пытаетесь лишить сограждан увеселения для глаз и духа и оскудить декор праздника... Де Велде оказался перед ним. Внезапно. Вот только что плелся за решительно шагавшим Захарией, а вот – стоит перед ним и осуждающе смотрит на него. Еще и руку тянет, чтобы ухватить его за предплечье. В перчатке. Выпачканной землей. Руку. Захария не на шутку сдрейфил, взвился в воздух не хуже антилопы и отпрыгнул назад. – У нас есть гладиолусы, – мужественно предложил Де Велде, готовый расстаться даже с ними во имя благого дела сохранения тишины в восьмом павильоне и чтобы страшный комендант Лутич был удержан как можно дальше от оранжерей. – Позвольте, я провожу. Вдохновленная Бруна Сакузи тоже шагнула к месту, на которое грохнулся Захария. – А это идея. Это совсем рядом, – радостно сказала она, вздернула Захарию и поволокла за собой. Он едва успевал перебирать ногами, а Де Велде хоть бы хны, шагает с ней в ногу и сияет себе тихонько от счастья. Орхидеи из восьмого павильона останутся расти в тишине. И если суровая дама Бруна Сакузи еще как-то была понятна Захарии – ну чокнутая, ну увлеченная, ну скандальная, ну неухоженная, но крепкая, плотная, по-своему женственная и очень привлекательная, а до чего энергичная! Иными словами, Захария понимал ее и одобрял такую манеру поведения, – то этот Де Велде вызывал у него священный ужас. Он был похож на бесцветную моль-однодневку – в отличие от мощно загоревшей жгучей брюнетки Сакузи он был бледнолиц, тонкокож и светловолос, что твой одуванчик на излете цветения, а эти очки на носу – так вообще окуляры, похлеще, чем у стрекоз. И взгляд: у Де Велде была привычка смотреть внимательно, немигающе, по-змеиному. Очевидно, когда он наблюдал за цветением каких-нибудь диковинных цветов, эта привычка помогала. А когда он пялился на человека? В любом случае, цель посещения этого чокнутого дома, в котором единственными относительно нормальными существами были растения, была Захарией достигнута. Он убедил биологов, что цели мероприятия может соответствовать только и исключительно лучшее из наличествующего. А наличествовало у них много, и многим из этого они были готовы – да что там, жаждали! – похвастаться. За некоторое, правда, готовы были удавить. Некоторые землеройки встречали радостными возгласами, но кое-кто говорил: а вот шиш тебе, а не тот куст, потому что когда мы позапрошлый раз доверили, то мало того, что ветки обломали, так куст еще и пяти цветов недосчитался. Все воззвания к чести и гордости марсиан наталкивались на глухое недовольство. Да еще и этот Де Велде заимел моду материализоваться буквально из воздуха в непосредственной близости от Захарии и говорить ему своим отрешенным голосом: «А может быть, вы посмотрите наши замечательные вишни? Но, может быть, тогда абрикосы? Они, кстати, совершенно прелестны». К концу третьего часа Захария уже почти не вздрагивал. Но вырвавшись из того термитника, он решительно зашагал к милашке Эсперансе, владелице этно-лавки, в свободное время пищевому технологу, дамочке предприимчивой до безобразия, способной гнать самогон из марсианского песка, но пользующейся и более старомодным сырьем. Там он поругался с ней, пожаловался на свою карму, которая зашвырнула его не куда-нибудь, а в цепкие лапы биологов, и они, эти лапы, даже оставили следы на курточке и брюках лапочки Захарии – тут, тут и тут, – и вообще, это просто уму непостижимо, как люди могут посвящать свою жизнь такому невероятному, такому ужасному занятию. Всю жизнь! Затем они, как водится, поскандалии, Эсперанса пообещала ему всенепременно зафигачить тунику в лучших традициях высокой земной моды, но с марсианским колоритом, вручила бутылку самогона, за которой Захария, собственно, к ней и явился, и вытурила взашей. У него, прохвоста, даже настроение начало подниматься. И оно воспарило к самым небесам, когда в ответ на продолжительную трель звонка и угрозы взломать оный и подсадить в коробочку с домашним искином какого-нибудь крайне неприятного жучка дверь открыл Златан Лутич собственной персоной. В синей пижаме – до чего верен себе, засранец. Причесанный и выбритый. Зануда. – Я думаю, что если я решу применить против тебя дисциплинарные меры ограничительного характера, как минимум пятьдесят четыре процента населения города объявят меня своим личным героем. – Вежливо высказался Лутич. Захария всунул ему в руки бутылку с декоктом милашки Эсперансы и просочился в квартиру. Он плюхнулся на диван, сгорбился, сжался в комок и повесил голову. Лутич не соизволил ни сесть, ни произнести хотя бы слово. Он ждал. – Я был у биологов. Клянчил цветы на официальную часть, – замогильным голосом признался Захария. Лутич понятливо кивнул головой и потянулся за стаканами. Чокнувшись, Лутич шумно выдохнул и мрачно сказал: – Это похоже на адский ад у них там. – И вонь. – Охотно продолжил Захария. – И сырость. – И лабиринты. – И трава. – И вонь. Ой, это уже было! – Захария потянулся к бутылке, налил себе еще самогона, злобно сморщился и втянул воздух. – Ты когда там был последний раз? Лутич буркнул нечто непонятное. – А я был там... три месяца назад. Местных. Так там с тех пор заросло все, что могло зарости. А эти... эти осматриваются, куда еще впихнуть кусточек, куда еще приткнуть деревце. Эта Сакузи прямо слюной капала на какой-то стеллаж, который ей должны были сделать в синем пузыре. Этот жуткий Де Велде восхищался какими-то страшными тележками в три этажа, которые более узкие, чем стандартные, а перевозят в три раза больше. И как у них зацветает какое-то странное дерево на «Л». И они лавируют между зарослями, как змеи. Такие же проворные, в смысле, а иногда и такие же бесшумные, и возникают неожиданно, как призраки. Ужас... Он требовательно стукнул кулаком по столу и решительно сказал: – Давай стакан! Лутич подчинился. Захария плеснул ему, себе, отодвинул бутылку в сторону и снова обмяк перед столом. – Кстати, чего этот Де Велде тебя боится? – прищурился Захария. – Нет, пойми меня правильно, я очень рад, что он тебя боится, потому что хотя бы тобой их можно припугнуть. Но вопрос остается актуальным: почему этот Де Велде тебя боится? – Разве он меня боится? – небрежно отозвался Лутич, выпрямляя спину, расправляя плечи, глядя куда угодно, только не на Захарию. А у того вспыхнули глаза. Он подался вперед и клацнул зубами. – Златан, расскажи малышу Захарии, что ты такого утворил, что Де Велде трепещет от простого упоминания твоего имени? – заурчал он. Лутич, вместо того, чтобы впасть в еще большее замешательство, ответил прямым и пристальным взглядом. У него даже хватило нахальства высокомерно улыбнуться. Захария надулся и потянулся за бутылкой, плеснул себе еще чутка, сбросил ботинки и вытянул ноги. – А все-таки в нем что-то есть, – мечтательно произнес он. – У него чудесный цвет волос. Восхитительный. Пару циклов питательных масок бы им и тонирующий шампунь, а потом укладочку что надо, и был бы такой лапочка... и брови подправить. Он причмокнул от удовольствия. – Гардеробчик бы ему еще. – Захария в восторге сжал руки. – Что-то мне подсказывает, что под этими хламидами хранятся сокровища... Ты обратил внимание на его кожу? Не персик, нет! Лилия, белая лилия... – Он благоговейно закатил глаза. – Вот мне же обидно. Я столько времени гроблю на то, чтобы у меня все было замечательно, – он нежно провел рукой по щеке, – а тут – все даром, все за здорово живешь! Наверняка ништяки от энергичного образа жизни в здоровой атмосфере. Наверняка если потаскать их горшки да ящики изо дня в день, мышцы оч-чень хорошо развиваются. Как ты думаешь? – хитро смотрел он на Лутича. Тот не без изящества делал вид, что заинтересованно слушает разглагольствования Захарии. Кивал головой, одобрительно улыбался. Подливал самогон блистательной Эсмеральды. Улыбался, а Захария делал вид, что не замечает, как Лутич скрежещет зубами. И Захария заливался соловьем. Он уже предложил не меньше двух десятков причесок, которые Ною Де Велде непременно нужно поносить, и в красках обрисовывал, через какие процедуры стоит пройти вначале, а какие можно и задвинуть на потом, чтобы, значит, не утратить к ним интереса, и как здорово Ной Де Велде должен смотреться в одеждах из мягких материалов этаких, знаете ли, натуральных оттенков. Таких, неярких. Чтобы не превращать его в бледную моль, которую втиснули в махаоньи крылья, а позволить остаться самим собой, но очень привлекательным собой. – Даже больше скажу, – развалясь, задрав ногу, шевеля пальцами на ней в такт словам, плавно взмахивая рукой, вещал Захария, – это, а также многое иное просто необходимо кротчайшему Ною, лапочке Ною, чтобы открыть в себе себя. Он должен оценить необходимость вот такой, знаешь ли, м-м, вот такой необходимости внешнего, чисто эстетического самовыражения. Ной не может не понимать необходимости внешней привлекательности, – Захария блаженно зажмурился, – потому что он проводит часы, дни, сутки напролет в окружении красоты и благоухания. О прелестный Ной, нераскрывшийся бутон! – И что ты будешь с ним делать? – кротко спросил Лутич, сжимая руки вокруг опустевшей уже бутылки из-под самогона. – В смысле? – заморгал Захария, вырванный солдафоном Лутичем из восхитительных мечтаний. – Когда раскроешь этот бутон. Когда окружишь его красотой и благоуханием, – терпеливо пояснил Лутич. А пальцы у него красноречиво крючились на бутылке, как только не раскрошили ее. – Я? – захлопал ресницами Захария. Лутич вежливо поднял брови. – Разве нет? Что-то мне подсказывает, что такой, знаешь ли, неприспособленный обращать внимание на комфорт тип очень быстро утратит твою благосклонность, и лодка любви, бла-бла-бла. – Ах, ты имеешь в виду... – У Захарии хватило наглости двусмысленно заухмыляться. – Н-н-нет. Ну нет же, – отмахнулся он. – Но я знаю людей, которые очень благосклонно посматривают на этот бутон и согласятся окружать его благовониями и красотами, – замурлыкал он, довольно жмурясь. – Вот. Как. – Процедил Лутич. – Ах-ха, – радостно подтвердил Захария. – Лейтенант Морано, например, и тот инженер на центрифуге, или как ее там, ну, в седьмом блоке. Алексис Паркинсон. Захария даже зажмурился. – Ах, я бы сам был не против красавчика Алексиса, но что ни сделаешь ради милашки Ноя, ради обновленного милашки Ноя... Он счастливо вздохнул. Лутич отставил бутылку (Захария даже удивился, что она осталась целой) и встал. – Паркинсон, – сухо произнес он. – Угу, тем более он давно вокруг Ноя вертится, – охотно подтвердил Захария. – Морано. Ублюдок Морано. – Почему-у-у? – обиженно заканючил Захария. – Очень даже благочестивый молодой человек. Немного зануден, как на мой вкус, но с такими бедрами ему можно простить один-другой недостаток. Лутич сурово откашлялся. Сцепил руки за спиной. Уставился вдаль. – Ты ведь согласишься, что милашке Ною позарез нужно предоставить возможность тихого семейного счастья? – радостно спросил Захария. – Разумеется. Я буду очень рад за Де Велде. – И за Морано? Захария смотрел на него широко распахнутыми глазами, лучился самодовольством и ждал ответа. Лутич выдохнул и решительно вышел из комнаты. Аккуратно прикрыл дверь. Через секунду вернулся. Навис над Захарией, которому, на горе Лутичу, никто не объяснил, что его следует бояться, – он сиял от счастья и ждал ответа. И Лутич еще раз вышел из комнаты, на сей раз хлопнув дверью, но не очень громко, вернулся и уселся в кресло. – Никаких Морано, – проскрежетал он наконец. – А Паркинсон? Лутич хотел высказать свое недоумение в отношении настойчивости пиявки Захарии. Энергично так, по-космовойсковому. Но сдержался. В конце концов, комендант, представитель власти, все такое. – Он... действительно? – Еще ка-а-ак! – возмутился Захария и попытался подняться на локте. Но не очень удачно. Плюхнулся на диван. – И если бы эта мочалка неухоженная хотя бы чуть-чуть ему того... этого, они бы уже давно как перетащили свои вещи в совместное гнездышко. Лутич постукивал кулаками по коленям. Захария изнывал от нетерпения в ожидании следующей реплики Лутича. Наконец, после усиленной умственной работы Лутич обратил внимание на счастливую физиономию прохиндея Смолянина. – Засранец... – прошипел он и засмеялся. – Засранец! Он хохотал, Захария же был терзаем противоречивыми чувствами: с одной стороны, смех Лутича был заразительным, с другой – хрен он что сказал. Хотя ждать от него прямого признания: «Да, готов бросить серце к ногам Ноя Де Велде, покорить с ним вершины судеб, и прочая, прочая», – слишком хитрожопый он товарищ, чтобы так просто сдаться. Хотя и так немало продемонстрировал. Так что в общем и целом Захария был доволен и тихо посмеивался в унисон Лутичу. После кофе, который Лутич из простой вредности влил в вяло сопротивлявшегося Захарию, после двух неудачных попыток выставить того за дверь Лутич смирился с тем, что его снова придется подпускать к своему медиаюниту и к официальным базам данных. Задавать в очередной раз вопрос, уверен ли умничка Захария, что найдет хоть что-нибудь не против Рейндерса, так против его коллег, было глупо. Захария – был уверен, что найдет. Результаты – подпитывали сомнения Лутича. Утром Златан Лутич проснулся от кое-каких факторов, причинявших ему некоторый дискомфорт. Попытался вывернуться, но Захария, сидевший на нем, между прочим, цепко держался за него ногами, да еще и подпрыгивал. – Зла-тан, Зла-тан! – наигранно-бодро призывал он. – Лу-тич! Лу-тич! Кажется, произносить само имя доставляло ему куда больше удовольствия; проснется ли при этом Лутич, было не существенно. – Ну чего тебе, клещ энцефалитный? – забормотал Лутич. – Когда же ты сдриснешь наконец? – Сделай мне завтрак, и я удалюсь прочь, страдать от непонимания, от твоего пренебрежения, от твоей черствости, – пафосно вещал Захария, пересаживаясь на кровать. – Сделаешь? Лутич закатил глаза и сел. – Как тебя только земля носит, пройдисвета такого, – обреченно буркнул он, вставая. – С удовольствием, с волнительным трепетом, с благоговением, разумеется, – прорек Захария, развалившийся на кровати. – Она счастлива уже тем, что я касаюсь ее своими подошвами. Едва ли на такое заявление можно было ответить что-нибудь вменяемое. И Лутич покачал головой и пошел на кухню. – Так что ты наковырял? – спросил он немного погодя. Лапочка Захария Смолянин, счастливчик, поцелованный утренней феей и очень усердно реанимирующий этот поцелуй уже которое десятилетие – часа этак по полтора каждый день, выглядел ранним утром после бессонной ночи ни в коем случае не на свои тридцать с хвостиком, но на очень утомленные двадцать девять лет и одиннадцать месяцев точно. У него под глазами, оказывается, могли обосноваться темные круги, а в уголках залечь глубокие морщины. И щетина проступала совсем по-плебейски. Только дреды бодро торчали во все стороны. – Очень интересный проект под кодовым названием «S86-212». Что за петрушка? И что это за петрушка такая, к которой даже у тебя ограниченный доступ? – ухмыльнулся Захария. – Двенадцатая платформа, что тут непонятного? – отмахнулся Лутич. – Я – комендант города, и мне этого хватает. Мне подчиняются управляющие установками вне города только в тех пределах, в которых это связано с жизнеобеспечением города. S12 меня не особенно волнует. Тем более она в четвертом кратере устанавливается. – Взлетно-посадочная площадка, что ли? – недоверчиво спросил Захария. – И кто ее проектировал? Что, тоже типовой план с Земли? – Ты спрашиваешь меня? Откуда я знаю? – Так кто ее разрабатывал-то? Какое бюро проектировало площадку? Что за недоумки? – Захария, – ровно произнес Лутич. – Я. Не. Знаю. Я не желаю знать. Это не моя компетенция. И твой интерес к этим конструкторским бюро кажется мне слишком пристрастным. Ты уже больше года ковыряешься в проектах, но так и не смог найти ничего определенного, чтобы вменить в вину Рейндерсу. Захария нахмурился и повернулся к окну. – Я вообще-то прогонял для тебя модель, – раздраженно бросил он. – Которая подтвердила нефункциональность только при невероятном стечении обстоятельств. Я помню. Массированный метеоритный дождь, ураган, оползень и солнечный ветер, повышающий температуру на сорок градусов за четыре часа. Одновременно. Хотя двухвековые наблюдения не подтверждают одновременного протекания хотя бы двух из этих событий. А четвертое вообще бред сумасшедшего астронома. Займись чем-нибудь полезным. – Где я могу получить доступ к документации по двенадцатой платформе? – В Совете, где еще. Подай заявку, укажи причины интереса. Как обычно. Захария скрипнул зубами. Он подумал было вскочить, затрясти кулаками, потребовать, чтобы Лутич уступил ему, но передумал. Это могло возыметь обратный эффект – Лутич запросто мог упереться, просто из вредности. – Ты поможешь мне получить доступ? – угрюмо спросил он. – Нет. Потому что позволю себе повториться. Ты не предоставил ни одного более-менее легитимного доказательства конструктивных ошибок модели. Город уже состоит из тридцати шести куполов, и их эксплуатация подтверждает их надежность. – Если не считать просадки грунта под четырьмя куполами и крена сорока процентов опор. – Это известно всем, находится в пределах допустимой погрешности и никак не сказывается на функциональности куполов. По большому счету, ваши хулиганства со внутренними экранами на куполах могут влиять на их функциональность куда сильней. Захария злился. Лутич, напротив, был совершенно спокоен. Он повидал немало паникеров; не то чтобы у него были основания отнести к таковым и Захарию Смолянина, но его поведение, его упертость, подпитываемая скорей неприязнью к некоторым из архитекторов и Рейндерсу в их числе, чем здравым смыслом, подпитывали скепсис Лутича. Если бы все было так серьезно, либо Захария Смолянин посылал своему деду истерические письма с требованием принять меры, а сам тем временем паковал чемоданы, либо совет по техбезопасности куда более агрессивно требовал реконструкционных работ в тех четырех пузырях, купола которых покосились. Ничего из этого он не наблюдал. – А почему столько таинственности вокруг двенадцатой платформы? Ей присваивают странное имя, прячут чертежи в сейф, а ключи вкладывают в пасть странному и ужасному церберу. Почему вокруг макет-проекта того же административного купола нет такой таинственности? Лутич поднял брови. – Захария, если ты сунул свой нос в невероятные глубины административной деятельности в городе, это еще не значит, что и другие так же любопытны. Это во-первых. Во-вторых, ты суешь свой нос где законно, а где и несанкционированно. Так что степень твоей осведомленности не равна осведомленности других людей. Захария преданно глядел на него и активно кивал головой. – Так все-таки. Двенадцатая платформа. Жуткая и ужасная секретность. Комендант города выключен из списка доступа. Так подозрительно! – Во избежание диверсий. Чего непонятного. Захария недоверчиво хихикнул. Лутич оставался серьезным. И Захария расхохотался. – Какие диверсии? – спрашивал он. – Кто их будет совершать? Марсиане? Так их нет! Юпитериане? Ужасные ледяные големы, которые способны путешествовать по галактике на метеоритах! Какая прелесть! И генштаб верит в это? Лутич оставался спокойным. Захария отсмеялся. И глядя на спокойного Лутича, он посерьезнел. – Э-э, – задумчиво протянул он. – М-м, так это. Я молчок. Не скажу никому. Какие диверсии? – Доедай бутерброды и уматывай. Мне нужно на работу, тебе тоже. – Ну скажи, пожалуйста! Ну пожа-а-алуйста! Лутич тяжело вздохнул и встал. – Ты сейчас отвратительно выглядишь, Захария Смолянин. Ты и играешь отвратительно. Выметайся. – Ну хоть намекни, – надулся Захария. Лутич помолчал немного, пожевал губы. – Доставка и обработка астероидов может оказаться успешной, а может и нет, – задумчиво начал он. – Либо экономическая выгода окажется на поверку, скажем так, сильно переоцененной. Так что частные компании в нее ввязываться не спешат. Ну либо подстраховываются очень солидными государственными субсидиями. Как всегда с венчурными проектами. Наверное. Я не экономист. А возведение этих самых платформ является доходым уже на стадии их проектировки. Проект «S86-212», например, до сих пор связан как минимум с тремя частными компаниями. С тремя очень жестко конкурирующими компаниями. Так что диверсии не исключены. Их вообще никогда не стоит исключать. – Платформу в любом случае будет строить бюро из местных. – Попытался возразить Захария. – Что они, своих, что ли... Да ну тебя! Лутич сжал челюсти, задержал дыхание. Захария съежился и подался назад: Лутич выглядел как медленно, но очень верно свирепевший бык. Оказаться на его пути не хотелось. – Запросто, – тихо процедил Лутич. – Люди способны и не на такое. Ты еще здесь? Захария очень быстро собрался и выскочил за дверь. «Вот блин», – выдохнул он, переводя дух, опираясь спиной о стену. «Вот блин!» – повторил он уже громче, идя по улице. «Вот блин! – возмутился он, глядя в небо. – И он будет обвинять меня, что я пристрастен? Да мне у него учиться и учиться!». Насчет работы Лутич был прав. И как бы Захария ни хотел оказаться дома, забраться под одеяло и заснуть, долг примерного марсианина влек его на работу. И любопытство: что там делает посудина «Адмирал чего-то там», а конкретно что на ней делает лейтенант Бизон. Нет, никаких парнокопытных – что-то после вспышки ярости миролюбивого обычно Златана Лутича, которой Захария только что был свидетелем, о них думать не хотелось вообще. Лейтенант Гепард – уже лучше. Лейтенант Гризли Канторович. Должен был уже, наверное, вернуться с дежурства. Вернулся. Находился в сети. Был возмущен, не обнаружив в ней милейшего, прелестнейшего, вездесущего Захарию Смолянина. Гневно спросил: «Где тебя черти носят?». Ответить на это что-то вменяемое было нелегко. Говорить правду – чревато: она выглядела бы примерно следующим образом – «был у коменданта Лутича всю ночь, не спал». За такое и отгрести можно было. Очень и очень жестоко. И Николай Канторович наверняка думал бы о том, чтобы основательно наказать Захарию, а не позаигрывать со своими извращениями. Нет, нахрен. Нужен был отвлекающий маневр. И Захария, умничка, красавчик, человек, относящийся к моде с исключительным уважением, а к новомодным формам и материалам – с трепетом, выскользнул из куртки и остался в полупрозрачном топе. В меру длинном, аккурат до пояса брюк, в меру узком – дышать в нем еще можно, главное, не переусердствовать. В меру откровенном: вырез горловины еще не дотягивал до гордого звания «откровенное декольте». Николай Канторович продолжил негодовать по поводу безответственности Захарии, но уже не так страстно, а глядел со все большим интересом. Ну как его не поощрить? И Захария потянулся, томно зевнул, неторопливо размял шею, лениво принял изящную позу и чуть-чуть изогнулся. – Я был томим разлукой с тобой, – печально вздохнул он. – В чьем обществе? – усмехнулся Николай Канторович. – В обществе самой лучшей дуэньи в галактике. Которая следит за моим целомудрием куда серьезней, чем ты. Ты можешь быть спокоен. Я уже отчаялся ждать окончания карантина, – обиженно буркнул он и зыркнул на Николая исподлобья. Ах, отрада сердцу, бальзам на душу! Мужественный и неуступчивый, сдержанный и отстраненный, тот злился. Пытался, кажется, подбирать слова, да только они всё не подбирались. – Он скоро закончится, – бросил он. Но уверенности в его голосе не было. – Расскажи, чем ты занимаешься, – кокетливо улыбнувшись, попросил Захария. – Ну или что ты сейчас думаешь. Николай улыбнулся. Злорадно, многообещающе. – Ты хочешь правды или дневную порцию осанны твоей блистательности? Захария оттопырил губу. – Мне интересно, а что это будет за продукт, если совместить? – задумчиво поинтересовался он, с любопытством глядя на Николая. – У тебя ужасная прическа. Я никогда не понимал, в чем прелесть этих шерстяных колбасок. Но тебе идет. До Горгоны ты не дотягиваешь, но что-то запоминающееся в этом есть. – Ха! – возмущенно выпалил Захария. – Я не знаю, какими безобразиями ты занимался всю ночь, но твоя мордашка выглядит очень привлекательной. Возбуждающе утомленной, умилительно усталой. Я бы с огромным удовольствием погладил бы тебя по щеке. Просто чтобы поверить, что твоя кожа может быть небезупречной. Кстати, у тебя прыщ вскочил. – Где?! – вскочил Захария. Николай смеялся. Захария рявкнул на него и принялся исследовать лицо. Прыщ действительно был. Захария сморщился, но на фонтан негодования его не хватало. Он почесал нос и жалобно посмотрел на Николая, обмяк и положил голову на консоль. – Вас же хотя бы завтра из карантина выпустят? Ты полетишь сюда? – спросил он. – Обязательно, но не с первой партией, – хмуро признался Николай. Захария сонно моргнул, зевнул, подложил руку под голову. – Вот что бы тебе не послать этого Дюрсака к лешему, – сонно буркнул он. – В конце концов, тебе нужно быть здесь. Ла-а-адно, – смачно зевнул Захария. – Я немного подремлю. Все равно разбудят, гады. Нужно прямой эфир налаживать. Он оперся подбородком об руку и посмотрел на Николая. – Ты же будешь здесь? – спросил он. – Конечно, – тихо ответил Николай. – И я, – печально признался Захария и улегся на консоль. Он еще многое хотел сказать: что жутко скучал, что ему надоело ждать, что он хочет много-много времени проводить с Николаем, и не раз в полгода, а раз в полдня, что он даже готов потерпеть другое человеческое существо на своей территории, потому что он это человеческое существо практически не отделяет от себя. Возможно, и по ту сторону экрана бродили схожие мысли. И скорее всего – наверняка, ни одна из сторон не решится подобрать слова для них.