Две души Арчи Кремера

Перелет на Луну, невероятные, пусть и знакомые по тренировочным полетам, по виртуальным симуляциям ощущения невесомости, перегрузки на старте и при приземлении были любопытными, но удивили Арчи Кремера куда меньше, чем ждали от него те же пилоты. И небо его не удивило, и Земля за спиной, а Луна не сквозь земную атмосферу – все это было знакомо, все производило впечатление в симуляциях, все оказывалось обыденным вживую. Или это иллюминаторы были виноваты, которые вынужденно делались очень толстыми, чтобы никакая радиация не навредила пассажирам, а вместе с этим и глазеть на звезды оказывалось трудней, или это что-то другое сказывалось – утомление, что ли, либо Арчи представлял себе нечто настолько невероятное, грандиозное и сногсшибательное, так что любая картинка из реальности оказывалась унылой; возможно, это было всего лишь еще одно сильное впечатление в ряду других сильных впечатлений, но в любом случае он остерегался хвататься за стилос и царапать слова, которые должны были сложиться в стихи, а те в поэму, а та отправиться прямиком в мусорную корзину. Вообще Арчи куда больше занимали две вещи, причем занимали с того момента, когда Аронидес объявил ему, что на Луну Арчи все-таки отправится, и на искусственных лунах ему тоже доведется поработать. И эти две вещи были: как его тело будет бороться с радиацией – и как бороться с Артом ему самому. С первым все вроде было ясно: для создания тела применялись очень хитро организованные ткани из невероятных материалов, которые впоследствии малость корректировались и усовершенствовались; создавались исключительно прогрессивные системы деконтаминации, которые были уже проверены, но вводились крайне постепенно, потому что стоили прилично денег и требовали не самых распространенных материалов; плюс к этому скафандры, которые благодаря кибертелу могли быть на несколько порядков проще, чем стандартные. В общем, расчеты показывали, что все, что спроектировано, должно работать. Расчеты подтверждали. Расчеты то, расчеты се. Пара дней в камере, облучаемой радиацией, условно соответствующей космической, пара часов деконтаминации – и добро пожаловать во внешний мир; тесты, анализы, сутки личного времени и снова вперед в камеру – такие опыты подтверждали верность расчетов, и Арчи видел и результаты опытов, и результаты анализов. Все вроде соответствовало норме, но работа на поверхности Луны – это не совсем то же, что заточение в свинцовом контейнере. С другой стороны, Луна все активнее осваивалась, а с ней Марс, а с ним Венера – пусть настолько, насколько позволял климат на ней, но даже к ней регулярно ходили корабли и возвращались с терабайтами информации о планете и гигатоннами сырья, и все было в порядке. Так что Арчи думал об опасности, в которую его ввергают в который раз, но больше в качестве умственной эквилибристики, больше для того, чтобы занять себя и Арта. Куда больше он был занят другим, а именно Артом. И даже не столько им, сколько попытками разобраться, чем ему угрожает абсолютный, непрекращающийся и неотчуждаемый контакт со своим искином. Арчи не представлял себе жизни без Арта – теперь, когда они были вместе больше четырех лет, а до этого невесть сколько времени (по документации проекта выходило, что искин, который предстояло интегрировать с человеком, начал конструироваться примерно в то же время, когда Зоннберг с командой приступил к отбору кандидата в проект, что как минимум значило, что все время в центре Арчи взаимодействовал именно со своим искином – Артом); но он с трудом воображал иную жизнь, вольную, независимую, вне центра, вне постоянного надзора, необходимости отчитываться о каждом своем шаге, смиренно подвергаться очередному обследованию и чему там еще, и все равно стремился к этой жизни, хотя и не знал, зачем. Его не тяготила неразрывная связь с Артом как таковая – в конце концов, это было удобно, эффективно, это наделяло Арчи невероятными способностями и возможностями, на которые никто не посягал и которые никто не оспаривал – и даже Арт, тем более Арт, но иной жизни хотелось. Непонятно зачем, неясно, что бы Арчи делал в этой иной жизни; наверное, просто потому ее хотелось, что она была у других. Арчи приближался к двадцати годам. Он относительно безболезненно преодолел сложный и коварный период подростковой гиперсексуальности – тела не было, чтобы бушевали гормоны, а те, которые вырабатывались в мозгу, осторожно и практически незаметно контролировал Арт – чтобы проблем не было: не только и не столько у Арчи, сколько у руководителей проекта. Им буйный подросток был не особо нужен. Им вообще не нужен был подросток с кипящими гормонами, пусть это было бы медленное, робкое кипение. Но даже если сделать скидку на психику этого самого подростка, то все равно можно было оставаться спокойным: ему не на кого было равняться, не с кем дружить, не против кого враждовать, социальный статус был определен давно и устойчиво, иными словами, все факторы, которые могли бы стать триггерами для подросткового кризиса в обычной ситуации, были устранены; оставались только Арчи и его искин. И вроде ситуация была несложной; вроде руководители подстраховались чем могли, и Пифий Манелиа со товарищи делал все возможное, но и Арчи рос, развивался, менялся, перестраивался, задавал себе новые вопросы, осваивал новые пути поиска ответов – на голову работников и к их удовлетворению: Арчи был любопытным, дотошным, основательным человеком, что было хорошо, а еще он был покладистым, что было еще лучше. Руководителей проекта устраивала и асексуальность Арчи. Он не оценивал окружающих с точки зрения привлекательности, не рассматривал себя с этой точки зрения – все, что было связано с сексом, для него вроде как не существовало. По крайней мере, Арт ничего такого не замечал, анализ поведения Арчи ни на что такое не намекал, и даже в разговорах с Пифием эти темы не поднимались – самим Арчи, в чьей жизни не находилось повода для разговоров на эту тему; намеки Пифия о возможности поговорить еще и об «этом» Арчи тоже не узнавал – просто не распознавал: они апеллировали к опыту, к усвоенным на практике знаниям, которые Арчи получить не мог. Даже попытки Пифия расспросить Арчи об Улли – находит ли Арчи его привлекательным, как можно более обтекаемые вопросы о том, считает ли – считал ли – он возможным какое-то усложнение отношений с ним, – терпели крах: Арчи не понимал, о чем Пифий говорит. Все кругом не задумывались о таком положении вещей, шутили с Арчи: мол, красавец, достаточно подмигнуть любой девице, чтобы пошла с тобой, намекали на возможность свидания с той и той и были вполне рады, когда Арчи пожимал плечами, отмалчивался и рассеянно улыбался. Пифий высказал предположение, что исключение интимных отношений может привести к деформации личности, но не настаивал на том, чтобы быть услышанным. По разным причинам: чрезмерно активное обсуждение сексуального «я» Арчи могло расцениться как радикальное вторжение в его личную жизнь, необоснованное, несанкционированное, немотивированное; в поведении Арчи и в инфорации Арта не содержалось указаний на то, что эта тема является необходимой или интересной для него; потому что никто не хотел будить лихо – а ну как его либидо принесет много проблем, когда проснется, так что пусть и дальше спит; потому что Пифий не хотел думать, злился страшно о самой мысли о таких отношениях, даже представляя Арчи и кого угодно. Сам Арчи об этом просто не задумывался. Он, разумеется, знал, что в его теле предусмотрены самые разные функции; Арт сообщил ему, Ларри подтвердил, даже объяснил, что да как да с каким отделом мозга связано, а также как его стимулирует; показал симуляцию – как это могло происходить. Арчи был впечатлен, полюбопытствовал у Арта, который охотно сообщил ему, что сексуальная функция давно признана неотъемлемым атрибутом оценки качества жизни, отвечает за психическую стабильность, стимулирует эмоциональные, а с ними и интеллектуальные функции и вообще не просто так считается приятной, а поэтому есть и у них, и если он хочет проверить, испытать ее, то Арт будет только рад. Арчи подумал, и еще подумал, и ему отчетливо представилось, как он проводит очередной опыт по изученной схеме, а затем отчитывается перед несколькими чинами, а помимо этого еще и Арт сообщает, как меняется энцефалограмма, на какие стимулы реагируют те или иные отделы мозга и прочее. Собственно, после таких размышлений любое либидо погружается в обреченный сон на многие годы. Но такие мысли неизбежно приводили Арчи к одному и тому же вопросу, который он старался обдумывать как можно незаметнее ото всех: как оградить себя от Арта. Даже не так: Арчи уже давно не разделял себя и Арта; он не представлял себя без него, для него естественным стало управляться с любыми ситуациями с помощью Арта, пользоваться его способностями, и когда хотелось праздно развлечься. Все, что угодно. Арт был замечательным: чутким, понимающим, немного ехидным, охотно применявшим образы, которые сам Арчи подчас воспринимал куда лучше слов; иными словами, лучшего не приходилось желать. Но Арчи не доверял все тому же Арту, с которым так прочно сросся, потому что каждый раз думал: а это Арт сообщит? А это его цензор расценит как нечто, стоящее сообщения внешнему цензору? А это – можно? Иными словами, вопрос было достаточно сложно сформулировать, но ответ на него не становился менее важным. И более однозначным он явно не оказывался. Даже кошмары, которые снились Арчи, были так или иначе связаны с Артом: иногда это был сон о том, как его мозг болтается в огромной стеклянной колбе, наполненной физраствором, а Арт в этом теле помогает профессору Кронингену отделить правое полушарие от левого. Или пересадить в тело крокодила. Или пересадить ему затылочную долю от обезьяны. А сам Арчи болтается в этой вот колбе, не видит ничего, не слышит ничего, ощущает только холод, да и то только потому, что Арт недоглядел и физраствор остыл до двадцати восьми градусов. И второй кошмар Арчи: генералитет – хакеры – полиция – кто угодно – перехватывают контроль за телом. Как в тех случаях, когда Зоннберг перехватывал управление телом. Он-то делал это, чтобы наказать Арчи, и после этого сразу же все возвращалось на свои места. А если это навсегда случится? А если кто-то вообще решит, что пора уже прекращать это развлечение и отключать игрушку? А если какая-нибудь подпольная террористическая организация завладеет искином и принудит его выполнять свои цели – ну там взорвать какой-нибудь стадион, уничтожить самолет или что-нибудь такое вот ужасное? Арчи прочитал однажды шпионский романчик, это наложилось на несколько уроков из химии и электроники, смешалось в что-то ужасное – и ему снилось, как его тело идет куда-то, конструирует что-то, отходит в сторону и смотрит, как школа взлетает на воздух. И Арт стоит и улыбается, а он, Арчи, даже не может орать, потому что он, конечно, живой и все такое, но ничего – НИЧЕГО – не может поделать. Такие сны были крайне редкими, но безобразно отчетливыми. Счастье, что из-за своей новой физиологии Арчи мог обходиться без них очень и очень долго. Счастье, что Арт очень чутко реагировал на изменение электронных полей мозга; беда, что сны длятся совсем недолго – считанные секунды, и за них можно прожить немало жизней. Арт охотно отчитывался о нейроинтерфейсе, когда Арчи с удвоенной-утроенной-удесятеренной энергией принимался за изучение таких возможностей. Рассказать кому, поделиться с кем своими страхами? А его не признают чокнутым? Сказать Арту – так он доложит кому нужно, и снова этот результат: его признают чокнутым. А ведь опасения все усиливались, и ответов Арта, и доступа к проектной документации не хватало; Октавия Примстон, когда Арчи спросил у нее о возможности взлома Арта, посмотрела на него круглыми глазами: взломать его искин? Невозможно. Дирк Шверинг, ее докторант, выслушал Арчи со вниманием, заинтересовался, загорелся, предложил произвести расчеты. Октавия на это только фыркнула; но от предложений Дирка она отмахнулась бы, а Арчи сделал скорбное лицо, повесил голову и жалобно посмотрел на нее. – А если? – спросил он. – А если меня обойдут? Доктор Октавия, мы это посчитаем вечером. Пожалуйста! Он робко шагнул вперед и жалобно заглянул ей в глаза. Перед этим взглядом сама Железная Матильда устоять не могла, не устояла и Октавия Примстон. Арчи и Дирк Шверинг, а с ними еще несколько любопытных особ крутили и вертели возможности взлома искина особого, дельта-класса и так, и сяк, и с особыми извращениями, и по всему выходило: взломать его извне невозможно. Только если обладать особыми полномочиями, позволяющими преодолеть две оболочки и пройти несколько тестов на верификацию этих самых полномочий, а затем еще пободаться с цензором искина на предмет благонамеренности, и только тогда можно попытаться взломать его, чтобы завладеть управлением. Но даже тогда у взломщика совсем мало времени, что-то около четырех с тремя десятыми секунд, потому что тогда сработает еще одна защита – и это при условии, что сам Арчи не заметит такого массированного воздействия извне. Это было интересным занятием. С учетом общей малахольности участников, включая Арчи Кремера и успокоенного им же Арта, лаборатория номер пять на четыре дня превратилась в бедлам, а ее любимым развлечением стало: доберись до четвертого уровня, не разбудив Арта. Арчи следил за усилиями малахольных под руководством все того же Дирка Шверинга с увлечением, даже подсказывал им варианы воздействия. Что самим Дирком воспринималось как несправедливая фора. Но случилось страшное: кто-то брякнул Зоннбергу, чем занимается пятая лаборатория. В шутку, просто для того, чтобы сказать: вот, мол, какие озорные ребята, повзламывали Арта, а матерьялов насобирали на семь статей, полторы главы докторской и четыре патента. И разъяренный Зоннберг ворвался в зал в тот момент, когда Надин Лионель почти, вот просто почти совсем добралась до пятого уровня. Он потребовал, чтобы Арт немедленно – НЕМЕДЛЕННО! – перекодировал защиту, сменил алфавит цензора и подключился к гиперкомпьютеру центра, злорадно называемому Гиппопотамом, для сканирования, а остальные чтобы убирались в недельный неоплачиваемый отпуск, но не сразу, а после того, как явятся к нему на ковер. Арт осторожно коснулся Арчи: «мол, извини, хозяин, но я должен послушаться. У него полномочия, он очень важный человек, и он прав». И буквально через долю секунды Арчи ощутил, как Арт подключается к этому долбаному Гиппопотаму. И он почувствовал, что за штука такая этот Гиппопотам и что значит его сканирование. Иными словами, на страхи о возможности взлома был получен очень ясный ответ: невозможно. То есть вероятность остается, разумеется, но ничтожно малая. Примерно такая же, как у шимпанзе напечатать «Илиаду», беспорядочно ударяя по клавишам. А помимо этого Арчи получил ответ на еще один вопрос, пусть и не заданный отчетливо и внятно: могут ли посторонние приказывать Арту. Приказывать-то могут. Но Арт обращается за подтверждением к нему. Арчи не имел ни малейшего желания противиться исполнению приказа Зоннберга. Он сам понимал, что вел себя неосмотрительно. А если бы среди этих отчаянных ребят нашлись предатели? А если бы у кого-то кукушка откуковала, крыша улетела, и они решили бы использовать Арта по своему усмотрению просто потому, что хотели отомстить человечеству? Да мало ли что еще, человек тварь непредсказуемая. Так что когда Зоннберг орал на него в своем кабинете, Арчи не спорил и не возражал. Он был согласен. Он и извинился. Это, кажется, ошеломило Зоннберга похлеще удара дубиной. Он уставился на Арчи, тяжело дыша, багрово-красный, со вздувшимися жилами на шее, со встопорщенным воротником рубашки, с приоткрытым ртом, с соплей, выглядывавшей из левой ноздри, и явно не знал, что сказать. Наконец вздохнул, уселся, достал платок, промокнул им лоб, вытер нос и рот, громко высморкался и неторопливо спрятал. – Что-нибудь вроде «такого больше не повторится» я от тебя дождусь? – спокойно спросил он у Арчи. – Такого с вовлечением многих действующих лиц и новейших достижений центра? В этом же заключается суть проекта. Я не могу давать слово за всех. Зоннберг усмехнулся и встал. Обойдя комнату, он остановился за столом и уперся руками. – Зачем это было тебе нужно? – медленно, отчетливо, властно спросил он. – Затем же, зачем службой безопасности проводятся регулярные проверки искинов. – Вот именно, Арчи. Они проводятся регулярно. И поверь, их проводят очень ловкие люди. Иногда это может быть непроходимая глупость и ошеломляющее везение, иногда форс-мажор, который просто не мог случиться, вроде черепахи в когтях у орла, лениво подумал Арчи. Арт, услышавший эту мысль, возразил, что для дураковзлома или форс-мажора у него – у Арта 1.1 – слишком велика скорость обработки информации. Арчи не спорил. Он кивнул, соглашаясь с Зоннбергом, и сообщил ему о том, что искренне рад, что проверки прошли успешно, что санкционированные проверки проводятся постоянно, что он имеет честь зависеть от таких замечательных, выдающихся людей. – Мне иногда невероятно хочется тебя выпороть, Кремер, – откровенно признался Зоннберг. – Я был искренен, – удивленно поднял брови Арчи. Зоннберг усмехнулся. – Именно поэтому. Пошел вон, – бросил он и развернулся к нему спиной. И поздно вечером он навязал свою компанию Пифию Манелиа. Тот был отвлечен от очень важного дела – смотрел сентиментальную комедию, пил недорогое вино с небольшого виноградника, которое купил в супермаркете по пути домой, заедал его недорогим же пирогом и был доволен жизнью. Даже появление Зоннберга, который явно жаждал свернуть кому-нибудь шею, не вызвало у него раздражения. Пифий молча прошел в гостиную, уселся на диван и водрузил ноги на стол. Зоннберг последовал его примеру. Затем, подумав, встал, чтобы принести себе бокал и тарелку, и снова плюхнулся на диван. – Что мальцы в пятой лаборатории учудили, знаешь? – спросил он, налив вина. Пифий нахмурился. Должно ли это быть что-то знакомое – или предосудительное – или радикально новое открытие – или они просто взорвали лабораторию? – Лучше бы они лабораторию взорвали, – процедил Зоннберг. – Они, недоумки эти, попытались взломать Арта. Пифий помолчал. И еще помолчал. И наконец сказал: – Да ты что. – Идиоты! Так самое главное: Кремер не просто был не против – он участвовал! На этот раз Пифий взял куда меньшую паузу. – Да ты что. Это было любопытно. очень интересно. – И как результаты? Смогли? – А они могут смочь? – ощетинился Зоннберг. – Ни одно тестирование не показало шанса больше трех с половиной промиллей, что это возможно. Дело не в этом, Манелиа, дьявол их всех разбери. Дело в том, что я ждал этого от Шверинга, да от него я чего угодно жду! Но Кремер, собака, Кремер не просто был там, он активно участвовал! Пифий глубокомысленно сказал: «Хм», – и сделал большой глоток вина. Затем, подумав, включил головизор. Зоннберг угрюмо смотрел на него. Наконец не выдержал: – Как ты можешь смотреть это дерьмо? Полторы минуты – немало времени, чтобы вышибить из Зоннберга дух негодования, переключить его на иные проблемы, куда менее насущные, и обдумать услышанное. – С удовольствием. – Пифий поставил левую ногу на пол, второй уперся в стол. – Тупейшее кинцо, тут хрен поспоришь, но некоторые шуточки очень ничего. Так если у ребятишек все равно не было ни малейшего шанса и они еще раз в этом убедились, зачем истерика? – Затем, что это нарушение режима безопасности! – Дамми, малыш. – Пифий с умным видом уставился в потолок. – По большому счету, любая вылазка Арчи в большой свет – это уже нарушение режима безопасности. Он может попасть под машину – под очень большую и очень тяжелую машину. Может оказаться в здании, которое взбредет в голову взорвать террористам. Ну и триста миллионов иных причин. Представь, как нарушится безопасность, когда Арчи будет лежать на столе в морге, и его будут пытаться вскрыть, а? Даже стажировки Арчи – это тоже нарушение режима безопасности, потому что, во-первых, не всем сообщались его особенности, а во-вторых, сами стажировки некоторым образом не совсем представляли собой мирное барахтание в чистом пляжном песочке. – Да, но чтобы это случилось внутри лаборатории?! – вскипел Зоннберг. Пифий покосился на него. – Когда Арчи запускали в куб с симуляцией двухкилометровой океанской глубины, это было внутри океана. Например. – Еще раз повторяю, Манелиа, – зашипел Зоннберг. – Арта. Пытались. Взломать! Последнее слово он выкрикнул Пифию в лицо. Тот отклонился назад и изящно приподнял бровь в вежливом недоумении. – Они попали в те три с половиной промилле? – Нет, разумеется! – Так в чем проблема, – пожал плечами Пифий и потянулся за бутылкой. – В том, что Арчи Кремер принимал в этом активное участие! Арт подтверждает, что он санкционировал это, спровоцировал Шверинга и выканючил разрешение у Примстон! – И? – вежливо спросил Пифий. – Что и? – удивился Зоннберг. – Этого мало, что ли? Пифий хмыкнул. – Скажи мне, Дамми–истеричный хамелеон. И прежде чем ты завопишь, что я тварь, вуайерист и извращенец, я настаиваю, что мои вопросы имеют непосредственное отношение к причине твоего визита. Это понятно? – Он дождался кивка Зоннберга и спросил: – Ты в подростковом возрасте мастурбировал? Зоннберг снял очки, облокотился о спинку дивана и игриво спросил: – Ты хочешь подробностей, Пиффи, крошка? Пифий захохотал. – Только в кошмарных снах мне может присниться, что я хочу от тебя ЭТИХ подробностей. Но я предположу, что да, мастурбировал. Потому что, малыш Дамми, это делают все. Не только потому, что это одна из достижимых для подростков практик получения определенного, в смысле однозначного, простого и явного удовольствия, но и одна из сторон познания себя. Что в свою очередь является очень важной составляющей процесса взросления. В данном случае мы и имеем нечто похожее. – Подростковую дрочку, что ли? – Какая вульгарность! – скривился Пифий. – Ну так и дрочил бы себе на здоровье! Зачем искин-то взламывать? – буркнул Зоннберг. Он встал, прошелся по комнате, уселся в кресло. Посмотрел на Пифия, отвел глаза. – Что-то я не очень вижу, как Арчи решается на дрочку. Во-первых, он едва ли получил возможность узнать, что такое плотское удовольствие. Тело не позволяло, ситуация тоже. Сейчас его возможности получения удовольствия все-таки ограничены. А из любопытства – хм. Арчи привык, что каждое его движение фиксируется и анализируется. Едва ли он решится теперь совершать этот акт прилюдно. – Я все равно не очень вижу, как ты можешь уравнивать эту практику и их саботаж. – Какой саботаж, – поморщился Пифий. – Ты говоришь, что эту проверку инициировал Арчи? – По всему выходит, что да. – А ведь для него это могло бы стать критическим действием. Представь, что в результате своих действий он полностью утрачивает контроль за своим телом и никак – никак, Дамиан – не может этого восстановить. И тем не менее идет на это? Нет, едва ли. Это все-таки куда больше подходит под статью о усложнении самопознания. – Лучше бы он просто дрочил, – бросил Зоннберг и потянулся за бокалом. – Ну да, и делал бы это, зная, что за ним будут наблюдать. Или как-то иначе анализировать поведение. Я уверен, я давно говорил о том, что Арчи со все большим трудом переносит круглосуточное наблюдение за собой и начинает бунтовать все сильней. – Да никто за ним не наблюдал бы, – отмахнулся Зоннберг. – Да? – скептически спросил Пифий. – Чтобы наш брат да отказался от возможности еще что-то исследовать? Тем более такой простор для деятельности. Нет, скажешь? Эта сфера жизнедеятельности существует пока только теоретически, насколько можно судить. Я подозреваю, что господа ученые немало бы отдали, чтобы узнать, хороша ли она, а? А заодно можно было бы сразу открыть небольшую такую лабораторийку, которая бы занялась созданием такой виртуальности, которая обеспечивает древнее, как старый мозг, глубокое, как ядерный анализ, всеобъемлющее, как смерть сексуальное удовлетворение. Деньги бы Амазонкой потекли. Тебе не кажется? Зоннберг только отмахнулся. Пифий же только порадовался тихо-тихо, глубоко-глубоко, что Арчи Кремер как-то миновал тот этап, который подстегивал бы его еще и на такие эксперименты. Его жадный интерес к границам своей автономности, к степени своих прав на свое же тело был объясним и понятен; его обстоятельное, кропотливое исследование возможностей тела – похвально. Его безразличие к удовольствиям – тут Пифий остерегался от оценок. Было ли это связано с отсутствием нормального человеческого тела, с тем, что кибернейрологи не смогли полноценно восстановить или создать перцептивные возможности – с тем, что Арчи был слишком тесно сращен с Артом, а Арт к удовольствиям не имел практически никакого отношения – с тем, что Арчи концентрировался на совершенно иных целях и задачах? Как бы там ни было, Арчи не думал о близких, очень близких, интимных отношениях, и Пифия это устраивало – личный, шкурный, эгоистичный, возможно недопустимый, постыдный интерес. С другой стороны, Арчи не расценивал никого как возможного партнера, потому что не знал о такой возможности, не имел такой потребности. Что, соответственно, выбрасывало и Пифия из его жизни. Зоннберг же все ощущал ту странную беспомощность, которую внезапно испытал, когда Арчи терпеливо, методично и бесстрастно сообщал ему, что считает справедливым гнев Зоннберга, наказание и некоторые ограничения, которые тот решил наложить на его поведение в качестве наказательно-превентивных мер. Вроде слова были правильными, вроде и интонация соответствовала необходимой, вроде и в искренности Арчи сомневаться не приходилось, но вот то жутковатое ощущение от непонятной, невероятной, неестественной – нечеловечной – снисходительности жизнерадостности не добавляли. В общем и целом, Арчи Кремер был отличным объектом, замечательным. Особенно после того, как проект перевалил за десятилетний рубеж, а Арчи побывал в руках Аронидеса. Неизвестно, что тот тиранозавр ему сказал, но Арчи изменился. Стал куда более замкнутым – хотя куда больше. Не то чтобы более деятельным, но куда предприимчивей. Изобретательней. Любопытней. Осторожней. Неуловимей. Непонятней. И еще много «не», которые чувствовал даже Зоннберг, хотя чувства никогда не были его сильной стороной. Иными словами, Арчи получился как бы не лучше, чем это представляли в своих самых смелых мечтах могущественные люди на самом верху; это несомненно рассматривалось как заслуга Зоннберга, хотя не совсем соответствовало действительности – но кто он такой, чтобы отказываться от достающейся даром славы. Но Зоннберг терялся все больше, пытаясь оценить свое отношение к проекту – к Арчи, и ему было очевидно, что он не доверяет Арчи. Не Арчи Кремеру – его оставалось все меньше и меньше, пусть Зоннберг и не знал его до этого, но был в этом уверен. Дамиан Зоннберг не понимал Арчи 1.1, потому что это создание было – становилось – непостижимым. Когда Дирк Шверинг со товарищи был снова допущен в лабораторию – после выговора, неоплачиваемого отпуска, внушительного штрафа, проверки безопасности и так далее – Арчи пришел к ним в лабораторию. Извиниться. Раскурить трубку мира, то есть съесть пирог мира и запить вином мира. Октавия Примстон, увидев Арчи со свертками, заявила: – Никаких проверок! Арчи с серьезным видом кивнул: – Только санкционированные и только на аллергены. Присоединитесь к нам? – На пару минут, так и быть, – охотно согласилась Октавия Примстон. Не то чтобы Арчи жаждал этого, но против не был. Тем более можно было еще раз поговорить о теме, которая беспокоила, даже если принять, что этот их «саботаж» подвтердил: Арта взломать, а значит, уничтожить Арчи практически невозможно. Осталось обсудить возможность воздействия на Арчи – на то человеческое, что являлось ключевым элементом, наверное, в этом злосчастном проекте, и двигаться дальше. То есть возможно ли подчинить Арчи влиянию извне, минуя Арта – обманывая его при этом тоже. – От Арта к тебе невозможно, ты же видел. Извне – пуф, – Октавия задумалась. – Как? – Гипнозом? Гипнотерапией? Дирк Шверинг глухо закатил глаза. Октавия Примстон застонала. – Арчи, малыш, ты преувеличиваешь возможности гипноза, – протянула она. – Особенно сейчас, когда ты можешь расчленить любое действие гипнотизера и оно не произведет на тебя никакого воздействия, даже если допустить, что Арт устранится на несколько минут, чтобы гипнотизер мог действовать на тебя напрямую. М-м-м, гипнотерапия тоже возможна, но, Арчи, во сне на тебя воздействовать может только Арт и только с позволения начальства, которое изначально будет согласовано с тобой. Даже если ты заговоришь о нейрокоррекции, там все те же условия. Разрешение начальства, твое одобрение. Так что любое воздействие извне контролируется Артом, и твой нейроинтерфейс слишком хорош, чтобы была возможность обойти его или как-то просочиться сквозь. – В принципе твой мозг действительно остается самым уязвимым объектом, тут фиг поспоришь. Но он и защищен на порядок лучше, так ведь? – подхватил Шверинг. Все так. Мозг был очень хорошо защищен от механического, радиоактивного и иного другого воздействия. Даже имунные опасности были исключены: Арт тщательно отслеживал состояние органического вещества и при необходимости отреагировал бы быстро. Все было отлично, здорово и убедительно. Арчи и сам знал это, а теперь еще и убедился. Практически поверил. Он и другое узнал во время этого демарша, из-за которого Зоннберг был все еще зол на него, а Пифий потребовал пройти несколько дюжин тестов – Арта в первую очередь, и донимал в это время Арчи своими умными беседами: даже самые высокие чины не могут беспрепятственно управлять им. Таких штук, какие раньше устраивал Зоннберг, приказывая Арту делать то и то – и успешно, больше не будет. Оставался еще один вопрос, на который Арчи пока не мог получить ответ: насколько глубоко могут копаться в его голове все эти чины да ученые. Насколько плотно следят за ним. Что именно Арт сообщает им. Пока Арчи не мог придумать, как достоверно узнать это. Причем как узнать это, ничего не сообщая никому: Арчи был уверен, что у них были заготовлены обтекаемые вопросы на самые разные ответы, и скорее всего эти чины попытались бы подсунуть ему какое-нибудь решение, которое бы устраивало их, но лишило бы бдительности Арчи, и все было бы по-старому. Так что Арчи отказывался доверять им вообще и сообщать свои размышления. Всем. В том числе и Пифию Манелиа. Наверное, на Луне можно было заняться этим вплотную. Из-за удаленности центра и ограниченных возможностей связи с ним (далековато, как ни крути, безопасной считалась только пакетная передача данных в определенное время, а не непрерывное их сообщение, и само собой разумелось, что объем передаваемой информации сам по себе был ограниченным, а значит и то, что передавалось на Землю, вынужденно дозировалось) что Арчи оказывался почти самостоятельным. Он, разумеется, отчитывался нескольким людям, на Луне начальству, да на Земле все тем же. У него, разумеется, были свои задания, которые он выполнял помимо обычных обязанностей, возлагаемых на служащих полковником Кожевниковым, но кроме этого – ничего. Ни необходимости возвращаться в центр и подвергаться тестам и изучениям, ни необходимости быть настороже круглосуточно, чтобы не сказать и даже не подумать чего-нибудь неосторожного, что может быть донесено вышестоящим и послужить основанием для нового приступа тестов и допросов. Иными словами, Арчи нравилось на Луне – на лунной базе. И, как выяснялось, он был отлично подготовлен для этой командировки. Сниженная сила тяжести не вызывала проблем; с координацией движений все было в полном порядке; Арт – и само тело – вел себя превосходно, даже странный, непривычный свет и резкие, чернильно-черные тени не вызывали у Арчи неприятия. Они оказались именно такими, как на симуляциях, и даже резче. Военные, отслужившие несколько циклов на Луне, признавались, что самым сложным было перестроить восприятие окружающего мира – после Земли на Луне, но и после Луны на Земле, пусть Арчи этого и не испытывал, а вообще здесь было неплохо. Пусть и тихо. Пусть и эти дурацкие перепады температуры. Пусть и эта бездна над головой. Зато очень стимулировало размышления о вечном. Так что у Арчи было немало возможностей заняться Артом. Выяснить, как подчинить его себе полностью, как отсечь любые пути сообщения Арта и внешних центров управления, а оставшиеся перепрограммировать таким образом, чтобы Арт действовал в его, Арчи, интересах – так, как он, Арчи, это понимает. И все это, не привлекая внимания центра, генштаба и самого Арта. Это начинало получаться. Например, когда нужно было вкратце сообщить, какие задания ему поступили от центра: в случае с лунами отчет о поведении искусственных органов кибертела в условиях взлетно-посадочных перегрузок, сниженной силы тяжести и постоянной подвержденности космическому облучению. Арчи подозревал, что какая-то подобная задача должна была быть поставлена перед Артом, потребовал отчета, после нескольких минут боданий Арчи убедил Арта, что это имеет значение и для него, Арт и изобразил схему, которую Арчи мог изучить за несколько секунд. Он все-таки был очень ловким искином, самостоятельно разработавшим не один алгоритм взаимодействия с Арчи, который можно было применить для обучения других искинов. «Отлично, – подумал Арчи, изучив схему. – А ты сам? Как ты оцениваешь свою эффективность в этих условиях?». «Она пока отличается от земной. Я вынужден корректировать действие тела в совершенно незнакомых условиях, которые отличаются от симуляций, которые мы использовали. Но думаю, что через две недели мы полностью сравняемся с прежним состоянием». «Угу, замечательно. И что дает тебе основания думать, что такие сведения несущественны для меня? – спросил Арчи. – Даже если принимать во внимание, что разница быстродействия составляет миллисекунды, а твоя обучаемость позволит и эту дельту скорректировать через три дня, я давно уже привык думать и такими категориями, для меня и это время уже ощутимо. Почему ты решаешь изолировать меня и от этого знания, но в центр сообщаешь, как будто для них чисто формальные сведения куда важней, чем для меня жизнено важная информация?». Арчи ощутил – нет, на самом деле не увидел, а именно ощутил – как Арт словно нашкодивший щенок припал к земле, втянул голову и робко повиливает хвостом. Простить бы его, только это же искин. Машина. И Арчи продолжал. Все то время на Луне он упрямо спрашивал его: почему то и то знает центр, но не знаю я? Почему то, что делаю я, ты сообщаешь на Землю, хотя это не имеет никакого отношения к текущим и стратегическим задачам центра? Почему в профиле Арчи 1.1 обеспечение максимально комфортной жизнедеятельности человека стоит впереди всех остальных задач, а именно это не соблюдается, например, тогда и тогда, а особенно когда Арт так радикально ограждает его от взаимообмена информацией с центром – дезинформирует, по большому счету? Как это соотносится с аксиомами функционирования кибердеятельности? Арт молчал, припадал к земле, вилял хвостом, корректировал что-то в себе, подставлял под руку Арчи лобастую голову, показывал: тут и тут установлен фильтр, который информирует тебя о запросах извне. Тут и тут поставлен мини-цензор, который будет действовать полуавтономно и обязательно спрашивать тебя о том, какую информацию можно сообщать в центр. Арчи не был уверен, что преуспел – это можно установить только в центре, пообщавшись с гиперкомпьютером, проанализировав информацию, а также из интервью с Зоннбергом, Пифием и Бенскотером из штаба – куратором, чтобы его. Из разговора с людьми можно будет понять, успешен ли был Арчи. Но до того времени оставалось еще два с половиной месяца. Наверное, если бы Арчи малость поднапрягся, он смог бы собственными глазами и без особых усилий увидеть, как стартует и многострадальный крейсер «Адмирал Коэн». Крейсер пропустил один рейс к Марсу – необходим был капитальный ремонт, небольшая реконструкция, позволяющая ему летать не быстрее, но эффективнее, увеличивавшая грузоподъемность, делавшая куда более удобным для пассажиров и для экипажа. Эта посудина болталась рядом с техстанцией на околоземной орбите, затем отшвартовалась, сдвинулась чутка, чтобы висеть над космопортом на земле, и ее команда начала подготовку к рейсу на Марс. Ничего особенного, все как обычно. Если не считать несколько избыточного багажа лейтенанта Николая Канторовича. Все было как обычно: унылые, однообразные часы полета, лихорадка приближения и остановки, рутинный уже праздник в честь прибытия, суета разгрузок-погрузок-посадки, пара часов передышки – и вперед на Землю. А Николай Канторович сидел перед комендантом Лутичем и вместе с ним изучал помещения, которые мог снять. У местного главвоенного уже побывал, остался доволен им, что было взаимно. Захария Смолянин должен был быть на работе. Его Николай Канторович тоже видел. Щупал там, все такое. Но не сказал, что в ближайших планах у него – остаться на Марсе. Как-то не решился. И вообще: это дурацкие отношения, которые признать моногамными не позволяет совесть, а открытыми – сердце. Они не нужны Канторовичу и еще меньше – Захарии, этому вертихвостке, этому... лапочке. Возможно, когда Николай Канторович освоится на Марсе, можно будет попытаться заново познакомиться там, то-се. – Вот это. Неплохое помещение. Недалеко от ангаров, удобное здание. Очень хорошие коммуникации, – сказал Лутич. – Хорошо, – отозвался Николай Канторович. Любая дыра в два раза больше его каюты на «Адмирале Коэне» его устраивала. – Хорошо, – задумчиво произнес Лутич. – Хорошо. – И не предпринял никаких действий. И – дверь ударилась о стену. – Какая квартира? – зашипел сзади Захария Смолянин. Лутич просиял. – Какая к херам квартира в седьмом пузыре? У МЕНЯ ЕСТЬ КВАРТИРА!!! Он прыгнул на Николая Канторовича, ухватил его за грудки и затряс. – Ты чурбан безмозглый! Ты сволочь! Гад! Животное! Сказать не мог?! – орал он. Лутич наслаждался сценой. Николай Канторович смотрел на Захарию Смолянина. Молчал. Не дышал. Наконец выдохнул. С облегчением. Даже осмелел настолько, чтобы положить руку на талию этому... Захарии. – Он живет у меня, – усевшись на нем поудобней, любезно сообщил Захария Лутичу. – Ты там оформи что надо и дай знать. Затем повернулся к Николаю. – Пойдем, – сказал он и спрыгнул на пол. – После такой беспардонности я просто обязан доистязать тебя до беспамятства. – Затем он повернулся к Лутичу. – А ты посмеешь побеспокоить нас раньше завтрашнего утра, натравлю на тебя Бруну Сакузи. Скажу, что ты жаждешь пригласить ее на кофе. И постараюсь, чтобы Де Велде был рядом. Захария мило улыбнулся и потащил Николая за собой. – Как я испугался, – хмыкнул Лутич и встал, чтобы закрыть дверь, проверить, как себя чувствует стена, о которую дверь ударилась. И заодно чтобы полить диффенбахию, которую Де Велде ему все-таки притащил.