Две души Арчи Кремера

Отпуск длиной в шесть недель – что-то невероятное, в жизни Арчи Кремера не случавшееся практически никогда, и вероятность того, что такое счастье повторится в его жизни еще раз, стремилась к нулю. Что-то о снарядах, которые не попадают дважды в одну и ту же воронку. Теория случайностей была с народной мудростью не согласна, но интуитивно – тут Арчи не желал спорить: и фраза была хороша, и предположение тоже. На повторение второго такого счастья рассчитывать не приходилось, если честно. Арчи после Луны провел несколько недель, послушно снося еще и такой экспериментик над собой, еще и такой тестик; ему поменяли несколько участков кожи, которые вроде как выглядели некритично, но подозрительно, прогнали все внутренние органы сквозь бесконечное количество проверок и остались довольны. Невесомость, сниженная гравитация, космические лучи и прочая дрянь оказались нестрашными ни телу, ни искину, ни самому Арчи – той его органической части, которая отвечала за достойное интегрированное функционирование всего организма. И наконец отпуск. В который Арчи отправлялся с особым настроением. Во-первых, в его квартире в центре лежало письмо, в котором сообщалось, что Артур Кремер, такого и такого года рождения, зачислен в Галактический университет. Название было пафосным, но вполне в духе Союза; выбирать оное не приходилось, за идеологией государства на самом высоком уровне следили очень строго, а она включала как раз эту одиозную уверенность в том, что все освоенное пространство принадлежит союзу, да не просто принадлежит, а радо этому; так что какое еще определение носить лучшему университету Межгалактического союза, как не «Галактический». Предполагать, что речь в этом университете шла преимущественно обо всем «астро-» – физике, биологии, геологии, механике, чем еще, было тоже глупо: обычный классический университет, колоссальный по размерам, финансированию, с невероятной репутацией и почти недоступный для простых смертных. Иными словами, самое место для Арчи. Во-вторых, Арт, который все-таки был искином. И соответственно, если разобраться в его внутренней структуре, можно и подчинить. Но добившись полного подчинения Арта, Арчи вынужден был признать: это едва ли не хуже: Арт отказался быть самостоятельным, иногда дергал Арчи по пустякам, требовал подтверждения своих мельчайших действий. Подчас Арчи казалось: из вредности. В остальное время было ясно: Арт следует инструкциям, которые ему навязал его хозяин – Арчи, который, осознав свою власть, на несколько мгновений стал слишком самонадеянным. Поэтому чуть ли не каждый день приходилось заниматься интроспективным анализом: перебирать все действия и разбирать с Артом же, что можно было доверить ему, как лучше сделать то и то, а что Арчи следовало улаживать самостоятельно. Особенно после нескольких дней на Луне стало ясно, насколько важно взаимодействие с Артом, осознание собственных возможностей и ни в коем случае не их переоценка: они были хороши, но и пользоваться ими следовало все-таки с умом. А Арчи даже после бесконечных тренировок вел себя то слишком осторожно, то слишком безрассудно; то сомневался в оценке ситуации, сообщенной ему Артом, то действовал слишком самостоятельно и в результате чего-то не учитывал. Или – что еще хуже – забывал, что с ним рядом находятся люди, не обладающие его возможностями, и вел себя неуместно. Иными словами, Арчи взрослел, постигал свое тело и себя в нем. Учился с ним – в нем – жить и, кажется, успешно. Учился сотрудничать с Артом, доверять ему. Последнее было особенно трудным – это после количества отчетов, которые Арт отослал руководству проекта вне его ведома: Арчи и к ним получил доступ, внимательно изучил. Серьезно обдумал возможность разозлиться: вроде как имел на это право – но чувства этого не возникло. Зато изучение отчетов показало слабины Арта и соответственно свои, и ими Арчи воспользовался. При указании на важность автономного существования, например, на существенность осознания собственной безопасности, которое является одной из наиважнейших потребностей человека и которое проистекает из осознания же своей автономности Арт, как показалось Арчи, заскрипел шестеренками не хуже старых башенных часов, но сопротивляться этому не смог. И последние пару месяцев на Луне Арчи убеждался снова и снова: Арт послушно отчитывается ему о запросах извне, спрашивает разрешения о том, следует ли их исполнять, и при этом ни слова не сообщает этим типам о том, что власть внутри поменялась. Арчи убедился в этом, когда добрался до служебных записок Степанова и Робардс, когда после бесконечных бесед с Пифием Манелиа увидел: даже он, хитрый, остроглазый Манелиа, знающий Арта куда лучше, чем поры на собственном носу, считает, что Арт поставляет ему всю запрашиваемую информацию, не фильтруя ее. Арчи все еще учился взаимодействовать с Артом – процесс бесконечный, потому что менялся Арчи, менялся и Арт, это неудивительно. После глобального отторжения, после блистательной самоуверенности в своей неуязвимости, которая чуть не стоила ему – его телу – критических повреждений органов, после параноидального недоверия, направленного на каждое действие Арта – и снова к колоссальной самоуверенности в своей хитрости – к относительно взвешенному отношению к Арту – Арчи продолжал учиться доверять ему и, разумеется, себе. Учился воспринимать окружающую действительность как то, чем она была на самом деле – действительностью, а не симуляцией, которая могла быть опасной, неприятной и всякой-разной, но не реальной. На момент отпуска Арчи находился с Артом в состоянии робкой дружбы – робкой со стороны Арта, со стороны Арчи – снисходительной, но почтительной, вновь обретенной, особенно ценной. В этом хрупком равновесии, которого Арчи все-таки достиг и намеревался сохранить хотя бы на время отпуска, было и что-то новое. Сознательный развернутый диалог с Артом для обсуждения методов действия в какой-нибудь ситуации, который казался ему естественным года два-три назад, становился все более редким – в нем не возникало необходимости. Арт расшифровывал самые тонкие эмоции Арчи и научился уместно реагировать на них, что Арчи находил очень приятным, вознаграждающим, что ли, а Пифий Манелиа – так и потрясающим. – Если дело и дальше так пойдет, то мы достигнем невероятного – у нас будет искин, который способен чувствовать, пусть и опосредованно! – сказал он после одного из сеансов. Он был настолько возбужден, что ходил по кабинету, подбирал слова для еще одного умного замечания – и отметал их за недостаточной образностью, неточностью, чем угодно. Арчи лениво недоумевал: что особенного-то? Ему хорошо – Арт стимулирует чуть повышенный тонус организма – в смысле того, что ниже шеи, а еще точней – того, что вне мозга. Арчи не мог сказать, сам ли улыбался, когда был удовлетворен, доволен и прочее, – то есть отдавал ли его мозг неосознаваемые им сигналы, или это Арт так ловко подстраивался под его состояние. Интроспекция молчала. Арт скромничал, но из бесед с Пифием и нейровизуализаций следовало: а мозг-то и ни при чем, это Арт. Причем при сопоставительном анализе амплитуд движения тех же мышц на лице следовало, что они не полностью повторялись, а из бесконечных изображений Арта, сделанных в различные мгновения, выяснялось, что и выглядело это действительно неодинаково – естественно. Пифий выяснял у Арчи, как функционирует это взаимодействие, как Арт определяет степень, с которой следует проявлять ту или иную эмоцию, к примеру – есть ли какие-то шаблоны, которые сообщил ему Арчи, в которых он сам предпочитает действовать – или это самостоятельные решения Арта. Арчи не знал, пусть и предполагал; Арт сообщал Пифию, что принимал решение, основываясь на анализе ситуации, оценке субъективной остроты эмоции Арчи, традициях и собственной памяти. А на вопрос Арчи о том же отвечал: я счел возможным воспользоваться памятью о твоих представлениях о визуализации, например, тогда и тогда, немного адаптировал и счел, что данное представление будет возможным, ты же не сердишься? Мне продолжать? Когда Арчи было плохо – тогда все усложнялось. Воистину, отрицательных эмоций существует на порядок больше. С чисто физиологическими реакциями Арт справлялся без проблем, при этом не рисковал полностью останавливать взрывную выработку гормонов или нейтрализовать уже выработанные, блокировать возбуждение, а всего лишь сглаживал их – в конце концов, эти реакции вырабатывались в миллиардах организмов за миллионы лет, были критически важны и в качестве сигнализаторов, и Арчи был с ним согласен. Но и проявлять их как-то тоже не позволял. Он предпочитал сохранять хладнокровие и невозмутимость – и внешнюю тоже; поэтому отрицательные эмоции переживались им куда более смазанно. Это было где-то даже скучно: ни тебе стресса, ни страданий, ни катарсиса – ни-че-го. С другой стороны, это позволяло прагматично и эффективно разбираться с любой ситуацией. И конечно же это не проходило мимо Пифия. – Тебе не скучно живется? – интересовался он. – У меня достаточно развлечений помимо этих трагедий, спасибо, – спокойно отвечал Арчи. – Кстати, как ведет себя человек, когда его озадачивают таким вопросом? М, Пифий, тебе не скучно живется? – С тобой соскучишься, – хмыкал Пифий. Арчи пожимал плечами – осознанный, им желаемый жест, а не псевдорефлекторная реакция Арта, говоривший: ну вот видишь. И в сложных ситуациях Арт осторожно обращался к Арчи: что делать будем – изображать гнев? Злиться? Что-то еще? Арчи предпочитал «что-то еще». Он не позволял себе думать, насколько связана его безэмоциональность с той странной ситуацией, в которой он существовал, старался не замечать безразличия ко многим вещам, прохладности, с которой относился ко всему, что происходило с ним и вокруг него. Разумом-то он понимал: то и то плохо, то и то следует поправить, там – помочь, там – настоять на своем, а переживать не получалось. С моральной точки зрения все было неплохо – Арчи отлично понимал, что есть хорошо, что плохо, и Арт – тоже. Чувствовать при этом что-то яркое, выразительное не всегда получалось: и изначально, и благодаря осторожным коррекциям Арта. Для Пифия эта выдержанность Арчи не была незаметна, он неоднократно заводил разговор на эту тему. Арчи был не против. Нейровизуализация показывала: мозг Арчи функционирует в сложных, критических ситуациях вполне нормально, и в рациональной, волевой, аналитической частях, и в эмоциональной тоже; диагностика Арта подтверждала это, и тем не менее внешне это не отражалось – Арчи предпочитал обходиться каменной миной, Арт не осмеливался самовольничать. – Хотя я должен признать, что протоколы Арта отличаются очень тонкой детализацией, – говорил Пифий. – Причем его оценка ситуации опирается не только на рациональные, но и на этические критерии. Удивительно, просто поразительно, насколько он сближается с человеком. И Арчи снова пожимал плечами: и что удивительного? Этические критерии и искин – несочетаемые в принципе вещи. Алгоритмы разума, рассудка еще можно было как-то уловить, а этика – вещь эфемерная, хотя профессиональные философы с этим не согласились бы – тут же предложили формулы, задачи, что угодно. Но то, что человеком было бы воспринято как убедительное, для искина оставалось бы набором абстрактных понятий, не подчиняющимся структурным требованиям – иначе говоря, информационным мусором. Любая этическая категория опирается на усвоенные знания, опыт, как личный, так и общественный – чего искин был лишен по определению; даже если определить, какие базовые знания необходимы для относительно удобного существования, этих знаний будет критически мало для принятия сугубо этических решений. У Арта же был бонус – Арчи. Тот случай, когда искин паразитировал на эмоциональном «Я» человека, пусть это и звучит преотвратно. Но Арчи охотно делился своими соображениями с Артом, немало времени проводил, разбирая самые разные случаи, с Артом ли, с Артом и Пифием – и это приносило плоды. Пифий восхищался способностью Арта улавливать нюансы абстрактных понятий, категорически заявлял, что уровень развития искина соответствует годам семи-восьми человека, но без неизбежных осложнений вроде стремления прихвастнуть, пофантазировать, солгать, покрасоваться. Милая такая, прехорошенькая конвенциональная этика неспособного лгать, предавать и стремиться в центр внимания ребенка. Арчи совсем мало времени был знаком с ней, хотя чуть ли не у ее истоков стоял, следил за зарождением; он не против был обсудить ее с Пифием, даже соглашался поделиться ей с учеными. Его занимало и то, что сам он тоже недалеко от Арта отошел, во многих вещах оставаясь ребенком, переживая детские еще чувства, пусть и способен был на чисто человеческий рост – а Арт так и тянулся за ним, а самостоятельно расти был не в состоянии. Арчи оказывался способным оценить, почему какие-то ситуации вызывают душевные переживания; затем он примерял их на себя, равнодушно пожимал плечами – ну да, драматично, и что? Арт нуждался в пояснениях, в детальном разборе, что именно и как влияет на оценку ситуации с этой треклятой этической точки зрения, тихо негодовал, что оценки практически схожих ситуаций почти никогда не совпадают, потому что один-единственный фактор может повлиять на решение; и только Арчи знал, сколько времени такие анализы занимали. Пифий – предполагал, по некоторым фразам улавливал; после длительных обсуждений с Арчи и анализа протоколов Арта это выливалось в относительно стройную схему обучения киберорганизма, а Арчи даже к похвалам оставался равнодушным. И в щекотливых ситуациях он мог знать, что да как да почему, но чувствовать не получалось. А с другой стороны – пусть лучше так, чем стресс или шок. Иными словами, с Артом было удобно сосуществовать, особенно когда знаешь, что никто не следит за мыслями, не ковыряется в мозгах, не нарушает то маленькое и беззащитное уединение, которое только и было у Арчи. И в отпуск он отправлялся, зная, что он в кои-то веки проведет его наедине с собой: ничего из него не просочится в центр, ничего не попадет в цепкие руки этих уродов. Арчи не очень хорошо представлял, как именно он структурирует свое время. Дурацкая привычка: жить по расписанию. Ему сколько угодно могли говорить о свободе и прочем, но Арчи последовательно попадал одно за одним в места, где именно структура и ценилась. То центр, где на его счет были заготовлены пятидесяти– и десятилетний планы, годовые, месячные и ежедневные; затем все эти бесконечные части и базы, где Арчи снова попадал в сетку расписания, и это в довесок к собственным заданиям, которыми его исправно снабжали в центре. Вне этих жестких структур он проводил слишком мало времени, чтобы уметь не цепляться за планы. И перед тем как выехать, Арчи представлял себе: он будет ничего-не-делать, что бы это ни значило. Хотя домик уже снял, карту изучил, прочими деталями озаботился. И вот он приехал, оставил позади забытый Богом и человечеством городок, в котором продолжали существовать и плодиться Кровняки, вычеркнул его из своей жизни, – и кажется, есть план: ничего-не-делать, отдыхать. А как? Маленькими шажками, как еще. Любой план состоял из пунктов количеством больше одного, соответственно пункт один – доехать, заселиться, оглядеться, перевести дух, прогуляться. Отчего бы нет? Это был самый простой пункт плана, как оказалось. Приехать, вселиться, выйти из домика, осмотреться, заметив скамейку, усесться на нее. Поднять голову к небу. Попытаться – по дурацкой привычке – проанализировать свое состояние; по дурацкой привычке постараться сделать это мыслеобразами, чтобы не разбудить Арта. Тот, казалось, дремал где-то рядом с периферией сознания, готовый в любой момент проснуться и с искренним энтузиазмом спросить: что-нибудь нужно делать? Как оказалось, Арчи совершенно не умел быть один. Все в центре знали, что Арчи в отпуске, устроили по этому поводу вечеринку, пожелали ему самых разных всякостей, самое главное – как следует отдохнуть и набраться сил перед невероятным – полетом на Марс и несколькими годами там, под завязку загруженными самыми разными заданиями центра, и это при том, что Арчи ехал туда не баклуши бить, а работать; но центр остался позади, и даже, кажется, вымер в той его части, которая обслуживала Арчи. Пифий так точно умотал в такой же отпуск, но в куда более экзотическом месте – на каком-то супер-пупер-курорте. – Я заслужил, – высокомерно сообщил он. – Вот подготовлю черновик рецензентам и пошлю все нахрен. Так что и до него не дотянуться. Вот оно, желанное одиночество. Арт помалкивал. Словно понимал, что Арчи хочет чуть-чуть подумать о себе, но так, чтобы ему никто не мешал. Тот и собирался это сделать; буквально неделю назад только зубами не скрежетал, как хотел избавиться от вечного надзора, непрекращающихся попыток навязать общество, обсудить еще такой аспект опыта, уточнить еще деталь; Арчи жаждал не просто удалиться на время от людей, но словно дверь закрыть между собой и всеми остальными. Представлял, как втянет алчно лесной воздух и заставит Арта молчать, пока будет просто смаковать его, как вслушается в мурлыкающую тишину, запретив Арту – и себе самому тоже, черт побери, привычному анализировать каждую деталь – расчленять ее на отдельные шорохи, затем пойдет по лесной тропинке к небольшому ресторанчику, а там усядется за столиком на отшибе и будет смотреть на небо – в кои-то веки голубое, в кои-то веки розовеющее на закате, будет любоваться тенями, которые будут не угольно-черными, дожидаться ночи, которая не наступит внезапно, а будет подкрадываться осторожно, как кошка на бархатных лапках; как затем пойдет домой, возьмет книгу, усядется на улице в плетеном кресле и обязательно включит светильник над головой, хотя читать он мог бы и ночью: киберзрение и последующая обработка изображения и не такие шалости позволяли. Но сама атмосфера была Арчи куда важней, и он уже нарисовал себе в мельчайших подробностях, что и как мог бы делать. Беда в том, что детальнейшие картинки остались картинками, а когда Арчи Кремер вошел в комнату, бросил на пол сумку и сделал шаг в центр комнаты, он осознал, что плана-то у него и нет, и что делать дальше, не представлял совершенно. Он побродил по домику, привычно просканировал стены, двери, окна и то,что за ними, растерялся, просканировал еще раз и более детально и усилием воли заставил себя поверить, что в домике действительно нет никаких жучков. Это оказалось для Арчи еще одним сюрпризом, и как с ним справиться, он не представлял. Но ладно. Он здесь, он в отпуске, он, как выясняется, никому не нужен – точнее, сам настоял на том, чтобы выключиться на пару недель из цивилизации, и отстоять все это время посреди комнаты, прислушиваясь к незнакомым звукам и к себе было бы по крайней мере глупо. Домик был расположен на окраине крохотного, совсем игрушечного городка, который когда-то мог похвалиться даже городской стеной; когда по нему шел Арчи, стена частью была включена в постройки, а частью выходила за его границы и превращалась из ухоженного артефакта в не менее ухоженные и при этом очень живописные развалины. Была ратуша, в которой помимо администрации, были расположены музей, архив и нотариальное бюро – и кажется, две комнаты сдавались внаем. Был замечательный фонтанчик, который даже действовал. И кафе. За один раз осесть в двух кафе – многовато будет. Но делать все равно было нечего; в городке было тихо, народ, который неспешно фланировал вокруг фонтанчика, глазел на документы, выставленные в окнах-витринах ратуши, сидел в кафе, вел себя подобно самому городку – неспешно, нешумно, благодушно. Арчи опустился на стул, вытянул ноги, запрокинул голову, посмотрел на темное небо, словно познакомился с ним заново, и потянулся за картой меню. Затем он сидел на крыльце – телу-то было плевать, в какой позе; у Арта вообще не было поз, которые способны причинить ему дискомфорт или как-то спровоцировать повреждения. Можно было устроиться цаплеподобно – на одной ноге, согнутой в колене, наклонить тело влево на тридцать градусов, скажем, и вытянуть перед собой руку – и в такой позе провести несколько часов – а можно и суток. Арт не уставал, Арчи мог скорректировать свое восприятие действительности, как ему угодно. Так что стулья-кресла поудобней, даже пледы были скорей данью своему человеческому «я», чем необходимости. И на крыльце Арчи сидел, привалившись к перилам, вытянув ноги, держа книгу раскрытой, но не читая ее. У него вообще было странное настроение. Словно был завершен какой-то важный этап жизни, а начинается еще один, куда более сложный, а Арчи благополучно проспал и завершение предыдущего, и начало нового. И что за фигню он читал? Что-то умное, сложное, психологичное. Высокобровое, из серии тех книг, которые рекомендуют профессиональные критики, но которые даже они сами не выдерживают до конца; но прочтением таких книг приличествует хвастаться, их приличествует держать на видном месте, а когда перевернешь последнюю страницу, ощущений от них остается шиш и немного. У Арчи была еще пара штук таких; если же совсем невмоготу станет, можно скрутиться в город и еще подкупить или обратиться к великой и могучей сети – или что-то еще. И при этом им овладело жутко тоскливое настроение – в начале-то отпуска, считай в его первые сутки. Часов в семь утра Арчи решил отправиться к морю. Раз делать все равно нечего, раз спать совсем не хочется, то почему нет? Хотя ни к морю, ни в море, если честно, не хотелось. Оно наверняка было таким же, как и в дюжине других мест, в которых Арчи уже побывал; оно и правда было таким же – и не таким: сизоватым – наверное, из-за раннего часа или скал, возможно, из-за каменистого дна. Казалось теплым; но это было совершенно несущественно. Арчи бросил полотенце на камни, подошел к самой кромке воды, замер. «Вода приятная», – задумчиво подумал он. «Очень чистая. Побережье славится природными условиями, достаточно только посмотреть, как они себя обзывают», – с готовностью отозвался Арт. На внутреннем экране поплыли бесконечные рекламные слоганы – «Кристально чистые воды», «Удивительно чистая почва», «Сертификат экологического института такого, а еще такого и такого, признанный натуральный климат» и прочее. Арчи хмыкнул. У него в голове промелькнуло насмешливое: «Им бы порекомендовать язык подчистить, чтобы он соответствовал их природе». «Похоже на самодеятельные слоганы», – согласился Арт. «Угу». – Арчи зашел на пару метров в воду. Задумался: вот то ощущение – это приятно освежающая или все-таки подозрительно прохладная вода? «Здесь возможны прибрежные течения, приносящую воду из глубоководных областей. Вода может оказаться неприятно холодной для человека», – тут же встрепенулся Арт. «Для меня критично?». «Еще чего!» – возмутился Арт. Арчи засмеялся. Иногда Арт вел себя совершенно по-ребячески. Он пытается имитировать его – или это такие своеобразные зачатки характера в искине утвердились? «Сомнительная гипотеза, – помедлив, взялся рассуждать Арт. – У меня есть определенные личностные характеристики, но концепт характера слишком сложен и многогранен, чтобы даже в моем случае задумываться о его применении». «Даже в твоем? – скептически спросил Арчи, отгребая все дальше от берега. – Нет, ты определенно гадкая и самонадеянная сволочь». «Боюсь, в плане личностных характеристик я всего лишь твое отражение, – лукаво отозвался Арт. – Так что присмотрись к себе, друже». Арчи засмеялся. «Не открывай жабры», – бросил он и нырнул. На пару десятков секунд, на полметра, не более. Вынырнул на поверхность, перевернулся на спину, открыл глаза, сощурился солнцу. Вода была приятно свежей – для него. Ему-то было совершенно все равно; будь температура воды плюс четыре градуса, это никаких последствий не имело бы. Все упиралось в то, как Арчи хотел это воспринимать: получать удовольствие или беспокоиться за свое функционирование. И было ли это благословением или наказанием. Ответ Арчи не мог дать. Он – хотел почувствовать то же, что и человек. А что чувствовали люди? А на берегу стоял человек и с напряженным интересом следил за ним. Арчи встал в воде, обозначил вежливую улыбку, поднял брови. Человеку было лет тридцать-тридцать пять от роду; Арт настаивал на тридцати одном, Арчи склонялся к верхней границе. Рост – сто семьдесят шесть, вес, температура тела, что там еще; Арт осторожно спросил, проводить ли поиск по биометрическим характеристикам – и вообще, начинать тревожиться или подождать пару секунд? – Доброе утро, – произнес мужчина. – Я, признаться, думал, не следует ли мне помочь вам выбраться на берег. Арчи выходил на берег, обдумывая его слова. – Доброе утро, – наконец сказал он, остановившись рядом с ним. – Разве я выглядел беспомощным? – На несколько секунд. Словно решали какой-то крайне серьезный вопрос. Признаться, здесь особенно легко решить его не в пользу своего здравствования. Но я рад, что ошибался. Мартин. Он протянул руку. – Рад познакомиться с человеком, который способен оценить прелести раннего пробуждения... и ранних морских волн, – мягко улыбнулся он, разглядывая Арчи. У него был любопытный, все более заинтересованный взгляд; рот, явно любивший улыбаться, волосы, подстриженные вроде как в угоду моде, и тело, покрытое ровным загаром. – Арчи. Уже восьмой час. Это скорей поздно, – ответил Арчи, пожимая его руку. – В этом богом забытом месте – возможно. Здесь сама аура такова, что в девять вечера тянет спать. Но я из крупного города, в нем несколько иные отношения с часами пробуждения и отбоя. Позволите предположить – вы недавно приехали? Мы здесь уже четвертый день, и я уверен, что не видел вас до этого здесь. – Вчера, – подтвердил Арчи, сделал шаг в сторону – этот Мартин методично расстегивал рубашку, очевидно, собираясь искупаться, глядя на Арчи и улыбаясь – странно улыбаясь: не пугающе, не угрожающе, не опасно – незнакомо. Арчи не мог подобрать определения этой улыбке. Арт – тем более. Но интерес Арчи обеспокоил его. «Ты уверен, что этот человек не опасен? – настойчиво спросил он. – Этот интерес может показаться подозрительным». И он упрямо начал сообщать сведения о нем: Мартин Латифи, тридцать четыре года, из Центральной Европы, по образованию инженер, частная контора вместе с двоюродным братом и – хм, партнером. М-да, судя по соцсетям, бывшим партнером, решил Арчи через полторы секунды. – Мы остановились в доме номер четырнадцать по Глиняной улице, – любезно сообщил Мартин, подходя к воде. Арчи уселся на камни. – Шестнадцать, – удивленно признал он. – Мы соседи, – радостно сказал Мартин, заходя в воду. – Присмотрите за моими вещами? Он не дождался ответа Арчи, вошел в воду и нырнул. Арт молчал, решив сам, что объект не опасен, и признав решение Арчи, который был бесконечно благодарен ему за молчание. Арчи сидел, вытянув ноги, смотря то на небо, то на море, следя за этим – новым знакомым, который отплыл достаточно далеко, но по-прежнему на безопасное, благоразумное расстояние. Очевидно, это место выбирали далеко не искатели приключений: для них существовали иные курорты. – Свежо нынче. И вода прохладная, – говорил Мартин, выходя на берег. – Спасибо, что присмотрели за вещами, Арчи. Артур? Арчи пожал плечами на первую его фразу, кивнул на вторую. – Или вы позволите мне быть, эм, несколько фамильярным? – полюбопытствовал Мартин, опускаясь на камни рядом с ним. И снова непонятная для Арчи интонация. Арт мог измерить ее в Герцах, децибелах, черте, дьяволе, но что она значила? Голос – чуть глубже, интонация – лабильней, и забавная улыбка, которой Мартин сопровождал свои слова. – «Арчи» звучит все-таки так по-домашнему, по-приятельски, но если вы позволите, я с удовольствием буду использовать именно его. Хотя именно «Артур» подходит вам больше. Он сидел против солнца, заглядывал Арчи в лицо; тому было забавно слушать его слова, но куда интересней – узнать, что они значили. – Вы собираетесь еще окунуться? Или с утренней зарядкой покончено? – спросил Мартин, вытирая плечи. – До дома возвращаться двадцать минут. – Лениво заметил Арчи, щурясь солнцу. – Чем не зарядка. – Не хотите присоединиться к нам за завтраком? – предложил Мартин. – К вам? – после паузы решил уточнить Арчи, внимательно глядя на него. – Угу, к нам. Мы только что завершили огромный проект и решили отметить это вдали от цивилизации. Я и мои компаньоны. – Они не будут против? – Едва ли, скорей наоборот. А вот ваши друзья? – Я здесь один. – М-м-м, – многозначительно протянул Мартин. В выражении его лица что-то изменилось. Оно стало – сочувственным? Как все-таки странно воспринимается человеческая мимика сквозь призму Артова восприятия. Или это Арчи такой бестолковый – невнимательный – неталантливый. С другой стороны, Арчи знал – ему неоднократно показывали на примерах, он сам принимал участие в разработке кое-каких штук, не в последнюю очередь благодаря Арту – как функционируют программы тех же камер наблюдения, оценивающие поведение и настроение человека по выражению его лица. Человек мог считать, что фантастически наблюдателен, способен прочесть мысли человека по выражению его глаз, а психологи проверяют – и сомневаются в человеческих способностях все больше. Наблюдательность основывается не в последнюю очередь на умении примерить ситуацию на себя, поставить себя на место другого. Так что умные камеры всегда ориентировались на целый комплекс наблюдений – не только за мимикой, но и пантомимикой, интонациями и чем только еще, и все равно нуждались в человеке-операторе, который принимал бы решение о том, насколько состояние наблюдаемого критично. И Арчи вроде оценивал правильно эмоции Мартина – в этом сомнений не было, но оглядываясь назад, не понимал: что он сказал такого, что бы было расценено как достаточная причина для сочувствия? Странный все-таки народ эти люди. В любом случае, что там Мартин ни думал, больше это странное сочувствие в его взгляде не читалось. Дорожка была неширокой, солнце поднималось все выше, и становилось ощутимо жарче; Мартин рассказывал, о том, как удирал от краба – а потом краб от него, он смеялся – его глаза смеялись, и Арчи улыбался вслед за ним: кажется, Мартин был неплохим рассказчиком, не боявшимся выставить себя в глупом свете. Сам по себе рассказец был так себе, но Арчи было любопытно – он даже удовольствие получал от возможности идти рядом с кем-то по лесу, слушать, говорить, смеяться. За столом на веранде уже устроились трое людей, которых Мартин представил по именам – Лайнус – двоюродный брат, Роберт и Газменд, сидевшие красноречиво близко друг к другу. Недвусмысленно близко, как подумалось Арчи. Он готовился к самым разным реакциям – не в последнюю очередь неприятию, но был рад разочароваться: его приняли вполне дружелюбно. Удивительно, но Мартин вызвался проводить его после завтрака. Арчи недоуменно смотрел на него. Идти было метров сорок, не более. По милой тихой улочке, на которой самым опасным созданием был куст шиповника. Это было странное предложение. Но оно не удивило трех остальных людей, а сам Мартин был настолько рад предстоящей прогулке, что Арчи не решился не принять его. Он так и не понял, зачем это было нужно. Но ответил на вопросы Мартина о том, как ему понравился дом – «отлично», как спалось – «непривычно: слишком тихо», на что Мартин согласно закивал и пожаловался, что первые два дня для него были просто мучением, до такой степени неестественно казалось полное отсутствие всех этих уличных шумов; есть ли планы на ближайшую неделю – «дочитать Трента Кейна наконец», на что Мартин скривился: «Я честно сражался с ним три недели, но так и не справился. Хотя Газменд находит его забавным». Арт осторожно предположил, что встречное приглашение на кофе вполне бы соответствовало этикету – реципрокация, все дела. Арчи предложил Мартину кофе – тот с радостью согласился. Вечером Мартин заглянул к нему снова: они-де едут в районный центр в клуб, и не хочет ли Арчи составить им компанию. Арчи, до этого сидевший на стуле, водрузив ноги на перила, неторопливо снял их и заинтересованно поднял брови. Мартин наклонился вперед и многозначительно улыбнулся: – Мы сможем всегда убраться оттуда, если захотим. Я сам не очень люблю клубы, но и все время безвылазно сидеть в этой деревушке тоже скучно, согласись. М, Арчи? – Дай мне две минуты, – ответил Арчи. Подходя к машине, Мартин сказал: – Ты действительно справился за две минуты. Его рука опустилась Арчи на плечо и осторожно погладила его. Жест был совершенно не угрожающим – и неожиданным. Напоминавшим нечто, но совершенно забытое. Какие-то давние детские воспоминания, что ли. Как его трепали по голове, могли осторожно похлопать по плечу в знак поддержки или одобрения, тогда, еще в другом теле, и при этом другим – или память с ним играет в свои игры? Арчи терялся – что этот жест значит сейчас, он не до конца понимал, хотя предполагал. На его вопросительный взгляд Мартин пояснил: – У подавляющего большинства людей «собраться за две минуты» значит потратить на это не менее пятнадцати. У меня, если честно, тоже. Боюсь предположить: армейская выучка? Арчи усмехнулся и коротко кивнул. – Потрясающе. Какие войска? Или – это военная тайна? – игриво спросил Мартин. Арчи засмеялся, не фразе: она была глупой. Интонации. После таких настойчивых заигрываний даже у такого бревна как он все сомнения должны отпасть. С ним, с Арчи 1.1, действительно флиртовали. Более того. Мартин не скрывал, что находит его офигенно привлекательным молодым человеком, особенно после пары порций местной водки; офигенно возбуждающим собеседником – после четвертой порции его рука вовсю странствовала по бедру Арчи, а сам он подбирался ближе и ближе. И Арчи было любопытно: можно ограничиться экспериментом, а можно – просто получить удовольствие. В конце концов, он в отпуске. Он заслужил. Арт понял его намерение, гадский искин, желающий только добра своему хозяину и находящий высшее удовольствие в исполнении его желаний. Ладонь Мартина на колене Арчи воспринималась как-то непривычно остро, звуки стали чуть приглушенней, но голос Мартина доставлял значительно большее удовольствие, пусть это и были совершенно бестолковые слова. И казалось: он привлекателен. Подтянут, ухожен, доволен собой и миром; очевидно, опытен; кажется, щедр. Доволен собой и миром. Легкомысленен и поверхностен – тут к бабке не ходи, но они и не эксперимент по атомной физике проводить собираются. И зрение: то ли Арт развлекался, то ли Арчи так обрабатывал информацию: цвета стали выразительней, изображения объемней, невидимый спектр был скорректирован так, чтобы позволить Арчи наслаждаться изображением, а не изучать его. И, кажется, он был возбужден. «Арт, ты сволочь», – мимоходом подумал он. Был бы аватар Арта человеком, он бы мог гнусно захихикать. На радость Арчи, он радостно повилял хвостом. – Как ты смотришь на то, чтобы вызвать такси? – прошептал Мартин на ухо Арчи. – Хорошо, – отозвался он. – Пойдем. – А-а-а... – недоуменно протянул Мартин. Арчи многозначительно дотронулся пальцем до глаза, намекая на умные линзы. Мартин одобрительно кивнул головой, встал вслед за Арчи, обнял его, поцеловал в шею. – Я весь нетерпение, – прошептал он. Арчи обернулся, улыбнулся – оскалился, скорей, скрывая растерянность; Мартин воспользовался его движением, чтобы поцеловать, и это устроило Арчи, более того – было приятно. А затем Арчи сталкивался с бесконечными дилеммами: как далеко можно пойти в такси – общественный ведь транспорт, хотя Мартин, совершенно не смущаясь, запускал руки ему под одежду. Хорошо, что это было автоматическое такси. Что дальше делать, когда они вывалились из машины у дома Арчи – сразу в спальню или задуматься насчет каких-то формальностей. Хорошо, что и в этом случае Мартин решил все за него и принялся целовать прямо у крыльца. Арт не унимался, подбавлял в кровь гормонов – мог же, сволочь, регулировать их уровень, стимулировал и миоэлектронными импульсами, и Арчи хотел еще большего. Но до чего же все это было непривычно: Мартин, стягивавший с него брюки, становившийся перед ним на колени, восхищенно стонавший, казавшийся удивительно привлекательным; Арчи поднимал его, они вваливались в дом, и Мартин смотрел на него жадными глазами, глубоко дышал, говорил какие-то несусветные глупости, которые Арчи находил удивительно милыми. И еще одна дилемма: что дальше. Предполагалось, наверное – насколько Арчи знал, – что будет иметь место и сам половой акт? Хорошо, что Мартин снова решил все за него – надел Арчи презерватив, озаботился смазкой, улегся поудобней – подходи и бери. Но утром перед Арчи стояла дилемма, которую мог решить только он – пусть и с помощью Арта: Мартин еще спал, хотя времени было что-то около десяти утра. Будить его и приглашать к завтраку? Устроить романтический завтрак – кофе в постель? И если отнестись серьезно к оценке ситуации, то как просчитывать возможности? Какие вообще вероятности расценивать как значимые, и на какие обстоятельства обращать внимание? Как вести себя, черт побери? Арчи решил попытать счастья с романтическим жестом. Жутко нерациональным, если честно, вызывающим неловкость: гостя нужно будить, предлагать кофе, которого он может не хотеть, и с чего бы это считалось милым? Но Мартин был доволен – кажется, признал Арчи под хмыканье вредно скалившегося Арта. Он – Мартин – сладко зевал и потягивался, довольно улыбался, не открывая глаз, принимал чашку из рук Арта и совершенно не стремился их – руки – выпускать, лукаво щурился поверх ее краев и снова говорил – говорил – говорил ему комплименты. Это была занимательная неделя. Мартин перед тем, как сесть в машину к своим друзьям, долго стоял перед Арчи, молчал, смотрел в сторону. – Есть ли шанс, что мы еще встретимся? – наконец спросил он. Арчи опустил голову. – Едва ли, – тихо сказал он. Помолчав, решил добавить: – Меня могут отослать в бесконечную командировку на Марс. Мартин невесело усмехнулся, обхватил его за затылок, привлек к себе, поцеловал. – Жаль, – тихо сказал он. У него не возникло ни малейшего сомнения в том, что из себя представлял Арчи. Стоя перед зеркалом в ванной комнате, Арчи в который раз изучал свое отражение, пытаясь смотреть на него глазами Мартина – его друзей – Лурдес и Августа из дома номер 11, семьи из седьмого дома – других людей. Ничто во внешности не выделяло Арчи. В принципе, даже если руководствоваться субъективным критерием внешней привлекательности, он все равно был одним из многих. Мартин после очень плотного контакта не усомнился ни в чем, никто другой не задумался и не заподозрил чего-то ужасного. Арчи был одним из них, он вел себя пусть неловко, но вполне по-человечески. Подумаешь, опыта не хватает. Он – дело поправимое. Но сами ощущения от него были обычными, общение с ним – оценивалось как приятное. Мартин отослал ему пару сообщений, но он действительно был легкомысленным человеком – уже через две недели его профиль в соцсетях наполнили снимки с каким-то милым молодым человеком. Арчи искренне пожелал ему удачи и больше не вспоминал. Оказалось, что одиночество может быть приятным. Что Арчи выбрал замечательное место. Что жизнь неплоха. Что у него есть все основания считать себя обычным человеком. И в самом конце отпуска оказалось, что он еще и служащий хоть куда. Аронидес подписал приказ о его назначении в Марсианскую часть. И даже счел нужным поздравить с отличным прохождением предыдущей практики. Арчи перечитывал это сообщение раз тридцать и все равно возвращался к началу. Шесть недель отпуска – много. А три года на Марсе?